ТАТЬЯНА СОТНИКОВА (АННА БЕРСЕНЕВА)
МОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ ПО СРЕДАМ
№ 372
ЗА ЛЕНТОЧКОЙ
Публикация Дмитрием Глуховским его нового романа «Регистрация» (Глуховский. 2026) сразу же вызвала бурную реакцию соотечественников писателя. Главным образом, конечно, соотечественников, проживающих вне России. В России о тексте террориста-экстремиста, что вполне понятно, не решился написать почти никто, разве только очень осторожно и в закрытых аккаунтах своих соцсетей. Реакция в основном негативная, причем среди российских оппозиционных политических деятелей и публичных, если их можно так назвать, интеллектуалов — особенно. И это тоже вполне понятно: почти все они надсадно демонстрируют свою любовь к российскому народу и свое активное участие в его жизни. А Глуховский ничего такого не демонстрирует.
Но это не помешало, а только помогло ему сделать российское народное сознание таким зримым, что от этого становится не по себе каждому, кто либо не хочет признавать очевидного (это о тех, кто наблюдает или наблюдал это сознание вблизи), либо не может себе представить подобного (это о тех, кто вблизи с этим сознанием никогда не сталкивался).
Удивительно (или не удивительно), но живущие в России люди, однозначно настроенные против путинской власти, на пятом году захватнической войны вот именно не хотят признавать очевидного. У них до сих пор в ходу аргумент «да в России большинство против войны, среди моих знакомых нет ни одного за!», и невозможно объяснить, что знакомых мы выбираем по себе, так что удивляться их антивоенности не надо. А надо выглянуть за пределы своего небольшого круга и увидеть бескрайнее море.
Именно это и сделал Дмитрий Глуховский; не трудно предположить, что сторонников Путина и войны среди его знакомых тоже не много. Можно было бы поддакнуть тем московским — в настоящем и недавнем прошлом — эстетам, которые через губу высказывают претензию, что для них он не открыл своим романом ничего нового. Разве мы не знаем из сообщений в медиа, что матери сами приводят в военкоматы своих сыновей, чтобы те подписали контракт и обеспечили таким образом родителям возможность взять квартиру в ипотеку? Что молодые женщины готовы прямо в госпиталях, буквально у смертного одра своих женихов-контрактников, к которым не испытывают никаких чувств, заключить с ними брак, чтобы ипотеку могли получить уже они, а не родители? Что в тех же госпиталях доблестные российские воины объясняют, как в «Регистрации», почему после излечения хотят вернуться «за ленточку», а не домой: «Ну а хуль тут делать-то? Тут нету ни хуя и делать не хуй»?
Дмитрий Глуховский написал именно об этом. Точнее будет сказать, что именно на этом строится сюжет его романа. Молодая женщина Ульяна, узнав, что она беременна от своего почти случайного кавалера Сашки, который находится в подмосковном госпитале с тяжелым ранением, срочно едет к нему из Вологды, чтобы успеть зарегистрировать брак, прежде чем к сыночку явится змеюка-мамаша и отговорит его жениться. Мамаша мчится туда же, надеясь опередить подлюку-невестку.
Есть во всем этом какое-то открытие? Да нет, конечно, лишь констатация того, что уже общеизвестно. Не общеизвестное же проступает сквозь сюжет — повествовательной манерой, художественной формой, которую не желают признавать у Глуховского те читатели, которым на самом деле не нравится не форма его романа, а вот именно констатация фактов, которые им неприятны. Как будто факты такого рода могут быть приятны кому бы то ни было!
«Холеный ведущий расхаживал по студии на фоне огромного панорамного экрана, который показывал изъеденную и расковырянную украинскую землю глазами не то птицы, не то бога».
«Госпиталь был безразмерный: корпуса-корпуса, коридоры-коридоры, палаты-палаты. И весь он был забит странными людьми. Ульяна в детстве такое видела, когда соседские пацаны муравейник залили бензином и подожгли – и вот те охуевшие погорелые муравьи, которые случайно выжили и не знали, что теперь с этим делать, были на здешних пациентов чем-то похожи».
Автор отчасти подменяет сознание Ульяны собственным сознанием, но делает это виртуозно — не фальсифицируя его, а облекая в слова то, для чего реальная Ульяна найти выразительные слова, вероятно, не смогла бы. Он влезает в голову героине, и это дает ему возможность предоставить ей свой, так сказать, словарный запас — но не свое мышление.
Мыслит Ульяна вполне самостоятельно. То, чем она обладает, не назовешь умом — это сообразительность, присущая самым широким кругам российского населения. Мгновенно оценить ситуацию, оценить свои силы, быстро и точно выбрать единственное решение, которое ты в силах осуществить себе на пользу. И не остановиться для его осуществления ни перед чем. Вообще ни перед чем.
Такое сознание, по сути своей даже не аморальное, а имморальное, хотя и отягощенное ошметками моральных норм, которые в него пытались впихнуть в детстве те или иные люди, обязательно найдет логическое обоснование для действий своего носителя. И Ульяна, разумеется, находит обоснование для того, что она вцепилась в умирающего Сашку мертвой — в буквальном смысле слова — хваткой. В поверхностном смысле и искать особо не надо: вот он, плод величиной со сливу, виден на УЗИ, которое срочно пришлось сделать, чтобы доказать беременность. Но в глубинном-то смысле она прекрасно понимает, что ребенок этот сам по себе ей совершенно не нужен. Поэтому ей требуются какие-то еще, железобетонные обоснования для своих действий. И тут Ульяне на помощь приходит российское государство. Ее государство.
Подступ к этому происходит по дороге из Вологды в Москву — когда в поезде к ней начинают приставать «герои-фронтовики» на взводе и она понимает, что ни один человек не станет с ними связываться, чтобы вступиться за нее. Ульяна уже готовится к любому исходу, и тут ее осеняет… Она сообщает, что едет к такому же, как они, — и их отношение к ней вдруг меняется: они принимают ее как свою и вместо того чтобы изнасиловать, «по-доброму» напутствуют.
«Она всю лихость у этих парней забрала себе. Чувствовала, что ее распирает. Все волоски на ней дыбом стояли. По рукам такое электрическое напряжение шло, казалось, можно пальцами лампочку взять на двести двадцать ватт – она загорится. Хотелось закричать или запеть, на хуй их вдогонку послать и дверью хлопнуть. Необыкновенное это было чувство. Такое, что она приказала составу на десять тысяч тонн остановиться, и он послушно встал. Что она зашла в кабину машиниста, встала там у пульта, нажала все кнопки, и поезд понес ее туда, куда ей было нужно. И что, если теперь выйдет какая сука на пути и будет пытаться махать руками, чтобы Ульяну задержать, то тысячи стальных тонн, во главе которых Ульяна теперь стояла, сметут и эту, и любую другую тварь, а Ульяна в тепловозной рубке даже ничего не почувствует».
Это первый подход Ульяны к тому, чтобы приобщиться к внешней силе, которая даст ей право на всё. Второй произойдет, когда она напишет в ФСБ донос на людей, посмевших встать у нее на пути.
«Сила: вот что она чувствовала. Силой наливались, свинцом, руки и ноги. Никакой ветер больше не мог ее подвинуть с места. Была она никем, и все ее через хуй швыряли, а теперь она становилась кем-то. Теперь она могла спрятаться за государством, за каменным великаном, и не просто за ним спрятаться, а вскарабкаться ему на плечо и в ухо ему сказать: вот этого – в порошок сотри, как таракана его пяткой размажь, чтоб одно мокрое место осталось. И вот этого. И вот этого. И великан сейчас ее послушается, и сотрет, и раздавит. Всю жизнь Ульяна ощущала себя говном, пушинкой, пустым местом – потому что не знала этого секрета. Секрета, как человеком стать. Сила на земле валялась, надо было просто нагнуться, подобрать. Можно было и дядю Максима в бараний рог скрутить, и Кирюшу, и любого всякого вообще. Захватило Ульяну злое озорство. Всемогущество».
Теперь и по телевизору ей уже показывают не изъеденную и расковырянную украинскую землю, а нечто совсем другое.
«Какой-то горячий зуд, зудящая энергия передалась оттуда Ульяне, выплеснулась из ящика и омыла ее, оживила ее обратно. Это было хорошо, оказывается, слушать; там такие слова говорили, которые Ульяне стали после госпиталя полезны. Они были как бинты, как костыли, как обезбол. Как сто грамм залпом. Чтобы не ныло, Ульяне надо было глобально понять: зачем; и эти ответы ей сейчас как раз были в тему. Зачем и Сашка, зачем и она сама».
Зря советует ей теперь московский дядя Максим, уверенный, что всякий нормальный человек мыслит так же, как он, то есть ненавидит путинскую власть и войну, — зря он советует ей почитать нормальные медиа. Ульяна читает и видит в них только одно: клевету на родную страну, поддакивание проклятым пиндосам, которые ее родную страну хотят захватить. Разбитые дома в Украине? Так это же они нас начали бомбить, они на нас первыми напали! Мы на них напали? Ага, так я вам и поверила! Это вы нашу страну ненавидите, потому и клевещете на нее.
Она нашла для себя опору, и нет такой силы, которая заставила бы ее от этой надежной опоры отказаться.
А вот на то, чтобы пошатнулись убеждения тех людей, которые считали их незыблемыми — о преступности войны против Украины, преступности путинской диктатуры, — для этого силы найдутся. Точнее, силы для этого искать не надо — достаточно просто жить в стране, которая ведет преступную войну. Собственно, убеждения-то и не меняются, но если ты не хочешь сидеть в тюрьме, а хочешь жить, и жить так, как привык, то тебе приходится идти на компромиссы. Как Ульяниной московской тете Марине, жене дяди Максима, по работе приходится не только организовывать городские мероприятия, которые направлены на презентацию Москвы как лучшего города мира, но и добавлять в эти мероприятия прославление героев СВО. Ну совсем немножко… А куда денешься? Никуда не денешься. Но нормальный человек — а Марина и Максим нормальные люди — не может, хотя бы и инстинктивно, неосознанно не искать оправдания своим действиям, которые осознаются ими как постыдные. И вот уже Марина говорит, что не все так однозначно с этой войной, Белгород-то тоже бомбят, а ведь белгородские дети не виноваты так же, как и украинские… А что, виноваты, что ли? И вот уже бессмысленно указывать ей на подмену понятий…
Все персонажи «Регистрации», к какому бы социальному слою они ни принадлежали, какие бы убеждения ни имели, объединены страной, в которой живут. В этом смысле все они находятся «за ленточкой». Приятно или неприятно сознавать это российским читателям, но это факт, не зависящий от чьего бы то ни было к нему отношения. Что, правда, не уравнивает ту мать, которая отвела своего сына в военкомат, чтобы он подписал контракт на убийства, с той, которая спрятала своего от мобилизации. У одной вина, у другой беда, но жизнь «за ленточкой» калечит обеих.
Что Дмитрий Глуховский берет основные паттерны российской войны против Украины, российского общества времен этой войны и показывает их в своем романе, — это очевидно. И это вполне могло бы сделать его роман схематичным, как сделал такой прием схематичными многие романы на актуальные общественные темы. Но Глуховского выручает сильная драматургическая составляющая текста. Не предназначенность для экранизации, как уже успели написать те же читатели, которые сообщили граду и миру (безусловно, нуждавшимся в их знаниях), что это мог бы быть хороший сценарий, а роман так себе, — но сильное напряжение, которое в нем заложено. Что это такое, учат на курсах по сценарному мастерству, но как это достигается, тем более в прозе, не научит никто.
Способность создавать драматургическое напряжение — одна из составляющих писательского таланта, и талант Дмитрия Глуховского явно ее в себе содержит. Именно поэтому читатель, никогда не имевший дела с людьми того социального слоя, к которому принадлежат вологодские мать и невеста из «Регистрации», не отрываясь следит за их соревнованием за ипотеку над госпитальной койкой.
Подобное же превращение примет бытовой жизни в образ времени происходило когда-то в повести Юрия Трифонова «Обмен». Там этот образ создавался за счет других художественных приемов, но так же прямолинейно, так же в лоб. Стал ли из-за этого трифоновский «Обмен» схематичным? Нет. Почему? Вероятно, есть в жизни вещи, которые в искусстве достаточно только уловить и выразительно показать — они обладают собственной эмоциональной силой.
Дмитрий Глуховский именно это и сделал — через драматургически безупречную историю показал российского человека времен войны.
Когда-нибудь сольется в одну череда газетных историй о нищих парнях, которые пошли убивать в чужую страну, чтобы заработать на ипотеку. И бесчисленные истории матерей, отправивших своих сыновей убивать за деньги. И истории невест, готовых вырвать своих не любимых женихов из реанимации, чтобы те за миг до смерти успели обеспечить их убогое будущее, — тоже сольются в одну историю.
И это будет именно та история, которую Дмитрий Глуховский зарегистрировал в своем романе.
