№ 363

ТАТЬЯНА СОТНИКОВА (АННА БЕРСЕНЕВА)

МОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ ПО СРЕДАМ

№ 363

ВЫРВАННАЯ СТРАНИЦА ВСЕМИРНОЙ ИСТОРИИ

Автофикшн — излюбленный жанр начинающих писателей. И очень трудно бывает объяснить, почему не всякое описание повседневных событий собственной жизни выглядит значительным. Книга Алисы Кусти «Dendrarium. Пять садов заключенного Дегтярёва. Белград: shell(f) publishing; М.: Individuum. 2026) написана в этом жанре так, что ее значительность не вызывает сомнений.

Жанр, впрочем, распознается не сразу. Книга начинается историей отнюдь не автофикциональной. Герой этой истории — петербургский ботаник Владимир Дегтярев, расстрелянный в 1938 году в Казахстане по, как не трудно догадаться, полностью сфабрикованному делу иностранного агента.

Агентом он, кстати, действительно был — петроградского Ботанического сада; существовала до революции такая должность. После же революции, в 1920-е годы, Дегтярев запомнился в Ленинграде тем, что ездил по городу на коне в красной рубахе и в меховых штанах ковбоя. Добавить к этому вставной глаз (следствие несчастного случая в раннем детстве), из-за которого казалось, что его обладатель смотрит мимо своего собеседника, — и образ хармсовского персонажа готов. Впоследствии о том, что эксцентричность — не показной трюк, а натура Владимира Дегтярева, свидетельствовал его облик в Соловецком лагере (там его запомнили Солженицын и Лихачев): Дегтярев, создавший на Соловках дендрарий, отказывался ходить в административный центр лагеря пешком и добился, чтобы ему выдали козла, на котором он ездил верхом в неизменной своей красной рубахе.

Но превратить повествование о жизни этого человека в историю чудака было бы неверно и несправедливо. Алиса Кусти и не стремится это делать.

«В какой-то момент я перестала видеть в нем просто натуралиста, — пишет автор. — Он — коллекционер, странствующий в поисках смысла. Той самой копейки, без которой, как он писал, не складывается рубль; вырванной порывом времени страницы, без которой книга всемирной истории всегда будет неполной. <…> Его стремления и поступки были своеобразны, жизненный путь — исключителен. Он выделялся ярким пятном… Ни одной вполне достоверной даты. Ничего из рассказанного им не было записано под свежим впечатлением. Не были заданы вопросы, которые помогли бы полнее узнать события его жизни и лучше его самого».

Странствия Владимира Дергтярева, ботаника, выросшего в дворянской семье скрипача и пианистки, начались в молодости, когда он отправился в Южную Америку собирать растения и семена для Императорского Санкт-Петербургского ботанического сада. Все, что известно об этом четырехлетнем путешествии, свидетельствует как о его фееричности, так и об основательной научной подоплеке. «Импульс его странствию дала книга Д’Орбиньи, и это вполне привычный старт для искателей приключений того времени, — пишет Алиса Кусти. — Еще одна особенность его путешествия — множество ролей, как у настоящего globe trotter, но без привязки к одному амплуа. Дегтярёв зарисовывает архитектуру, ведет палеонтологические исследования, собирает фольклор и выступает этнографом».

И в конце концов возвращается в Ленинград 1922 года после тяжелого возвратного тифа, от которого он не успел оправиться. Едет, по его словам, умирать к отцу.

«Каким было это возвращение? Дегтярёв прибывает больным в больной город. Возвращается в тусклый город. Так его вспоминают современники: «Дома если и красились, то уже в один цвет, орнамент не выделялся цветом, да и не чинился. Люди ходили оборванные и во всем старом, хотя бы и имели новое, но новое было носить опасно».

И вот в этом городе, тусклом и опасном, он, с трудом восстановив здоровье, начинает создавать японский сад-огород. Арендует пустырь, свозит на него мусор для устройства необходимых в таком саду ступеней, привозит навоз. Является на суд, затеянный против него соседскими управдомами, которым было непонятно, чем занят этот человек, и которые считали поэтому необходимым отправить его в лагерь. Получает в своем саду прекрасный урожай.

«Тогда Владимир Николаевич достал свои аргентинские рукописи и принялся за перевод пьесы о Кветцаль с французского на русский. И опять он работал воодушевленно и настойчиво. Перевод скоро был закончен. Дегтярёв решил во что бы то ни стало поставить пьесу на сцене. Декорация пролога и эпилога к сказанию изображала развалины древнего города, заросшего тропической растительностью. Вдали видна горная цепь Кордильеров с дымящимися вулканами. Художник сам написал эту декорацию на большом холщовом полотнище. Эти дымящиеся огнедышащие вершины стали эмблемой театрального коллектива. С большим подъемом прошла генеральная репетиция, и уже был назначен день спектакля. Но случилось странное происшествие — после генеральной репетиции декорация с вулканами оказалась разорванной пополам от самого верха до низа. Как это случилось, так и осталось невыясненным. Никто из участников не мог сделать это, посторонних не было. Загадочная история, словно какое-то зловещее предзнаменование. И действительно, постановке так и не суждено было состояться».

Не только спектаклю не суждено было состояться — та же участь постигла и японский сад. В 1925 году Дегтярев был арестован по делу Александровского лицея, учащихся которого обвинили в контрреволюционном заговоре. Сидя в доме предварительного заключения, он читал и конспектировал книги тюремной библиотеки. Эти записи сохранились. В одной из них он размышляет о смысле и природе пения птиц и приводит нотную запись пения соловья и жаворонка…

Но получить доступ к другим материалам этого следствия Алисе Кусти не удалось: продолжатели дела чекистов ответили на ее запрос, что материалы эти не выдаются — якобы в связи с их ветхостью.

«Очевидно, что дело сфальсифицировано. Но страницы допроса, как, впрочем, и любые иные материалы по делу, могли хотя бы объяснить, какую связь следователи усмотрели между лицеистами и агентом Ботанического сада».

А в общем понятно, что никаких связей никто особо не искал, а причина для уничтожения лучших у советской власти была одна: их незаурядность, особенно заметная на фоне этой власти бездарности.

Кстати, один из чудом уцелевших в процессе Александровских лицеистов считал, что дело было в том, что «Дегтярёв решил уехать обратно в Америку и запросил своего друга, сколько стоит билет на пароход до города Веракрус, в котором жил его друг, причем город для краткости был обозначен лишь двумя буквами — «ВК». Это было в момент возникновения процесса лицеистов. Письмо Дегтярёва как-то попало вместо Америки в ГПУ. И вот на допросе арестованного Дегтярёва следователь заявил ему, что Дегтярёв несомненно хотел бежать за границу к белогвардейцам, а буквы «ВК» означают — «великий князь». Этот трагический фарс закончился ссылкой Дегтярёва в Соловки только на 10 лет».

Так это или нет, а Владимира Дегтярева отправили в Соловецкий концлагерь — испытательный полигон ГУЛАГа, о котором нынешние апологеты репрессий, в том числе объявившие себя великими писателями земли русской, имеют бесстыдство заявлять, что там-де происходило перевоспитание преступников в добропорядочных граждан. Происходил на Соловках ад. И в этом аду Владимиру Дегтяреву удалось создать дендрарий — лабораторию акклиматизации, которая позволяла ему понять, какие растения способны выдержать условия приполярного климата.

«Иногда мне кажется, что уникальность истории Владимира Дегтярёва в том, что он сумел сделать выбор там, где сама система его не предусматривала. Оказаться в лагере, разумеется, нельзя назвать ни его решением, ни осознанным выбором — он был заключенным. Но, вопреки всему, именно там, в условиях ГУЛАГа, он создал свой сад».

О соловецком дендрарии Владимира Дегтярева журналистка-расследовательница Алиса Кусти нашла все материалы, которые возможно и невозможно было найти. И именно в связи с этим дендрарием начинает прорисовываться ее художественный метод. Ее книга становится автофикшном того самого масштаба, какого не удается достичь большинству авторов этого жанра.

«И всё-таки представиться должна и я — Алиса, — пишет она. — Я не помню, с какого момента для меня началась история Владимира Дегтярёва и как получилось, что последние пять лет я собираю осколки его биографии, рассеянные по всему миру. И даже больше — как получилось так, что линия жизни человека, от которого меня отделяет столетие, все эти годы влияла на мой собственный путь? <…> В мае 2021 года я уехала из России в Грузию без обратного билета. С собой у меня был небольшой чемодан и жесткий диск с архивом. Я успела собрать вещи и сжечь документы, которые накопились у меня за годы жизни в России — от рождения до отъезда. Особенно абсурдно было уничтожать свои дневники и детские рисунки. Конечно, я почти всё перевела в цифровой формат. Я понимала: исчезнув как материальные свидетельства, эти предметы потеряют связь со мной — отделившись, станут символами утраты, а не частью прошлого, к которому я всегда могу вернуться. Летела долго, почти сутки. Я заполнила перелет работой за компьютером, разбором документов. Теперь это — моя память, другой нет — сгорела. Можно навести порядок, наконец, всё будет легко найти в пару кликов. Но мысль об этом совсем не радовала. Пришло непонятное ощущение пустоты. Я пила горький кофе и разбирала файлы. В какой-то момент добралась до папки под названием Dendrarium и оказалась один на один с судьбой Владимира Дегтярёва. <…> Моя собственная история ставила передо мной непростые вопросы — надо было понять, как жить дальше. Сейчас, когда я перечитываю свои дневниковые записи того времени, мне сложно во всех деталях вспомнить, каким было мое состояние тогда, в последние дни перед отъездом. В этих записках много тревоги и страха. Да, страха — я боялась. Несвободы».

Жизнь незаурядного современного человека Алисы Кусти через ее исследование переплетается с жизнью незаурядного человека Владимира Дегтярева. Ее персонаж (впрочем, назвать его так невозможно, настолько живым он предстает на страницах книги) подсказывает ей решения, которые определяют ее новую жизнь. Точнее — жизнь, накрепко связанная с ботаником Дегтяревым, выводит ее на неожиданные пути, которые оказываются для нее спасительными. Читать о том, как это происходит, завораживающее занятие — вследствие значительности происходившего с Владимиром Дегтяревым и происходящего с Алисой Кусти.

«Казим, хозяин дома, оказался сотрудником питомника Батумского ботанического сада. Мне нравилось следить за масштабными перемещениями Владимира Дегтярёва и за тем, как бескомпромиссно он передвигался по атласу мира. Казалось, он точно знает, что ищет. Я не знала, что искать для себя, но внезапно нашла — дом. С Казимом и его семьей я провела долгие месяцы. <…> Память — механизм адаптации и передачи опыта, который в некотором смысле проявляется и у деревьев. Просто способ запоминать и реагировать у них выглядит иначе. Наша память (хочется верить) позволяет нам извлекать уроки из прошлого и менять свою жизнь. Она связывает поколения, хранит знания о том, как выживать, адаптироваться. И процветать.  Я прожила месяцы удивительно наполненной жизни. В ней было много наблюдений за цветами и деревьями: гортензиями, магнолиями, абелиями. Наступил конец августа, но здесь лето не думало заканчиваться, хотя в воздухе будто уже звучала тихая грустная мелодия. Я любила наблюдать, как растения помогают друг другу, как заживляют раны. Со временем Ботанический сад стал для меня тем, чем когда-то был Петербург, где я родилась и прожила четверть века. Мне часто снятся его аллеи, я помню каждый поворот его улиц. <…> Под окном моего дома в Петербурге растут две высокие березы. Точнее, не так — дома в Петербурге у меня больше нет. Квартиру продали, и в ней теперь живут другие люди. А березы по-прежнему на месте. Я помню, как четверть века назад мой отец и брат выкопали их и принесли из соседнего лесопарка. Березы были длинные и несуразные — веток немного, и они смешно волочились по асфальту. В какой-то момент к березам добавились клены и рябина — привозить, приносить и высаживать деревья стало нашей семейной традицией. Мы были теми странными жильцами, которые вечно ходят под окнами дома и поливают деревья. Посадки во дворе способствовали смол-токам с соседями, но толка из этого не вышло — хорошо хоть пальцами у виска не крутили».

Точек соприкосновения автора и героя обнаруживается много. Именно таких, которые и составляют силу настоящей автофикциональности — когда значительность событий собственной жизни, вроде вот этого полива деревьев под окнами дома, обнаруживается потому, что эта значительность действительно есть. 

Владимиру Дегтяреву удалось выжить на Соловках. После этого он некоторое время работал даже старшим садоводом Ботанического сада Казахского филиала Академии наук, но длилось это недолго: меньше чем через год его уволили. Работа коллекционером Кольской научно-исследовательской базы Академии наук СССР имени С.М. Кирова являла собою еще одну попытку скрыться «далеко от столиц, в горах, среди ледников и альпийских трав. Если и был способ избежать репрессий, то, вероятно, он выглядел именно так». Если и был… Для таких людей, как Владимир Дегтярев, никакого способа не было. В июле 1938 года он был арестован. Следствие, которое велось в Казахстане, «установило», что еще четырнадцать лет назад он был завербован иностранной разведкой. Сразу по завершении этого «следствия» Владимир Дегтярев был расстрелян.

«Вся жизнь Владимира Дегтярёва — череда усилий, направленных на то, чтобы найти на земле место для своего сада. Ни один проект Дегтярёва не был завершен. <…> Перечеркивает ли это усилия? Я думаю — нет. Ведь ни один замысел, проект или сад не вечен. Усилия — прекрасные семена, которые падают в землю и прорастают. Часто это происходит совсем не так, как мы ожидаем, — не в то время и не с теми людьми. <…> Да, мой поиск не завершен — герой остался загадкой. Как и некоторые из его поступков, определившие дальнейшую судьбу, — решение вернуться из Латинской Америки в Петроград или остаться в лагере со своим садом. Я бы задала еще много вопросов. Думаю, этот ищущий нонконформист никогда не стремился быть понятым до конца и всегда оставлял немного пространства для фантазии — иначе вокруг него не сложилось бы столько мифов».

Страна, убившая среди миллионов других лучших своих детей и ярчайшего человека Владимира Дегтярева, не дает возможности собрать все материалы о его жизни — боится, что еще очевиднее станет совершенное ею преступление. Зря боится — очевиднее уже некуда.

«История Владимира Дегтярёва — линия жизни, прочерченная ясно и смело, без оглядки на время и чужое мнение. Жизнь путешественника, авантюриста и натуралиста, который искал место на земле, чтобы создать свой сад».

Сада не осталось. Но жизнь поразительного этого человека уже не канет в небытие. Благодаря тому, что почти через сто лет после его гибели Алиса Кусти почувствовала свою с ним связь и написала об этом блестящую книгу.