№ 360

ТАТЬЯНА СОТНИКОВА (АННА БЕРСЕНЕВА)

МОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ ПО СРЕДАМ

№ 360

О РОМАНЕ, ИЗМЕНИВШЕМ СОЗНАНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Название «Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу» (М.: «Альпина нон-фикшн». 2026. Перевод с английского Александры Глебовской) американского литературоведа Кевина Бирмингема обозначает основное направление его исследования. Однако фундаментальный его том не только отвечает на вопрос «как?», но и позволяет шаг за шагом понять, что происходило в жизни Джеймса Джойса и мира, в котором он создавал свой роман. От той минуты, когда в 1906 году появился его замысел (Джойс полагал, что это будет рассказ), до 1918 года, когда на страницах американского модернистского журнала The Little Review начали выходить фрагменты «Улисса» вперемежку с дадаистскими стихами, рекламой пишущих машинок и шоколада.

И до того как на всем земном шаре 16 июня начали праздновать Блумсдэй, названный так в честь главного героя, в Дублине люди, идущие путем Леопольда Блума по городу, перекрывали уличное движение, а в 2004 году в Центр Джеймса Джойса к завтраку пришли десять тысяч человек.

«Вне зависимости от того, какая это книга — бестолковая или содержательная, однодневка или лонгселлер, — велика вероятность, что продажи постепенно упадут. Книгу подхватит девятый вал культуры и унесет прочь. Велика вероятность, что про нее забудут», — пишет автор. И стремится понять, почему этого не произошло с «Улиссом», одним из самых сложных романов мировой литературы.

О том, как складывался успех этого романа, в книге Бирмингема написано много. И все-таки это книга не только и не в первую очередь о литературном успехе.

Бирмингем пишет о дублинском детстве — когда Джойс впервые прочитал «Одиссею», был поражен ее главным героем и назвал его в школьном сочинении самым полноценным человеком во всей литературе, потому что он умел преодолевать невзгоды и кстати, по мнению школьника Джойса, изобрел первый танк — Троянского коня.

О его юности, в которой он начал писать «Дублинцев».

О его любимой женщине, матери его детей Норе Барнакл, без которой он просто не выжил бы и не было бы потока сознания Молли Блум в главе «Пенелопа». В основе этой главы, которую бесконечное количество литературных критиков, прокуроров, судей, таможенников, почтовых служащих и прочих поборников нравственности называли абсолютной непристойностью, — письма к нему Норы, которая не умела ставить знаки препинания.

О его Триесте, где он написал «Портрет художника в юности» и начал писать «Улисса» на пороге Первой мировой войны.

О его Париже, где роман наконец был издан в виде книги.

То, как обо всем этом написано, превращает скрупулезное, научно безупречное исследование Бирмингема в увлекательнейший роман.

В самом начале своей книги автор отмечает парадокс, ставший ключевым для судьбы «Улисса»:

«Главной патронессой Джойса была чопорная лондонская старая дева по имени Гарриет Шоу Уивер — эта ее прихоть сильно озадачивала и лондонцев, и ее обеспокоенных домочадцев. Мисс Уивер — ее знали под таким именем — снабжала Джойса деньгами все годы написания «Улисса» и продолжала поддерживать до самой его смерти. А Сильвия Бич — что признал даже сам Джойс, хотя и запоздало, — посвятила лучшие годы жизни ему и его роману. Горькая ирония состоит в том, что, с одной стороны, «Улисса» запретили, чтобы пощадить тонкую чувствительность читательниц, а с другой — самим своим существованием книга обязана нескольким женщинам. На ее написание Джойса вдохновила (отчасти) одна женщина, спонсировала другая, еще две печатали ее по частям, последняя выпустила в свет целиком».

Еще в 1915 году мисс Уивер напечатала «Портрет художника в юности» в самом вызывающем журнале Англии The New Freewoman. «Типографы вымарывали из текста неприличные фразы — она меняла типографии», — замечает Бирмингем. Не исключено, что на нее производило сильное впечатление то, как Джойс, человек чрезвычайно хрупкий, нервный, подверженный всем мыслимым зависимостям, писал «Улисса», превозмогая адские боли в глазах, которые проходили и после десятков операций, с ужасом ожидая слепоты, прорываясь сквозь дурман обезболивающих лекарств. Однако она сказала лишь, что считает себя в долгу перед Джойсом за ту свободу, которую почувствовала, читая «Портрет художника в юности», и поэтому хочет дать ему свободу писать новый роман, не оглядываясь на требования рынка.

Физическое состояние Джойса тоже не прошло незамеченным — коллеги-литераторы стали воспринимать его «не просто как любителя провокаций — никто не будет писать, превозмогая столько страданий, ради одной лишь провокативности».

«Я тружусь, как раб на галере, как осел, как скотина, — писал Джеймс Джойс в одном из своих писем. — Даже спать не могу. Эпизод про Цирцею и меня превратил в животное». В декабре 1920 года, в темной квартирке на улице Распай, он снова мучился от ирита. После операции зрение упало еще сильнее, и, по мнению самого Джойса, только жар газовой плиты спасал его от новой глаукомы. В последних их меблированных комнатах он мерз так, что во время работы накидывал на плечи одеяло и заматывал голову платком. Писал, когда не лежал в постели с очередным приступом боли, а когда лежал, думал над текстом».

Он хотел пресуществить «хлеб насущный этой жизни» в нечто бессмертное и написать роман на языке «превыше всех языков».

Может быть, в ответ на это жизнь, отпустив ему страдания полной мерой, не позволила исчезнуть ничему из того, что он создал.

Американка Сильвия Бич, прибывшая в Европу с миссией Красного Креста по окончании Первой мировой войны, добралась до Парижа и решила открыть в этом космополисе книжный магазин Shakespeare and Company.

«К концу года он стал местом, где писатели и читатели общались друг с другом, младшие и старшие обменивались мнениями, а Сильвия Бич знакомила писателей с редакторами и издателями. Любой, кто читал или писал книги, оказавшись в Париже — на неделю, месяц или десять лет, — знал, куда ему пойти. Shakespeare and Company стал литературным центром культурной столицы. У представителей «потерянного поколения» появился собственный дом. <…> Культура не живет без привязки к месту. Она представляет собой не единый задник, а лоскутное одеяло локальных явлений. Культурам требуются центры, площадки, где художники могут объединяться с единомышленниками, где можно испытать взаимное притяжение или отторжение, где мероприятия устраиваются в зависимости от запланированных и незапланированных событий, где за один только день перед вами предстанут люди и их идеи из Японии, Москвы, Западной Африки и Дублина, — культурные центры существуют лишь потому, что к ним стекается вся периферия. У модернизма был главный локус — Париж».

Сильвия Бич и издала «Улисса» — впервые в виде огромного тома и в то время, когда даже «приличные» эпизоды романа отказались набирать лондонские типографии и были исчерпаны все возможности его публикации в Великобритании и США.

«Сильвия Бич никогда не издавала даже брошюрок. У нее не было опыта продаж и рекламы новых книг, никаких знакомств в кругах печатников и распространителей, она совершенно не разбиралась в печатных формах, гранках и наборе. У нее не было собственного капитала, она смутно представляла себе стоимость издания. И все же было решено: Shakespeare and Company — то есть единственная 34-летняя американка в Париже, до последнего времени ночевавшая на койке в задней комнате одноименного крошечного книжного, расположенного на улице, которую никто не мог найти, — сумеет выпустить самую неоднозначную книгу из всех увидевших свет за многие десятилетия. Книга будет чудовищно объемной, непомерно дорогой, и все гранки ее не вычитать. Это будет книга неприкаянная — ирландский роман, писавшийся в Триесте, Цюрихе и Париже и публикуемый во Франции на маловразумительном английском языке владелицей книжного магазина родом из Нью-Джерси. Читатели Джойса были рассеяны по всему миру. Книга местами выглядела непонятной и возмутительной, ее достоинства и красота считывались с трудом, разлитая по ней нежность скрывалась под пластами эрудиции — но если она не отталкивала читателя, то, безусловно, провоцировала».

Подробно прослеженная Бирмингемом история о том, как «Улисс» выстоял против гигантской силы государств (не случайно одна из глав называется «США против книги под названием «Улисс»), предстает просто эпической.

«Свобода слова, которую американцы считают одной из основ демократии, стала настоящей свободой только к середине ХХ века», — напоминает Бирмингем. А в 1920-е годы ханжество воплощалось в законах — вплоть до того, что почтовые служащие имели право цензурировать книги и изымать их из посылок, если содержание представлялось им задевающим общественную нравственность.

Бирмингем пишет о том, как суд в Нью-Йорке признал роман непристойным, как книга ввозилась в США контрабандой, как ее тираж сжигали, как мисс Уивер, несмотря ни на что осуществившая английское издание и распространявшая его по два-три экземпляра по Лондону, заметила у себя под окном детектива, который вел за ней наблюдение, а в прессе роман назвали «самой безумной, грязной, отвратительной книгой нашего и любого другого времени — графоманской, бессвязной, немыслимо непристойной — книгой, которая могла родиться только в лечебнице для душевнобольных преступников»…

Многое из того, о чем пишет автор, непредставимо для современного читателя, живущего в свободном обществе. Такому читателю он объясняет, что как раз роман Джойса и произвел революцию в общественном сознании:

«Дело в том, что все революции задним числом не кажутся чем-то особенным. Они так основательно меняют наши представления, что новизна превращается в банальность. Мы забываем, как выглядел старый мир, забываем даже то, что все могло пойти совсем иначе. Однако новизна никуда не девается. В мире Pre Scriptum Ulysses (до написания Улисса) на печатное слово налагались многочисленные ограничения, которые теперь кажутся нам занятными лишь потому, что нам больше не приходится с ними жить».

На протяжении всего своего исследования Бирмингем подводит читателя к важной мысли — о том, что же все-таки с победой «Улисса» произошло в мире идей, которыми живет человечество:

«Санкционировав «Улисса», британские и американские власти приняли тот факт, что в культуре не бывает неизменных абстракций, вечных ценностей, неподвижных границ между «классикой» и «похабством», традицией и пороком. Не существует абсолютных авторитетов, единых представлений об обществе, монолитных понятий, стоящих выше людей. <…> Но удивительным свойством романа Джойса остается то, что он выше всех этих скандалов и споров. Он представляет собой, как сказал Набоков, «божественное произведение искусства», которое «будет жить вечно вопреки академическим ничтожествам, стремящимся обратить его в коллекцию символов или греческих мифов».

И исследование Бирмингема написано под стать роману, которому оно посвящено. Парадоксальность, метафоричность, яркость, абсолютное отсутствие банальностей — вот приметы его книги об «Улиссе».

«Именно хрупкость наших смыслов — пусть даже самых неблагопристойных — и придает им особую силу», — завершает он свой труд. По одним только этим словам можно представить блистательную глубину его книги.