ТАТЬЯНА СОТНИКОВА (АННА БЕРСЕНЕВА)
МОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ ПО СРЕДАМ
№ 379
КОГДА УХОДИТ СТРАХ
Заглавная повесть в книге Ольги Хорн «Страх запаха» (Дюссельдорф: Fresh Verlag. 2026) с горестной убедительностью подтверждает: в СССР не было ни одного народа, жизнь которого не разрушала бы тоталитарная машина. Герои этой повести — российские немцы Поволжья, и главный среди них — Дед. Он успел надиктовать на магнитофон воспоминания о своей жизни — они-то и составляют основу повести. Причем основа эта так плотна и значительна, что рассказы, тоже входящие в книгу Ольги Хорн, при всей оригинальности авторского языка и мышления, при всей их новеллистично-неожиданной композиции, все-таки выглядят ее обрамлением.
Впрочем, Ольга Хорн и для повести нашла неожиданную форму тоже: история Деда, сумевшего переехать в Германию в 1970-е годы, переплетается в «Страхе запаха» с историей его Внука, современного молодого человека, живущего в Бонне.
«Необременительной обязанностью внуков в то время было иногда навещать Деда. Ездили по очереди, не особо охотно. Дед всегда рассказывал истории на своём непостижимом немецком. Этим рассказам не было конца. Он забывался и повторял одно и то же снова и снова, то добавляя новые подробности, то сокращая сюжеты до минимума. Внук слушал внимательно, но всё равно почти ничего не понимал».
Лишь после смерти Деда, уже слушая магнитофонные записи тех рассказов, Внук сознает, что не понимал его отнюдь не из-за странного языка, не вполне похожего на привычный немецкий. Разница между ними определялась не языком…
«Дед был практичен, умел жить. Он брал жизнь в свои руки, изо всех сил противился судьбе. Не сидел и не ждал, а действовал. Можно презирать принцип «дашь на дашь», но нельзя не восхищаться умением договориться с каждым и выйти из любой ситуации. Внук, несмотря на образованность и благополучное в целом положение, вертеться не умел. И учиться этому не желал. А может, не вопреки, а именно благодаря образованности и благополучию? Всегда готов был помочь, но сам помощи не просил, в трудную минуту полагался только на себя».
Это последнее качество Внука, собственно, не так уж отличается от того, что было присуще Деду. Однако в повседневной жизни каждого из них, описанной в повести, это сходство между ними исчезает. Дело, видимо, в том, что взгляд сквозь призму изменившегося времени преломляет человеческие качества так, что они становятся неузнаваемыми в новом их носителе.
«Семья была для Деда чем-то ценным. Обещания, данные на всю жизнь, воспринимались тогда всерьёз. Он боролся за семью, стоял за неё горой. Сегодня никто не желает ограничивать себя, собственная свобода превыше всего. Куда пропало желание заботиться не только о себе, но и о других? Каждый раз, когда Внук говорил о своих ценностях, ему просто не верили. Потому что не бывает такого. Хорошо зарабатываешь, руки из правильного места растут, готовить умеешь, любишь порядок и можешь навести его сам, занимаешься спортом, хочешь детей? Не бывает! Интересуешься квантовой физикой, информатикой, медициной, философией, думаешь об экологии? Не бывает! Слишком много интересов. Как много людей настораживается, если ты проявляешь к ним внимание или говоришь что-то приятное! Сразу возникают вопросы: «А чего он хочет? Чего добивается?» Все тут же напрягаются и встают в защитную позу. Доверие, любовь, романтика? Умерли. Изжили себя. Всё это очень красиво. Но всему этому нет здесь места. Нет. Места. Казалось бы: какая романтика, какая любовь у Деда? Ты кулачка, я кулак — вот и вся любовь. Но именно в этой простоте и кроется романтика. Увидеть человека, понять, что он — тот, кто тебе нужен».
Для Внука, ничем, в том числе прекрасными душевными качествами, в жизни не обойденного, романтика такого рода оказывается недосягаемой роскошью.
«Он делал всё по дому, когда был не на работе. Вот явный минус: работал он много и добросовестно, ему обязательно нужно всё делать как следует, всё доводить до конца. Какой он зануда, Господи! — думает о Внуке женщина, которую он любит. — Он молился вместе с ними перед едой. Ни в какого Бога, конечно, не верил, но понимал и уважал все их ритуалы. Был романтичным и приземлённым, наивным ребёнком и ответственным отцом. Он был воском в её руках. Она никогда ещё не встречала такого чувственного мужчину. Во время секса он выплескивал всё, что тщательно прятал в буднях. Это неимоверно заводило её. А запах! Сколько бы он ни курил, его волосы всегда пахли цитрусовыми. Но и с ним она ни в коем случае не могла протянуть дольше трёх лет. Её утомляли его заумные разговоры, ей надоело смеяться над его дурацкими шуточками, ей наскучила его постоянная забота и даже сострадание, её бесили его попытки во всем добраться до истины, его попытки воспитывать её детей. Пора было уходить».
И женщина уходит — по такой вот великой причине. Когда Внук пытается разделить их счет в банке, она не дает ему на это согласия: ей ведь трудно будет одной содержать троих своих детей, а новый ее мужчина не собирается это делать.
Услышав, как Внук объясняет, что это в общем-то резонно, его сестра буквально кричит:
«— В смысле? Дети не твои, жить с тобой она не будет — но ты должен содержать их всех?
— Она права частично. Не сможет она всё сама оплачивать. С её зарплатой это просто нереально. Это мои дети, моя семья, я не могу их просто так кинуть.
— Так, стоп! Очнись уже наконец! Мало того, что ты платил за всё, пока вы были вместе, причём не только дом и все остальные расходы на себя взял, но ещё и долги её брата, и её путешествия с любовником! Теперь она будет жить с другим, но всё ещё на твои деньги? Аллё! Я даже не знаю, как это назвать. Семейная наивность у нас всех, конечно, присутствует, но у тебя просто какая-то слепота, врождённая и неизлечимая!».
На таком вот этапе своей жизни Внук и слушает запись воспоминаний Деда. О чудесном поволжском фруктовом саде его отца-крестьянина, о том, как мама после смерти отца положила семейные деньги в банк и к восемнадцати годам ее сына, тогда четырехлетнего, на счете должно было оказаться достаточно, «чтоб купить самое богатое хозяйство из тех, что от Марксштадта до Шаффхаузена, а было там семнадцать или восемнадцать сёл — больших немецких деревень, богатых деревень… Так вот, хватило бы тех денег, которые бы накопились за это время, чтобы целое хозяйство купить. А когда мне было десять лет, пришла революция, пришёл Ленин и расстроил наши планы. Я стал нищим».
И обо всей Дедовой дальнейшей жизни, которая сто раз должна была закончиться в чудовищных условиях — в скотских ли вагонах, в которых раскулаченных немцев увозили с Поволжья, в трудовой ли армии, где их кормили вонючей водой с нечищеными кусками коровьей требухи и гнали на лесоповал, на котором люди мерли не как мухи, а гораздо проще…
«Как-то после войны, на Урале, поехал я на то место, куда мы тогда трупы вывозили. Хотел посмотреть, что там, есть ли захоронение какое. Приехал на велосипеде. А там лес и поле… целое поле подсолнухов. Подъехал я к нему, западное солнце светило в спину. Стою, а все подсолнухи на меня смотрят. И вдруг вижу, что на подсолнухах — лица людей, которых там зарыли. Я ж их почти всех знал. Ночью, когда грузили и отвозили, лиц не видел, но знал их почти всех. Бросил я тогда велосипед, сам упал на землю, лежал и долго плакал».
При всем этом Дед, каким его уже в Германии помнил Внук, был «несдающимся, упрямым, сохранившим веру и чувство юмора». И только узнавая его жизнь, Внук, не обладающий ни одним из этих качеств в их Дедовом виде, постепенно начинает смотреть на время, на людей и на себя его глазами. И тут он понимает, что именно передалось ему от Деда и как это косвенно, сложным путем, но со всей очевидностью корежит его собственную жизнь…
На такое понимание его наталкивает информация, с которой он знакомится в силу своих профессиональных занятий.
«Мыши, приученные бояться определенного запаха, передают память об этом запахе, а также связанный с ним страх не только детям, но и внукам. При этом ученые изолировали потомков от родителей, доказав таким образом, что речь идёт не о воспитании, не о социальной, а именно о биологической передаче путём химической модификации ДНК в сперме. Страх запаха остался в третьем поколении мышей».
Здесь можно было бы ожидать, что в награду за эту догадку жизнь наконец подарит Внуку настоящую любовь. И действительно, у него появляется новая женщина, прелестная, легкая и, похоже, любящая. Однако его награда будет заключаться в другом…
Однажды, приехав к нему, эта прелестная женщина начинает рассказывать, что у нее появился мужчина, отношения с которым складываются так сложно и маняще… Надо полагать, уже изучив характер Внука, она ожидает от него сочувствия, и еще совсем недавно, можно не сомневаться, получила бы таковое.
«— Габи, ты помнишь, о чём мы с тобой в прошлый раз разговаривали? — тихо спросил он.
Она задумалась, потом шёпотом спросила:
— О чём?
— Об операции. Коррекция зрения. Ты предложила приехать и помочь.
— Прости, я…
— Нет, это ты меня прости. Я уверен, ты справишься со всем сама. Ты умница. И сильная. А мне сейчас нужно позаботиться о себе».
Все-таки не зря, когда Внук был подростком, про него говорили «упрямый, как Дед!». Неизвестно, упрямством ли продиктован этот его ответ Габи спустя десятилетия. Но, похоже, страх запаха наконец вышиблен из его генов, и вся огромная Дедова жизнь, определяемая не только и не столько тяжестью обстоятельств, сколько ясностью ума и твердостью характера, — наконец становится для него не странной областью непонятного, а опорой в его собственной жизни.
