№ 351

ТАТЬЯНА СОТНИКОВА (АННА БЕРСЕНЕВА)

МОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ ПО СРЕДАМ

№ 351

ГУМАНИСТ ПРОТИВ ФЛОТИЛИИ ДУРАКОВ

Книга Армена Захаряна «Письма темных людей» (Тель-Авив: Издательство книжного магазина Бабель. 2026) написана на основе передачи, которую автор полгода назад выпустил на своем знаменитом ютюб-канале «Армен и Федор». Однако она совершенно не воспринимается как расшифровка устной речи, полностью сохраняя при этом узнаваемый этой речи стиль — когда плотная и достоверная фактура не является самодовлеющей, а служит главному: проявлению глубокого всечеловеческого смысла рассказываемой, а теперь и написанной истории.

Какой именно истории, понятно уже из названия книги Армена Захаряна, которое полностью совпадает с названием знаменитого сборника, изданного на латыни в XVI веке. Сборник же этот стал венцом (но не окончанием) еще более знаменитых событий, вошедших в историю Возрождения и шире — в историю гуманизма. Эти события называют «рейхлиновским спором», хотя правильнее было бы назвать их рейхлиновским подвигом.

Началась эта история в 1509 году, когда проповедник-антисемит, крещеный еврей Пфефферкорн, сумел получить от германского императора разрешение на конфискацию и сожжение по всей стране еврейских книг — Талмуда, Сидуров и других, которые, как он заявлял, являются матерью еврейских пороков и вредят христианству. Из фанатика-одиночки Пфефферкорн быстро превратился в «имперского комиссара по еврейскому вопросу» с неограниченными полномочиями и с поддержкой всех монашеских орденов Европы.

Иоганн Рейхлин был одним из самых известных гебраистов своего времени, «уникальным христианским книжником, который взялся за изучение иврита с целью применить принцип эпохи Возрождения «вперед, к источникам» не только к Новому Завету или сочинениям античности, но и к еврейской Библии». Поэтому для того чтобы утвердиться в своем решении, император обратился к нему за обоснованием и окончательным одобрением.

И тут в книге Армена Захаряна возникает неожиданная повествовательная нота: фигура Иоганна Рейхлина с помощью присущих прозе художественных приемов проступает сквозь страницы исторических справок, укрупняется, оживает…

«На дворе стояла золотая немецкая осень — идеальная пора для загородных прогулок и вдумчивых размышлений. Он часто выходил в эти дни рано утром из своего штутгартского дома и отправлялся бродить по окрестностям без всякой цели, задумчиво пиная ногами опавшие листья. Шутка ли — обменять спокойную профессорскую старость на роль страстотерпца, да еще в моем возрасте! Я собирался быть в гебраистике первопроходцем, а не первомученником — это, простите, не одно и то же. Они же попытаются съесть меня заживо, все эти Пфефферкорны, Хогстратены, Уриэли, попытаются приготовить на медленном огне под ликование толпы. А впрочем, Бог им судья, они сами выбрали свой путь. Но вот чего я совсем не в состоянии понять, сколько ни ломаю над этим голову, так это того, как могут десятки, сотни, тысячи образованных, умных, учтивых людей не видеть, что вся эта кампания — мракобесие, варварство и безумие? И… еще меня беспокоит вот какой вопрос. Что толку от того, что я это вижу? Что толку от того, что я вижу рознь и вражду, ненависть и злобу, невежество и глупость? Кажется, весь толк только в том, что познал ужас, который никогда прежде не смог бы даже вообразить. Что пожелал ослепнуть, только бы этого не видеть. Но я, тем не менее, пока вижу. Завтра будет завтра, но сегодня, пока я вижу, — ответственность на мне. Ответственность за то, что хожу зрячим меж слепцов».

На этих размышлениях профессора, совершающего прогулку прекрасной немецкой осенью и принимающего при этом решение, которое с большой вероятностью сломает ему жизнь, — стилистическое многоголосье книги Армена Захаряна не заканчивается. В нее вплетаются самые неожиданные голоса. Например, Леха Никонов со стихотворением «Все мы увидим, как сдохнет ноябрь — случайные свидетели самоубийства, а пока, понимая, что край, я пинаю ногами листья — золотые флаеры в рай». И сразу же за этим, когда Рейхлин возвращается домой и его встречает жена, — Чехов с «Вишневым садом» проглядывает между строк:

«— Слушай, а от кого это приходили к тебе сегодня утром за письмом?

— А, это… от императора.

— Чего он хотел?

— Да так… Спрашивал, нужно ли сжечь все еврейские книги.

— А ты?

— А что я? Я сказал, что нужно открыть кафедры еврейского языка во всех немецких университетах.

Анна ничего не ответила, только обняла его за плечи. Где‑то рядом залаяла собака, скрипели на ветру золотолиственные стволы, дребезжало окно, вдалеке раздался замирающий, печальный звук лопнувшей струны, — то ли где‑нибудь в шахтах сорвалась бадья, то ли прокричала ночная зловещая птица. Часы на городской башне пробили полночь; наступало 7 октября 1510 года. Анна и Иоганн еще долго простояли так, обнявшись, в молчании, вдыхая тревожный запах костра и наблюдая, как весело пляшут язычки пламени в очаге и как навсегда догорает их спокойная жизнь».

Читатель, который заглянет в авторские примечания (а невозможно не заглянуть — это отдельное удовольствие), обнаружит и расшифровку аллюзий, и указание на имеющиеся в книге центоны — например, на начало «Воскресения» Толстого, где «Веселы были и растения, и птицы, и насекомые, и дети. Но люди — большие, взрослые люди — не переставали обманывать и мучать себя и друг друга».

Автор же тем временем отправится дальше — к скрупулезному изложению истории рейхлиновского спора. Он подробно расскажет о том, как мракобесие «расправило перепончатые крылья и громко, не стесняясь больше ничьих ушей, провозгласило: можно. Можно ненавидеть, можно сеять раздор и разрушение, можно призывать на головы целых народов костер и кровь.

Можно.

Никчемные и невежественные проповедники — те, кого в лучшие времена держали на задворках кафедры, — шагали теперь в первых рядах, вооруженные памфлетами, доносами и гравюрами, шагали гордо, исполненные чувства собственного торжества.

Можно.

Университеты, еще недавно обещавшие стать оплотами новой учености, ревели и улюлюкали, словно толпа, требующая немедленной медленной казни, и сквозь зубы шипели: можно.

Но самым жутким было то, с какой легкостью жизнь превратилась в их кровожадную пьесу, с каким энтузиазмом все начали играть по их правилам, с какой готовностью все подчинялось им и к ним приспосабливалось. Самым жутким было то, как стремительно жирная пленка невежества и ненависти покрывала целые университеты и монастыри, целые города и государства».

Рейхлину пришлось пережить такой натиск мракобесия, который мало кто выдержал бы, в том числе и отвратительное «ну, ты же понимаешь, время сейчас такое» из уст коллеги, которого считал другом… И все-таки произошло то, на что уже трудно было рассчитывать: лучшие европейские ученые и профессора сплотились в его поддержке! Армен Захарян объясняет, почему это стало возможно:

«Эпоха Возрождения, когда впервые вступаешь под ее величественный купол Брунеллески, когда впервые отыскиваешь божественные фрески Пьеро делла Франчески на стенах и угадываешь скульптуру Микеланджело в нише, кажется необъятной. Но освоившись в ней, понимаешь: это была большая ренессансная деревня, в которой практически все европейские гуманисты были связаны друг с другом незримой паутиной взаимоотношений».

Спор о еврейских книгах, защищать которые с риском для жизни готов был только Иоганн Рейхлин, превратился в спор о научной добросовестности, о праве на собственное мнение и сомнение, о свободе слова — и в конечном счете о будущем Европы. И тогда вся «ренессансная ткань» гуманизма начала защищать одинокого бесстрашного гуманиста. А поскольку защиту вели люди не просто ученые, но неординарные, один из способов, избранных ими для этого, тоже был неординарен до абсолютной авангардности: они издали анонимный сборник «Письма темных людей» — гротескную пародию, сатирический эпистолярный памфлет, стилизованный под письма кельнских богословов (по месту бытования Пфефферкорна и главных его адептов-антисемитов), обвиняющих Рейхлина в ереси.

Латынь, на которой эти «Письма» написаны, предстает постмодернистски искаженной, вывернутой наизнанку. Нетрудно догадаться, какой виртуозности потребовал их перевод на русский язык, блистательно выполненный Николаем Альбертовичем Куном. В результате его трудов читающие по-русски получили тот же яркий портрет «флотилии дураков, уверенных в собственной непогрешимости», какой являет собою это сочинение в оригинале.

Иоганн Рейхлин триумфально победил в том споре. Эразм Роттердамский назвал его славой Германии, первопечатник Даниэль Бомберг посвятил ему издание псалмов, кардинал и генерал Августинского ордена Эгидио да Витербо сказал, что «в этом процессе мы защищали не Рейхлина, а закон». Однако было бы ошибкой полагать, что мракобесие, в том числе в его антисемитском изводе, оказалось повержено. Достаточно сказать, что через много лет богослов Генрих Буллингер, на юность которого пришелся рейхлиновский спор, с горькой иронией написал, что Пфефферкорн вместе с его приверженцами воплотился в великом деятеле Реформации, ее титане Мартине Лютере. Не говоря уже о том, что всколыхнулось в Германии, в том числе в ее университетской среде, в ХХ веке…

Зло неистребимо в человеке, и часто в том человеке, от которого трудно было ожидать, что он может оказаться вместилищем зла. Истребление мракобесия в себе самом — задача, которая слишком для многих оказывается непосильной. Возможно, именно поэтому великая фигура Иоганна Рейхлина сияет из глубины веков и «остается символом мужества гуманиста перед лицом мракобесия, символом достоинства человека, не отказавшегося от правды, символом просвещения, идущего сквозь века, символом борьбы за свободу слова и совести, символом сопротивления ненависти и невежеству, символом возведения мостов между культурами и людьми, символом хрупкой, но живой надежды, символом уязвимого, сомневающегося и страждущего, но вопреки всему бессмертного — человеческого духа».

 И именно поэтому рейхлиновский спор вечно актуален, а его победителя Армен Захарян делает главным героем своей книги, написанной пятьсот лет спустя.

Эта книга остро современна. Слишком многие люди забыли, а еще большее их число никогда и не знало, на каких основах стоит Европа и как долго, и вопреки чему, и какими усилиями создавались эти основы. Самое время им об этом напомнить.

Ну а то, что Армен Захарян сумел превратить одну из своих блистательных лекций в столь же блистательную книгу, открывает огромное будущее для сотен тысяч людей, которые его лекции слушают. Им есть чего ждать.