№ 354

ТАТЬЯНА СОТНИКОВА (АННА БЕРЕСЕНЕВА)

МОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ ПО СРЕДАМ

№ 354

ВЫДЕРЖИВАТЬ ЖИЗНЬ

Возможно, стоило бы разделить чувства Дмитрия Быкова, который пишет в предисловии к дебютному роману Игоря Золотарева «Уголовка» (Берлин: Freedom Letters. 2026): «От этой книги во рту у читателя остается вкус похмелья и плохого курева, в ноздрях — запах общаги, подъезда и овощного ряда магазина «Пятерочка», а в глазах — цвет опавшей листвы, в которую кто-то вдобавок наблевал. Это отвратительная книга, читатель. Омерзительная. Вы обязательно должны ее прочесть, чтобы испытать то же омерзение, тоску и бесконечную усталость, которые испытал я», — тем более что дальше, умело управляя парадоксальностью, он добавляет: «Обидно, если их будем испытывать только мы с автором. Было бы справедливо, если бы эти полезные чувства разделили с нами несколько миллионов человек».

Уверенность, что этот роман должен иметь миллионы читателей, вызывает согласие. Однако согласиться, что он омерзителен, невозможно. «Уголовка» действительно наполнена и переполнена мраком, но даже мрак уровня «беспросветность» не оказывается сильнее авторского таланта, соединенного с молодостью и ею усиленного.

Жизнь героев романа, впрочем, проходит в такой чернухе, по сравнению с которой ужасы 1990-х, сочно описанные в многочисленных книгах того времени, появившихся на радостях свободы, — выглядят бодрым пионерским маршем.

Действие романа Игоря Золотарева происходит примерно в 2032 году. Об этом можно догадаться по тому, что люди, собравшиеся на митинг в Москве, кричат, что уже десять лет идет война, и имеют в виду явно не крымское ее начало, а то, что в России называют СВО.

Да, на десятом году беспримесного тоталитаризма, то есть проникновения насквозь преступного государства буквально во все сферы человеческого существования, люди еще ходят на митинги. Причем автору блестяще удалось показать — не объяснить на пальцах с помощью публицистических приемов, а вот именно показать с очевидной художественной силой, — почему они это делают.

«На шумиху потихоньку подтягивалась публика из близлежащих баров. Кто-то заметил в толпе Z-кепку, ее обладателя снесли и повалили на землю. Люди включали на телефонах запрещенную музыку: Порнофильмы, Нойз, Пугачева. <…> Площадку перед администрацией прочертил очередной всполох, коктейль влетел аккурат в окно и поджег здание изнутри. Проснулась сирена. Заспанные москвичи высовывались из окон. Кто-то зааплодировал. Люди всегда были выше, чем любой режим, и всегда ни при чем. Интересно, какие будут аплодисменты, когда на Кремль упадет бомба?».

Зло настолько всеобъемлюще, что давно стало рутинным, а потому на него перестали обращать внимание. Причина бесстрашия только в этом да в том, что все махнули на себя рукой.

И как, например, было не ощутить зло как рутину студенту-сироте Максиму? Жизнь вполне его к этому подготовила.

«Максим писал сочинение каждый вечер на протяжении недели, успев задолбать приемную мать, одногруппников и соседей по этажу маленького засранного общежития тюремного типа, с выкрашенными зеленой краской стенами, с облупленной краской на зеленых стенах, с зеленой облупленной краской на покрашенных зеленой краской облупленных зеленых стенах. С тараканами в пакетах гречки, риса и муки, с тараканами в чайнике, тараканами, которые падают с потолка на лицо, пока спишь. С соседями, которые трахаются всю ночь за стенкой, играют до утра в доту, орут в три часа ночи в коридоре, никогда не выключают музыку и бухают в любое время, когда бы ты их ни встретил, сжигают свои макароны в кастрюлях ночью, курят сигареты и гашиш в комнатах и прочая, прочая. <…> На столе стояли немытые чашки, в одной из них уже зарождалась серо-зеленая жизнь, а в другой жизнь, с лапками и усиками, медленно угасала, барахтаясь в темной воде. Максим сел на подоконник, за которым от дождей умирало лето. Мраааааачное сеееееерое неееееебо нависло над двором общаги, заставляя курильщиков сбиваться в окруженные дымом стайки и согревать друг друга нечистым дыханием».

При такой повседневности стоит ли, в самом деле, беспокоиться, что менты изобьют на митинге? И тюремная камера, в которую, поймав на легкой наркоте, однажды бросают Максима те же алчные менты, ничем от этой повседневности не отличается. Бороться? Никто давно уже не борется. Машинально голосуют (или не голосуют, ловко обманывая начальство фальшивыми фото) на выборах, например, за кандидата Романа Артемова, «партия Ветераны СВО, ветеран СВО, награжден орденом «За взятие д. Хвостиково», безработный, судим по статье 134 УК РФ», потому что понимают: голосуй не голосуй, все равно известно что получишь.

Эта действительность выпила жизнь из всех — из Максима, из его подруги Веры, студентки той же странной Академии, где изучают математику и литературу, из их преподавателя Василия Чурова. (Есть, есть в романе смешные оммажи — например, одно из убогих собраний происходит в Москве по адресу улица Урушадзе, 27. И, кстати, автор очень меток и изобретателен в изображении примет России ближайшего будущего). Именно иссякновением в каждом из героев жизни объясняется и особого рода бесстрашие, присущее каждому. То, как Игорь Золотарев подсвечивает самые разные ситуации искрами этого бесстрашия, а иногда искрами милосердия, имеющего ту же природу, свидетельствует, в числе прочего, о его способности понимать сложные и странные сплетения причин и следствий в человеческой жизни.

Чуров и его студент Максим, которому этот вредный препод отравляет жизнь, считают друг друга антагонистами, но на самом деле таковыми не являются. Двойной внутренний монолог, в котором чередуются мысли обоих, непреложно об этом свидетельствует. Они оба незаурядны, хотя Максим вырос в сиротской бесприютности, а Чуров впервые прочитал «Илиаду» в три года в обществе своего деда-академика и если бы был математиком, то написал бы статью «с множеством дифференциальных уравнений, описывающих, что будет дальше», и, глядя на людей в метро, понимает, что когда-то «верил, что у каждого из них есть мечта, а теперь смирился с тем, что ее нет».

Обоим поломала жизнь та действительность, в которой им выпало свою жизнь провести. Этот слом настолько глубок, что ни одному из молодых людей уже даже не хочется из этой действительности вырваться. Если кто и уезжает из России (это непросто, но еще возможно), то лишь по очевидным житейским резонам. Подвернулась неплохая работа в Казахстане. Заводят уголовку. Еще что-нибудь подобное.

О глубокой же, глубинной причине автор, врываясь в текст, говорит с силой и энергией, которая и отличает его от любого из его героев:

«На следующий день после митинга на нее вообще было страшно взглянуть. Вера тогда выглядела как хорошо отбитый кусок говядины. Все тело было красным и фиолетовым. «Хорошо хоть зубы не сломали», сказала она, с трудом улыбаясь. Они не говорили о его позорном побеге в тот день. Максиму было стыдно, но он понимал, что ничем бы не смог помочь. Вере было обидно и страшно оставаться одной с мусорами, но она понимала, что он бы не смог ничем помочь. Они понимали, что он ничем не смог бы помочь. Он понимал, она понимала. Да все уже поняли. Только ты, читатель, все еще не понял, сука. Повторяю: он ничем бы не смог помочь. И ты бы не смог и тоже бы убежал. Ты ничем не лучше Максима и ничем не лучше меня. Если ты думаешь иначе, у тебя будет шанс переубедиться. И неважно, где ты это читаешь — здесь или там. Скоро везде будет не лучше. Вы все, суки, будете бегать. И тогда вы поймете про себя то, что поняли мы».

Это сказано о настоящем и будущем героев исчерпывающе и окончательно. Можно выбраться из этой проклятой страны — обычным (относительно) путем или в багажнике автомобиля. Но извлечь, вырвать ее из себя — невозможно. Она поселилась внутри каждого, кто прожил в ней не то что долгую жизнь, но даже только молодость, поселилась не в виде березки, а в виде всеобъемлющей усталости. Неспособности быть счастливым. Неспособности просто быть — выдерживать жизнь. Возможно, слишком длинная генетическая цепочка лежит в ее основе. Слишком неодолимая.

Никто из героев ее и не одолевает. Но автор!.. В каждой строчке «Уголовки» ясно чувствуется талант и внутренняя сила ее автора. Это не то же самое, что искрящаяся молодость, естественная для дебютного романа. Хочется надеяться, к этому добавится то, что Лермонтов назвал постоянством воли, и путь писателя Игоря Золотарева будет таким образом обеспечен.