ТАТЬЯНА СОТНИКОВА (АННА БЕРСЕНЕВА)
МОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ ПО СРЕДАМ
№ 376
ПРОНЗИТЕЛЬНЫЙ ЭПОС
Книга Натальи Илишкиной «Мирэ. Дальневосточный роман» (М.: АСТ. Редакция Елены Шубиной. 2026) не только предстает масштабным художественным произведением, но и заново подсвечивает недавний, 2023 года, литературный дебют этого автора. В первом романе Натальи Илишкиной «Улан Далай. Степная сага» шла речь о бузавах — донских калмыках-казаках, по которым тоталитарное советское государство прошло катком, лишь чудом не уничтожив всех главных героев так же, как уничтожило многих их соплеменников. Герои нового романа — дальневосточные корейцы, и, как понятно каждому, кто знаком с историей СССР, это государство не пощадило и их.
Каждый из двух этих романов представляет собою трагический эпос.
Но если в «Улан Далай» при наличии проработанного сюжета все же превалировала эпичность документальная, то в «Мирэ» художественная составляющая выражена так отчетливо, что даже скрупулезная работа автора с документами времени — а их для создания такого романа должно быть проработано столько, что это вызывает огромное уважение, — ее не затмевает.
Само мышление кореянки Мирэ, которая после захвата ее страны японцами вынуждена, как и многие корейцы, искать спасения на территории России-СССР, прописано с тонким своеобразием. И вследствие этого внешний мир, увиденный ее глазами, предстает необычным, причудливым.
«Наступил июнь. На далекой родине — время праздника Тано, радостное и солнечное послепосевное веселье. А здесь над городом нависла соленая хмарь, как будто морской ветер заколдовали и обездвижили. Лишь на рассвете первые лучи встающего солнца рассеянно скользили по окнам домов, а потом намертво вязли в грязно-серых облаках».
«Уже наступило халло, время холодных рос, и двор был засыпан листьями: желтыми узенькими, ивы, и багряными разлапистыми, клена, они словно пытались поймать своими растопыренными ладонями маленьких желтых рыбок».
Мирэ обладает не только способностью к тонкому миросозерцанию, но и ясным проницательным умом. Когда ее муж, воевавший в рядах дальневосточных партизан-коммунистов, возвращается домой, она замечает:
«Женщина у него в разлуке была, тут же поняла Мирэ. И не какая-нибудь случайная кисэн. И не телом его привлекла. Не только телом. Тем, чего у Мирэ не было. Единомыслием. Наверно, в зрачках соперницы был тот же сумасшедший огонек, что иногда пугал Мирэ в глазах мужа. И они слились в один пожар. Сокрушающий. Мирэ так не умеет. Не чувствует. Не понимает. Боится пожара… И тут ей пришло в голову, что революции устраивают неублаженные духи — входят в людей и движут ими. Может, и в ее мужа вошел дух?».
В сознании Мирэ гармонично уживаются корейские духи, православный бог Есу и новые боги — советские вожди. К каждому из них она способна мистическим образом обратиться за советом и защитой — так устроена ее натура. Мирэ воспринимает сверхъестественное как естественную составляющую жизни. Она совершенно спокойно сознает это, например, по отношению к шаманке Танчон, у которой многому научилась.
«Путь через горы был неблизким и нелегким. Остаться незаметной и для корейских партизан, и для японских солдат, за партизанами гонявшихся, — задача непростая. Но Танчон справилась — держала всех четверых невидимыми для окружающих. Оплошала, когда оказались уже на русской территории, — не знала, что тут промышляют бандиты-хунхузы. Успела только себя скрыть из картины явленного мира. Магические предметы и корзинку, где обитал дух бабушки, она всегда носила сама и никому не давала к ним прикасаться, и они тоже уцелели. Проводников же хунхузы убили, а дочь и пожитки забрали с собой».
Но если попытаться определить главную черту натуры Мирэ, то, пожалуй, это будет кротость. Или, может быть, правильнее назвать ее приимчивостью? Во всяком случае, она предстает как качество природное и опирается на вековое корейское мировоззрение и воспитание. Отношения с мужем, с детьми (их у Мирэ семеро, один сын и шесть дочерей), с начальством, с соседями, с родственниками, отношение к работе (трудолюбие настолько органичное, что даже не осознаваемое), к духам предков… Все это описано в романе Натальи Илишкиной с просто-таки филигранными и очень живыми подробностями.
Вот во время жизни в Хабаровске Мирэ отправляется в лес, чтобы просить дух покойного отца о защите своей семьи, и размышляет, чем, накрывая стол для духа, сможет заменить необходимые традиционные блюда.
«Вместо мяса будет рыба, надо только вытащить все кости, кости — символ препятствий. Круглые лепешки сделает из ячменя, растолчет его тщательно. Вместо лапши — длинные стрелки сушеного майского папоротника. Имбирь и кедровые орешки у Мирэ были запасены с осени для сикхэ — сладкого напитка. Суп она ставить не будет, хоть он означает долголетие, — запах привлечет лишнее внимание. Только вареные морковь и репу. Репу на всякий случай порежет, репа круглая, как бы не укатилась, не закатилось бы счастье семьи. А пельмени манду она сделает с начинкой из картошки — пусть дух отца попробует новый вкус! Итого получалось шесть блюд вместо положенных двенадцати, но шесть блюд — это всё, что Мирэ могла себе нынче позволить».
Так же подробно представлены политические обстоятельства, в которых приходится жить Мирэ с мужем, учителем Кимом, убежденным коммунистом.
«28 марта 1928 года стало известно о запрете хранить и носить корейскую национальную одежду, объявленную символом феодального прошлого. За первое нарушение полагался штраф в 15 рублей, за повторное — три месяца принудительных работ. 12 апреля комитет по делам национальных меньшинств Дальисполкома постановил запретить разговоры на корейском языке в учреждениях, на рынках, в местах скопления рабочих. Виновные подвергались штрафу в 25 рублей или принудительным работам до десяти дней».
Придет время, когда эти «обстоятельства» уничтожат благополучие, которое Мирэ умудрялась выстраивать для своей семьи в таких условиях, которые менее стойкой и не столь кроткой женщиной воспринимались бы как совершенно для жизни непригодные. Мирэ же оценивала их иначе, потому что ей было с чем сравнивать.
«Да, для девочек Мирэ Дальневосточный край и впрямь был родиной, другой родины они не знали. И детство у них было золотым по сравнению с их сверстницами-кореянками. Они никогда не голодали, всегда были одеты и обуты, их никто никогда не попрекал тем, что родились девочками, не бил, они не знали тяжелого крестьянского труда и учились в одной из лучших школ города наравне с мальчиками, даже опережая их в оценках».
Как и ее муж, как и ее народ, Мирэ готова принять любые тяготы и любые правила нормальной жизни. Но что делать, когда эти правила то и дело меняются, и невозможно уловить в этих переменах разумный смысл?
«Будь у Мирэ возможность сделать алтарь и каждый день молить предков и богов о наставлениях и защите, ей было бы много легче. Но в этой стране, в этой северной холодной земле, поклоняться разрешалось только товарищу Сталину. Да еще Политбюро — но оно было таким изменчивым, таким неустойчивым!».
Наталья Илишкина так глубоко погружает читателя в сознание Мирэ и через призму ее сознания — в сознание ее мужа, детей, родственников, что разрушение мира этих чистых сердцем людей воспринимается как удар в собственное сердце. Кажется, никакое людоедство советской власти уже не может удивить после всего, что известно о ее деяниях, но то, что она сделала с дальневосточными корейцами, с кроткой, разумной, трудолюбивой Мирэ и горячо ею любимой семьей… Автор делает это преступление таким очевидным, что никаких дополнительных доказательств не требуется.
Наталья Илишкина написала пронзительный эпос. Ее «Мирэ» останется в истории русской литературы так же, как преступление против дальневосточных корейцев останется в русской истории.
