ТАТЬЯНА СОТНИКОВА (АННА БЕРСЕНЕВА)
МОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ ПО СРЕДАМ
№ 377
КНИГУ ЖИЗНИ ПИШУТ ПОЭТЫ
В недавнем интервью знаменитый режиссер Павел Павликовский сказал: «Современность слишком запутанна, до конца понять, что происходит вокруг нас, мы не в состоянии. Я точно с этим не справляюсь. Ох, почитать бы умную книгу о том, что сейчас творится в мире, написанную лет эдак через двадцать…». В только что изданном и сразу переведенном (блестяще!) на русский язык романе британского писателя Иэна Макьюэна «Что мы можем знать» (Дюссельдорф: Fresh Verlag. 2026. Перевод с английского Владимира Бабкова) это желание исполнено.
В этом романе повествователь, английский университетский преподаватель Том Меткаф, живет в XXII веке, спустя сто с лишним лет после того как произошла история, о которой он рассказывает и которую исследует как литературовед и историк культуры. Что представляет собой современный ему мир, Том на протяжении романа сообщает максимально подробно:
«Самое главное — ядерная политика середины двадцать первого века и роковая концепция ограниченной ядерной войны, потом сбой управления российской межконтинентальной ракетой, запущенной по югу США, она падает в Атлантику, после чего на Европу, Западную Африку и побережье Северной Америки обрушиваются гигантские цунами, возникают подозрения, что этот страшный взрыв был спланирован, требующие мести патриоты оказывают политическое давление, кризис развивается, и наконец люди в панике заключают мир… Мы (преподаватели — студентам. — Т.С.) рассказали, как появились новые внутренние моря и как они росли вместе с количеством атмосферных осадков. Земля под ними сжималась и оседала, так что они не усыхали путем естественного дренажа, а сохраняли стабильность, как ледниковые озера. Исчезли десятки крупных городов (мы показали старые фотографии Глазго, Нью-Йорка и Лагоса), не говоря уж о мелких. Глобальная экономика и системы сбыта рухнули. Рынки и сообщества стали изолированными и самодостаточными, как в раннем средневековье. Уцелевшие научные институты, банки данных и семян, музеи, библиотеки и университеты перебрались в холмы и горы. База знаний и коллективная память в основном сохранились, так же как и интернет, позднее поддерживаемый Нигерией — о ее расцвете мы тоже рассказали. Тяжелой промышленности и использованию ископаемого топлива пришел конец. После обмена ядерными ударами на Ближнем Востоке в верхние слои атмосферы поднялись облака так называемой «военной пыли», и средняя глобальная температура снизилась. К тому времени, как поверженная Германия вошла в состав Великой России, население Земли из-за цунами, войн, голода и эпидемий сократилось до без малого четырех миллиардов. На фоне столь грандиозных бедствий мировая литература произвела на свет образчики самых горестных сетований, самой пронзительной ностальгии и самого красноречивого гнева — и все эти шедевры, пообещали мы, нам предстоит изучить вместе. Мы в своей стране живем на островах, и нам еще повезло, что наш длиной в тридцать восемь миль. Другие гораздо меньше. В культуре дело обстоит так же, как в биологии. Все мы думаем одно и то же. Все мы примерно одного и того же светло-коричневого цвета. Нам не хватает разнообразия! Нет борьбы идей и стилей жизни, или понимания жизни, нет противодействия замшелым догмам, согласно которым мы живем, нет ничего радикально нового и интересного, способного бросить нам вызов и подвигнуть нас на открытия».
Одним словом, постапокалипсис как он есть. Однако по мере чтения романа выясняется, что постапокалипсис оказался совсем не таким страшным, как это представлялось людям начала XXI века. Почему это так, тоже рассказывается подробно, и тоже постепенно — на протяжении всего романа.
«Наши главные музеи и библиотеки перебрались на возвышенности, где им уже ничто не грозит. Все, что когда-либо попадало в интернет, теперь централизованно хранится в Новом Лагосе и отлично каталогизировано. Если прошлое и не раздавило нас, то как минимум до смерти напугало. Наше главное достижение — отказ от войн. Наши моря стали чище и в них возвращается жизнь, а наши острова выглядят на солнце зелеными и приятными. В этом нет нашей заслуги. Это результат коллапса цивилизации. Стоит людям убраться с дороги, как весь остальной живой мир начинает потихоньку возвращаться на покинутые рубежи и процветать. Наступила не та ядерная зима, которую некогда предсказывали ученые, поскольку местные войны не переросли во всеобщую. За пять лет средняя глобальная температура упала почти на два градуса и не поднималась затем еще довольно долго. Были и другие небольшие войны, отвлекавшие внимание. Ошеломленные люди понемногу осознали, что у них появилась «климатическая альтернатива». Это произошло после очередной катастрофы — Наводнения 2042 года. Давно ожидаемая война между Россией и Западом началась с еще одного превентивного удара. Воды, загнанные в устья рек, и последующие страшные шторма навсегда похоронили под собой Лагос, Лондон, Роттердам, Гамбург и бо́льшую часть Парижа. В результате ответных атак Россия лишилась Петербурга, затем международная дипломатия взяла свое. Список исчезнувших городов велик. Погибло более двухсот миллионов. Британия стала архипелагом, ее население сократилось вдвое. Однако ни один из обменов ядерными ударами в двадцать первом веке не привел к мировой войне и истреблению всего человечества. Этим можно утешаться. В конце концов, мы оказались не такими уж безрассудными. В нынешние времена от поколения к поколению почти ничего не меняется, для нас это привычно. Мы приближаемся к стабильности домодернистской эпохи, когда дети могли смело предполагать, что их жизнь окажется похожей на жизнь их родителей и дедушек с бабушками. Наша относительная изоляция обеспечила нам покой, который отдельные чудаки вроде меня считают застоем. Мы не в силах представить себе, каково было жить сто лет назад — в вихре ускоряющихся перемен, порождаемых бурным развитием технологий. Людей ослепляла сама скорость потока событий. Они не успевали сообразить, как извлечь из своих невзгод даже очевидные преимущества».
В общем, европейское человечество, точнее, его выжившая и сумевшая размножиться часть, недурно обустроилось. Жизнь скучная, еда убогая, развлечения тоже, однако не только ядерная зима не наступила, но и тоталитаризм не царит на континенте. В Америке, правда, бушуют гражданские войны, туда даже ездить опасно, но прагматичные современники и не рвутся куда-либо ездить.
Все это описано Иэном Макьюэном так буднично, что вызывает даже облегчение. Как будничным выглядит и то, что университетский профессор Меткаф может посвящать свои труды и дни преподаванию истории литературы студентам, которым вообще-то осточертели разговоры о далеких предках: они считают этих древних темными, бессовестными, агрессивными, плохо соображавшими (иначе нашли бы для себя «более полезное занятие, чем копить деньги и затевать войны») и в общем заслужившими «многомиллионные потери, которые понесли по своей вине».
Но кроме преподавательской деятельности, не очень-то любимой, хотя и дающей скромные средства к существованию, Меткаф со всей исследовательской и человеческой страстью пытается разгадать загадку одного октябрьского вечера 2014 года. В тот вечер гости собрались в идиллической английской деревне в доме великого поэта Фрэнсиса Бланди (его творчество сравнивали с творчеством Т.С. Элиота) для празднования дня рождения его жены. Поэт преподнес ей специально к этому вечеру написанную поэму «Корона для Вивиен». Прочитав ее собравшимся и вручив жене рукописный свиток, он сообщил, что это единственный экземпляр, нет даже черновиков. Почему Вивиен не опубликовала поэму после смерти мужа, неизвестно. Куда подевался свиток — тоже. Но в романе эта загадка выглядит куда менее захватывающей, чем то, почему после целого века страшных катаклизмов исчезнувшая поэма, о содержании которой можно судить лишь косвенно, вызывает такой острый интерес у исследователя Меткафа.
И если вдуматься, роман Макьюэна посвящен не постапокалиптическому существованию человечества — его описанию автор отводит не так уж много места, — а загадке поэзии как загадке жизни.
Характеристики поэмы, данные гостями вечера у Бланди, выглядят довольно банальными. Одна из присутствующих, например, полагает, что она была «чудесной музыкой слов, гимном взаимопониманию в любви и воспеванием изобильной природы», за которой чувствуется смерть, а также обвинением тем, кто «поджаривает природу на медленном огне». Ну не банально ли это?
Поэзия как предвиденье будущего? Это могло бы быть объяснением интереса к «Короне для Вивиен», если бы будущее, предсказанное в ней («она прославляла любовь — к людям, ко всему живому — и предсказывала ее победу над разрушительными силами, которые слепы к земной красоте и ценят лишь власть и деньги»), так разительно не отличалось от реальности, свидетелем которой является Меткаф и его современники. Героиня поэмы, кстати, считала своего великого супруга раздражающе глупым вследствие его безаппеляционности и самомнения.
Разгадкой интереса, вероятно, является то, что однажды, еще до вечера у Бланди и не в связи с ним, упоминала одна писательница, посредственная в своих литературных изысках: «книгу жизни пишут поэты».
И Том Меткаф надеется, что магический кристалл поэмы Бланди поможет ему прочитать эту книгу жизни прошлого, полного буйной энергии, противоречивого, странного, навсегда исчезнувшего, «которое отсюда выглядит цельным и драгоценным — эпохой, когда основные проблемы человечества еще можно было решить. Когда слишком немногие понимали, насколько чудесны их миры, естественный и рукотворный».
Вот он размышляет:
«Какая гениальная изобретательность и какая тупая алчность! Какая музыка, какое безвкусное искусство, какие дикие выходки и чувство юмора: лететь за две тысячи миль ради недельного отдыха; строить дома, упирающиеся в облака; переводить древние леса на бумагу для вытирания своей задницы! Но они же расшифровали человеческий геном, придумали интернет, заложили основы развития ИИ и запустили в космос, за миллион миль от Земли, прекрасный золотой телескоп. А кроме того, конечно — стоит ли повторять? — они целыми десятилетиями изумленно глядели, как набирает ход Деструкция и множатся запасы оружия, и почти ничего не делали, хотя понимали, что сулит им грядущее и что от них требуется. Какая свобода и безрассудство, какая пугающая твердолобость! Они были гениальны в своей скаредности, невообразимо драчливы и капризны, равно готовы умереть как за плохие, так и за хорошие идеи».
Меткаф из тех людей, для которых цветущая сложность жизни — не пустая фраза. Как ни удивительно, но такие люди, и в XXI веке бывшие редкими, не исчезли, по Макьюэну, и в ровную, скучную постапокалиптическую эпоху.
Том Меткаф все-таки разгадает загадку исчезнувшей поэмы. Любая разгадка разочаровывает, иногда ошеломляюще разочаровывает, и эта не станет исключением. Но никакое разочарование не изменит состав романа «Что мы можем знать» — гимна сложному поиску неочевидного. На это человек будет способен вечно.
