№ 359

ТАТЬЯНА СОТНИКОВА (АННА БЕРСЕНЕВА)

МОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ ПО СРЕДАМ

№ 359

БОГИ, ЛЮДИ И ЯБЛОКИ

Открыв первую страницу книги Олега Радзинского «Бумажное солнце» (BAbook. 2026) и обнаружив перечень персонажей (Анджагиры — лесное племя полулюдей, живущее в Черном Лесу), мест действия (Джоганат — государство Бальгазир), атрибутов этого действия (Куржан — серкитский ритуальный шест с флажками) и прочих примет книжного мира, — читатель безусловно сочтет, что перед ним роман в жанре фэнтези.

И ошибется. Не потому что этот жанр в романе не представлен — он составляет половину книги, главы, относящиеся к нему, обозначены как «текст», и все положенные ему атрибуты играют прихотливыми красками. Фэнтезийный мир Окума прописан автором до мельчайших подробностей — со всеми его обитателями, среди которых «высокие бальгазы с лицами словно из светлой бронзы, одетые по правилам своих каст; приземистые, бледные сифы в коротких кожаных юбках и жилетах, прошитых металлическими пластинами; темные до фиолетовости кахаузы в черных, блестящих, скользких на ощупь тюрбанах из норля, длинные тонкие нити которого плетут загадочные рыжие гусеницы духут в синих лесах по берегам кахазанской реки Нижний Бахыш; карлики-зурты в высоких остроконечных колпаках с лентами, вытесненные бальгазами далеко на юг — к Малой Стене Аштора, отделяющей Бальгазир от Кахазана, и многие, многие другие».

В общем, все, чего поклонники ищут в этом жанре, они в «Бумажном солнце» найдут. Тем же, кому жанр не интересен, предстоит добраться от глав «текст» до тех, которые обозначены в романе как «жизнь».

Но не стоит ожидать, что жизнь будет представлена в «Бумажном солнце» по правилам реалистического письма.

Сначала-то она, правда, выглядит вполне узнаваемо. Лиза Нелидова приехала из города Старопрокопьевска в Москву, спасаясь от провинциальной безысходности («городок стоял на низком берегу ненужной мелкой реки <…> часто люди просыпались в мире с пропавшими улицами, проглоченными белой мглой коробками домов и приглушенными, словно придавленными, звуками, и долго вспоминали, кто они и для чего здесь»), снимает комнату у погружающейся в деменцию московской старухи Сони Марковны, выгуливает ее старую же собачку, пьет по утрам дешевый растворимый кофе, время от времени встречается с приятельницей Катей, которая работает в пиар-агентстве, откуда Лиза уволилась, чтобы…

В «чтобы» все и дело: Лиза пишет роман, и нет в ее жизни ничего важнее. Да, собственно, ничего больше в ее жизни и нет. Роман же — то самое фэнтези, в котором оскопленный в детстве певец Дир, отправляется в неведомое, чтобы найти Ларец Откровения и понять свое Предназначение, а тринадцатилетняя Катаньши знает свое предназначение с рождения — ей предстоит стать невестой Небесного Воина Ушугея, который съест ее, как только она будет к нему доставлена, а веселый страшный бог Ошор, вечный мальчик на оранжевом коте, жестоко убивает беззащитных серкитов целыми деревнями…

Этот мир Окума, едва успев возникнуть на экране Лизиного лэптопа, становится частью ее повседневности:

«По двору дул ветер, заметая опавшие ржавые листья под облупившиеся от непогоды и времени лавочки и надувая косые белые паруса низкобортных бальгазийских лодок на реке Тимирис, делившей двор на неровные части и утекающей в старую грязную арку по пути к Садовому Кольцу. За рекой шумел разноязыкий цветастый кахазанский базар, и Лиза прислушалась к доносящимся в открытую форточку гортанным окрикам погонщиков верблюдов, спешивших укрыться от московской осенней непогоды в ходжане внутри старой дворовой беседки, где обычно сидели местные пьяницы. На проржавевших до рыжести качелях висели разноцветные серкитские флажки и развесившие их серкиты с содранной кожей. Из раскрытых окон соседнего дома неслась песня:

Матушка-земля, белая берёзонька

Для меня — Святая Русь, для других — занозонька…».

Все это можно было бы принять за галлюцинирование писателя, погруженного в свой текст. Будничные приметы московской жизни времен войны не препятствуют такому предположению. Даже наоборот — под них не трудно сойти с ума.

«Где-то неподалеку — у Смоленского пассажа — слышались глухие разрывы: то ли опять бомбили, то ли работали батареи короткоствольной артиллерии в Сколково. Утренняя стрельба и бомбежки больше не отвлекали Лизу от текста: привыкла. Сегодня вода текла из крана: хороший знак. Значит, водопровод починили после натовской диверсии».

Но довольно быстро становится ясно, что роман не посвящен психическим расстройствам, даже благородным писательским.

Выясняется это, когда приятельница Катя вытаскивает Лизу из дому и по доставшемуся ей на работе приглашению приводит в Театр Активного Зрителя. И опять-таки сначала кажется, что это хоть и необычный, но в общем понятный иммерсивный театр, в котором зрители, голосуя за разные варианты действия, меняют развитие спектакля. Но с каждым Лизиным появлением все более отчетливо раскрывается суть театральной системы, которая здесь практикуется. (За возможность использовать в романе мысли о природе театра из эссе «Творчество Бориса Юхананова» Олег Радзинский благодарит Александра Зельдовича).

«Юлий Юлич считает, что пришло время тонких слоев, а не поведенческой детерминации. Реальность — что такое? Это то, что мы договорились считать реальностью. Но за этим миром — другой, где театральные ружья стреляют по-настоящему настоящему, где наши — ваши — интенции имеют ту же силу, что и действия. Театр медиум, актеры — медиумы, через которых можно туда пробраться, понимаете? В тот мир. Где боги живут. Боги управляют миром через интенции: подумали, и воплотилось. Будем, как боги. <…> Нам нужны не новые методы интерпретации старого: нам нужен прорыв в новую реальность — без заданного сюжета, без выученных навсегда реплик, нужна жизнь, настоящая жизнь на сцене, а не театр. Вы — чуткая, замечательная, единственная — думаете, решаете, а они должны уловить ваше решение, почувствовать его и прожить. Вы — жизнь, меняющая ход судеб, вы — Парка, плетущая нити жизней, а они и есть эти нити — и больше ничто», — вот что узнаёт о себе Лиза.

Но и ее театральная медиумичность оказывается не последним тонким слоем романа. Постепенно фэнтезийная и реальная (условно) действительность начинают проникать друг в друга не на уровне сюжетной изобретательности. В жестоком мире Окума главные герои хотят узнать свое Предназначение и готовы заплатить за это жизнями. Но и в московской жизни Лизы происходит нечто похожее: окружающие ее люди ищут проход в другие миры, стремятся «создать другую реальность или открыть в нее запертую когда-то и кем-то дверь». В этом смысле Руфат, который когда-то был влюблен в девочку Лизу, а теперь вернулся с войны инвалидом и преподает патриотизм детдомовцам Старопрокопьевска, выглядит земным отражением фэнтезийных воинов Окума со всеми их чертами — жестокостью, безоглядностью, верностью и, главное, с теми же поисками смысла жизни, своей судьбы и Предназначения.

И фэнтезийный бог, и администратор Театра Активного Зрителя дают равно глубокие объяснения того, как творчество вообще и Лизино творчество в частности самим своим ходом создает новый мир, который становится не просто реальным, но более значительным, чем реальность. Понимает ли Лиза их слова? Неизвестно. То есть в том тонком слое, где она находится в начале романа «Бумажное солнце» и где пишет свой собственный роман, — да, понимает; она достаточно серьезный творец, чтобы это понимать. Но в совершенно новом мире, куда отправляют Лизу боги, маскировавшиеся под обычных людей из ее окружения и собравшиеся наконец в своем истинном виде во дворе на Смоленке (не оммаж ли это булгаковским персонажам, когда они, преображаясь, покидают грозовую Москву?), — в этом новом мире ей всё предстоит понимать заново. Как это и бывает (было? будет?) в жизни, в начале которой — слово.

«— Живите, в общем. — Маленький садовник спустился с лестницы и переставил ее, прислонив к другому дереву. — Жизнь здесь хорошая, климат мягкий, еды вдоволь. Фрукты, витамины. Только вон с того дерева не ешь, — он показал на маленькую кривую яблоню у чуть покосившейся старой ограды.

— Почему? — не поняла Лиза. Она любила яблоки.

— Рано, — вздохнул Кольдар-гани. — Не дозрели еще».

Олег Радзинский в очередной раз продемонстрировал диапазон своих писательских возможностей. Страстная мемуаристика «Случайных жизней», мистика «Суринама», подробно прописанный психологический быт «Покаянных дней» и теперь вот — сложно устроенная мысль, помещенная в фэнтезийный мир и в мир воюющей Москвы.

В результате этого блистательно исполненного приема читатель «Бумажного солнца» получил причудливую россыпь сюжетных искр и яркий интеллектуальный огонь, их породивший.