№ 356

ТАТЬЯНА СОТНИКОВА (АННА БЕРСЕНЕВА)

МОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ ПО СРЕДАМ

№ 356

БЕДСТВИЯ И ЗОЛОТАЯ ФИЛИГРАНЬ

Элизабет Уилсон — педагог, музыкант, автор биографий Мстислава Ростроповича и Дмитрия Шостаковича — пишет в предисловии к своей книге «Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи» (М.: Эксмо. Бомбора. Перевод с английского Ю. Лукашиной. 2026): «Если бы я встретилась с Юдиной, меня, возможно, напугал бы ее грозный вид, напоминающий о пророках, хотя, по заверениям ее друзей, у нее было добрейшее сердце».

Не только внешность, но и жизнь великой пианистки Марии Юдиной (1899-1970) напоминает о библейских фигурах. Во всяком случае, к ним приводят размышления о том, кем она была бы, если бы не ее музыкальный талант. И религиозность, и нестяжательство, доводившее ее до нищеты, и готовность положить жизнь свою за други своя — все это проявилось с ранней юности, и все было наполнено страстью именно библейского накала.

Незаурядный интеллект Марии Юдиной дал основание великому филологу и философу Михаилу Бахтину написать, что «…она обладает способностями к философскому мышлению, довольно редкому. Как вы знаете, философов не так много на счете. Философствующих очень много, но философов мало. И вот она как раз принадлежала к числу таких, которые могли бы стать философами».

В Невеле Витебской губернии, где Юдина родилась и провела детство и раннюю юность, вскоре после революции 1917 года образовался Бахтинский кружок, в который она была принята. Маленький этот городок вообще был местом необычным. «Несмотря на небольшой размер, с начала 1900-х годов Невель славился интеллектуальной и музыкальной жизнью, имелся даже собственный оркестр, — пишет Элизабет Уилсон. — Как отмечал Бахтин, его жители легко могли вести дискуссии с приезжими философами. Интересно, что, пока молодая Советская страна вела гражданскую войну, преодолевала трудности и боролась за выживание, обитатели Невеля были заняты философскими дискуссиями. <…> Невель остался для нее городом «детского рая», где развились ее музыкальные таланты и где началось ее интеллектуальное становление».

Продолжилось оно в Петрограде, куда Мария Юдина уехала учиться музыке. Там она приняла православное крещение, чем возмутила своего отца — не вследствие его еврейства, а оттого что он был убежденным атеистом; Элизабет Уилсон деликатно пишет «агностиком».

Сама Юдина написала о том времени: «Итак, юность наша — многих, многих людей искусства, науки, практической жизни — была окрылена бескорыстием, бедностью, отдаленным гулом грохота гражданской войны в других концах нашей страны, если угодно — романтизмом <.. >; в центре всех и каждого стояло искание истины… Каждый на свой лад мог повторить дивные слова Блока: «Я слышу шум переворачиваемых страниц истории».

В Петрограде она училась не только в Консерватории, но и — экстерном — на факультете классической филологии Петроградского университета, где стала одной из первых женщин-студенток. Слушала курс Николая Лосского по философии Иоганна Фихте и лекции Фаддея Зелинского по эллинизму и была «счастлива тем, что в меня крепко были вложены некие основы интеллектуального и этического бытия вообще. <..> Я получила некие «ключи» к гуманитарному познанию вообще, необозримое поле мышления в целом, из коего могу черпать до гробовой доски… О, что это были за люди — и учителя, и ученики!.. То был поистине «цвет человечества»! Бескорыстие, трудолюбие, ответственность, активная доброта, сила мысли… О карьере не помышлял никто».

Тогда же начинается ее дружба с отцом Павлом Флоренским, который впоследствии был одним из слушателей ее домашних концертов — вместе со Всеволодом Мейерхольдом, Даниилом Хармсом, Самуилом Маршаком и другими людьми, составляющими славу русской культуры.

Будучи в светскую культуру органично включена, Мария Юдина вела напряженную религиозную жизнь. Это угрожало ей тюрьмой, лагерем, ссылкой. Она не понимала, почему остается на свободе в то время как многие ее братья и сестры по вере арестованы, это ее даже расстраивало, вызывая вопрос «за кого меня принимают?». Потребность самопожертвования звучит в этом вопросе со всей ненарочитостью, которая была ей присуща.

Ее неуязвимость и породила, как полагает Элизабет Уилсон, слухи о том, что Юдина якобы была любимой пианисткой Сталина. Подтверждения тому биограф не нашла. Более точным представляется объяснение, которое следователь дал во время допроса Валентине Яснопольской, подруге Юдиной: «Она непременно хочет, чтобы мы ее арестовали — чтобы предстать мученицей в глазах Западной Европы, а вот мы ее и не арестуем!»…

Черта личности, которую невозможно назвать иначе как одержимость, получила в случае Юдиной музыкальное воплощение. Художницы Алиса Порет и Ольга Глебова вспоминали, как однажды они были у Юдиной дома, когда она репетировала, и увидели, что клавиши рояля забрызганы кровью: она занималась так много, а в комнате было так холодно, что потрескались подушечки ее пальцев… Однако одержимость порождает в музыканте такого масштаба не хаос, а кристаллическую решетку для творчества. Так это было и у Юдиной.

Элизабет Уилсон, которая жила в Советском Союзе и училась игре на виолончели у Мстислава Ростроповича, нашла гармоничный способ повествования о событиях жизни Юдиной, об истории культуры ее времени и об ее исполнительской концепции. Все эти темы сменяют друг друга от страницы к странице, друг с другом переплетаются, не путаясь, и предстают в книге так, чтобы развитие каждой из них было понятно как соотечественникам великой пианистки, так и читателям, которые не только никогда не были в России, но и о многих событиях ее истории знают лишь приблизительно.

Конец 1920-х годов — время славы Марии Юдиной: она дает концерт за концертом в Ленинграде и в других городах, современная музыка преобладает в ее репертуаре, органично соединяясь с классикой — Бетховеном, Шопеном, Шуманом… Она преподает в Ленинградской консерватории, и ее открытия в преподавании не менее значительны, чем в исполнительстве. Элизабет Уилсон описывает, как Юдина ставила своим ученикам звук, который «должен быть глубоким, без следов жесткости, и обладать большой силой, оставаясь при этом точно сфокусированным. Пока ученик не мог создать красивый и благородный звук, ему не разрешалось играть в темпе. Для развития виртуозности требовалась легкая, но сильная «артикуляция» пальцев, обеспечивающая ясность звучания. Естественный вес руки был необходим для создания свободного звука — то, что она называла «ручным умом».

И все это обрывается в 1930 году. В «Красной газете» выходит статья «Ряса у кафедры». Как понятно уже из названия, речь в ней идет не о воспитании «ручного ума» у учеников и не о широте репертуара.

«Выдержанная в идеологически оголтелом жаргоне, статья некоего Бонко обвиняла Юдину в религиозном фашизме. Вся общественность должна получить некоторое представление о Марии Вениаминовне Юдиной: с позволения сказать, о профессоре той же самой высшей школы. О воспитательнице наших юношей и девушек. Бонко наставлял: «Рясу, рясу надо дать возможность надеть гр-ке Юдиной, освободив ее поскорее от обязанностей преподавателя. В поповском ханжеском лагере она окажется на своем посту».

Юдину уволили из Консерватории, запретили ей концертную деятельность, она тут же лишилась продовольственных карточек. Великая пианистка выживала только за счет того, что родные присылали ей из Невеля продукты… О зарубежных гастролях не могло быть и речи — она всю жизнь была «невыездной», из-за чего немецкий дирижер Отто Клемперер, с которым она дружила, не понимал, почему советские власти не ведут себя хотя бы рационально. «Ведь это чистая валюта!» — восклицал он, пытаясь (безуспешно) организовать для нее большой концертный тур по Германии. Тогда Клемперер еще не знал, что тоталитарная власть ценит возможность подавлять незаурядную личность больше, чем деньги, которые можно на этой личности заработать.

 Только в 1936 году Юдиной снова разрешили преподавать. Она стала профессором Московской консерватории.

Неизвестно, как сложилась бы ее судьба, но Вторая мировая война на время отодвинула опасность ареста. Мария Юдина давала концерт за концертом, видя в этом способ, которым она может приблизить победу над фашизмом. Элизабет Уилсон сравнивает ее в этом смысле с Майрой Хесс, «чьи воодушевляющие концерты в лондонской Национальной галерее были маяком надежды во время и по окончании блицкрига».

Такое восприятие своей художественной задачи чувствовалось в исполнительской манере Юдиной — буквально. Генрих Нейгауз находил эту манеру «слишком своенравной».

«В минуты крайней экзальтации она совершенно игнорировала замечания композитора, часто наделяя произведение героическим пафосом того времени. Нейгауза это раздражало. На одном из концертов военного времени Юдина с огромным пылом исполнила несколько прелюдий и фуг Баха. Потом Нейгауз спросил ее: «Мария Вениаминовна, почему вы все играли фортиссимо?». Она воскликнула: «Потому что идет война!».

Юдина считала — и говорила об этом митрополиту Филарету, — что «ее интерпретации представляли собой уникальный теологический и философский взгляд на мир».

Когда после смерти Сталина стали возвращаться из лагерей его выжившие жертвы, Юдина помогала, кому могла, с той же самоотдачей, с какой раньше, пренебрегая собственной безопасностью, отвозила в тюрьмы передачи для осужденных. Она подружилась с пианисткой Верой Лотар-Шевченко, которая после восемнадцати лет лагерей возобновила концертную деятельность, и пыталась ей в этом помочь.

Но несмотря на то, что в 1950-е годы жизнь Юдиной стала несравнимо менее опасной, благополучной она все-таки не стала. Пианистка мирового масштаба, включавшая в свои концерты сложнейшие произведения, писала об этих концертах: «Спрашивать меня о впечатлениях о Сибири незачем; ведь это, увы, не экспедиция по тайге, грандиозным рекам, где все — подлинное и могучее; это тягостное, необходимое для денег «культуртрегерство» в провинции, где нет ни одного авторитета, где посредственные оркестрики, жадная до всего, хоть и милая, но отсталая аудитория, раздавленная хоть и покорно не покидающая зала, масштабами моих программ, ибо зарабатываю я деньги по-честному. Новосибирск — «показательный» город нашей эпохи, с контрастом истинной благоустроенности и ужасающих кварталов типа «гетто», живой с пульсом 140, t — 39 <..> Томск — былые «сибирские Афины» — грязнейшее «гоголевское захолустье», теряющий старое и не приобретающий нового, ибо находится в стороне от трассы — «Москва — Пекин». Вот и все. Зачем ставить точки над «и», что я играю не в Вене и Праге и даже не в Ленинграде!».

Несмотря на это, ее концертный репертуар был поистине необозрим. И включал в себя не только классику, но и сочинения молодых московских «додекафонистов» Эдисона Денисова и Николая Каретникова. Она стала первой исполнительницей «Вариаций» Денисова еще до их официальной мировой премьеры.

Дмитрию Шостаковичу, отношения с которым были у Юдиной очень непростыми, она написала в 1963 году:

«Великая благодарность от меня и от всех, кто — уже умер, не вынеся всей суммы хождения по мукам, от евреев, с которыми Вы всю жизнь загадочным образом метафизически связаны, от безмерного христианского терпения русского народа, о коем вчера было сказано, с коим я навеки связана Церковью, от всех прочих, еще слепых и глухих, для коих в центре бытия эта самая карьера, — быть может, они тоже прозреют и кое-что услышат чрез 13-ю Вашу (с Евтушенко) Симфонию. <…> От покойных Пастернака, Заболоцкого, бесчисленных других друзей, от замученных Мейерхольда, Михоэлса, Карсавина, Мандельштама, от безымянных сотен тысяч «Иванов Денисовичей», всех не счесть, о коих Пастернак сказал — «замученных живьем» — Вы сами все знаете, все они живут в Вас, мы все сгораем в страницах этой партитуры, Вы одарили ею нас, своих современников, для грядущих поколений».

Юдина была одной из немногих, кто поддерживали Бориса Пастернака во время его травли. Ее друзьями были писатели-диссиденты, среди которых — Александр Солженицын, Андрей Синявский. Познакомилась она с Надеждой Мандельштам и в 1966 году — с отцом Александром Менем, который писал, что «она была похожа на старого немецкого музыканта, выходца из какого-то другого века. Беззубая, с горящими глазами, огромная голова, белый воротничок пастора и черная хламида <..> Она была, несмотря на свои причуды, исключительно умна. Говорить с ней было одно удовольствие, потому что мысль ее была живой, ясной, полной искр».

1960-е годы, которые всеми воспринимались как Оттепель, для Юдиной были отмечены тем, что чрезвычайно усилились гонения на церковь. Ее снова лишили концертной деятельности и возможности преподавать в Институте Гнесиных. Элизабет Уилсон изучила стенографический отчет о заседании художественного совета института:

«Против Юдиной выступили заведующий факультетом военной подготовки полковник Немыря, заведующая факультетом марксизма-ленинизма Анна Мельникова и преподаватель теории музыки Павел Козлов. Последний заявил, что сокрушительный авторитет Юдиной «подрывал верную линию работы с молодежью». Хуже того, «…ее пропаганда композиторов явно антисоветской направленности, таких как Жоливе и Стравинский, совершенно неуместна в музыкально-педагогическом институте». Спор вызвал и вопрос о религиозных убеждениях Юдиной. Почему ей разрешено преподавать музыку по священным текстам? При этом марксистка Мельникова считала, что советскому человеку допустимо быть религиозным. Но полковник Немыря думал иначе: «Советский человек не может быть религиозным. Советская идеология не позволяет, это несовместимо с коммунистической моралью».

Так в последние годы своей жизни, уже очень больная, Юдина снова оказалась на грани полной нищеты. Фортепиано дома у великой пианистки было прокатное, и ей угрожали, что отнимут инструмент за неуплату его аренды… Счастьем же тех лет было то, что ей удалось убедить Игоря Стравинского отпраздновать 80-летие в СССР. Таким образом осуществилась мечта Юдиной: она играла для Стравинского. Это не то что искупило шельмование со стороны властей и «общественности», но осветило ее жизнь.

Когда Мария Юдина тяжело заболела, ее положили в больничном коридоре, не найдя для нее другого места. И только усилиями друзей, которые ужаснулись ее состоянию, удалось перевести ее в палату.

«Она находилась в бреду, то приходила в себя, то теряла сознание. В таком состоянии она в последний раз приняла причастие у отца Николая Ведерникова. Когда ее навестила Ольга Флоренская-Трубачева, Юдина вернулась в сознание и приветствовала ее словами: «И смерть тоже — подвиг!».

Последние строки книги Элизабет Уилсон ярчайшим образом демонстрируют выразительность того способа повествования, который она использует. Отсутствие пустой патетики, информативность — и при этом глубокое понимание, что о большой жизни в искусстве не рассказать, если обойти то, что составляет духовную основу такой жизни.

Именно так Элизабет Уилсон рассказывает о жизни и смерти Марии Юдиной:

«Для Юдиной жизнь имела музыкальную форму, где тема человека расширяется через вариации, представляющие его переход от земной жизни к вечной. Это особенно видно в интерпретации Юдиной последней Сонаты для фортепиано Бетховена, соч. 111. В ней вступительное Maestoso задает философский вопрос, ведя к до минорному Allegro con brio ed appassionato, связанному с драматичностью жизни — в ее случае неустанно двигаясь вперед. <…> Кульминация завершается трелями (как в финальной вариации Сонаты № 30) и переходом в тональность ми-бемоль мажор — тональность «Глории». Юдина приравнивала эту часть к «стоянию у порога Вечности — у самого края могилы!..». После жизни, наполненной величайшей дружбой и любовью, интересными и вдохновляющими событиями, а также, по ее словам, сказанным митрополиту Филарету, «бедствиями, оскорблениями и клеветой», Мария Юдина упокоилась в непотревоженной вечности, близкой к ее видению Рая Божия — с переливчатыми трелями и золотой филигранью».