№ 349

ТАТЬЯНА СОТНИКОВА (АННА БЕРСЕНЕВА)

МОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ ПО СРЕДАМ

№ 349

НЕИСПОВЕДИМОСТЬ ПУТЕЙ ДОБРА

Книга Бориса Белкина «Повезло и другие рассказы» (Израиль: Книга Сефер. 2026) представляет читателю автора, который не уверяет, как многие, что «просто хотел написать интересную историю». Уже в повести «Сюрприз», изданной раньше, Борис Белкин объяснял свое авторское намерение иначе:

«Меня всегда волновала проблема диалога человека с судьбой (назовем это так), драматургия его взаимоотношений с реальностью, я хотел хоть немного понять, как происходят события и, в результате, формируется личная действительность. <…> Многого я и сам понять не могу — особенно в кромешных историях, про которые мне не хочется ни говорить, ни писать. Но иногда возникает ощущение, что во всем есть связь и смысл, и кто-то (как ангелы в фильме “Небо над Берлином”) нам помогает. По крайней мере, иногда».

«Кромешные истории» в сборнике «Повезло» представлены в таком количестве, что могли бы затмить собой любые поиски смысла, поскольку каждому очевидно: жизнь, в которой они возможны, вряд ли содержит в себе какой-либо смысл. Но Борис Белкин не «каждый», и мрак жизни разрывается в его повествовании труднообъяснимым светом.

О наличии такого света безошибочно сигнализирует юмор.

«У Пузырева была привычка многозначительно интонировать и делать глубокомысленные паузы, из-за этого понимание, что имеешь дело с полным идиотом, приходило не сразу» («Повезло»).

«За год работы в школе я уже немного отошел от своего первоначального убеждения, что в советской школе по собственному желанию преподавать гуманитарные предметы могут только законченные подонки» («Ни себе, ни людям»).

«Вадик Петренко был тот еще фрукт. Когда-то таких называли «фантазер» или романтически — «мечтатель» (как называли Вадика одноклассники — неудобно и повторить)» («Недолгое счастье»).

Даже просто наличие у человека чувства юмора — качество не самое распространенное и поэтому привлекающее к его носителю внимание. Способность же создавать тексты, вызывающие смех, черта и вовсе драгоценная, не многим писателям присущая. Борис Белкин — в числе таких не многих: в его рассказах юмор не педалирован, но искрится сплошь по всему повествованию. Хотя повествование ведется о такой мрачной хтони, которая вообще-то вызывает содрогание.

Несколько рассказов сборника посвящены армейской теме. Представление о том, чем была советская армия (и, как не трудно догадаться, осталась, лишь ухудшившись, современная российская), можно составить по ним несмотря даже не то, что показана в них не срочная служба, а занятия на институтской военной кафедре, обучение начальной военной подготовке в школе и сборы резервистов.

Один из рассказов начинается с того, как в 1981 году «в кабинете начальной военной подготовки учитель военного дела, встав у окна и прицелившись в пол перед кафедрой, показывал ученикам десятого класса, как стреляют из малокалиберной винтовки. Пущенная в пол пуля отскочила от шляпки гвоздя, пробила дверь, вылетела в коридор и ранила в ногу проходившего мимо учителя физики». Продолжение же этого рассказа и его финал выводит к пониманию того, что заложено уже в названии — «Рассказ без конца»:

«Я начал с истории с подстреленным Зайцевым и давно благополучно с ней покончил, но остановиться не получается — все новые и новые тени встают передо мной, не давая поставить точку.

Как мне забыть преподавателей военной кафедры нашего института, которые должны были привить нам любовь не только к военному делу, но и к его преподаванию?

Чего стоил один только полковник Копыто — невысокий, плотный человек с одутловатым бабьим лицом!

«Мнемонические правила по стрельбе» — так назывался его главный труд, написанный в стихах.

«Ветер умеренный пулю так относит, как от прицела два отбросить», — писал осененный вдохновением военный методист.

«Ветер сильный пулю так относит, как от прицела два с половиной отбросить», — писал строчкой ниже Копыто.

На этот манер Копыто исписывал брошюру за брошюрой. Поразительно, но эти правила я помню по сей день. Дело читателей (если таковые найдутся) определить, имеют ли какое-то отношение все эти истории к происшествию с учителем Зайцевым, мое же дело вовремя остановиться, потому что конца этим историям я не вижу».

Справедливости ради стоит отметить, что повествователю удалось встретить в своей жизни и толкового офицера. Одного. На военных сборах. Старшего лейтенанта Соколовского «отличало удивительное умение разговаривать не только с отдельным человеком, но и со строем. Он умел к месту рассказать не просто анекдот, а что-то полезное, а то и нравоучительное. Слушая его, солдаты неожиданно задумывались. Его манера командовать удивительным образом сочетала решительность и демократизм. Что-то подобное, по рассказам, является нормой в израильской армии. Иногда, прежде чем принять решение, он словно советовался со взводом, отчего приказ казался результатом общего волеизьявления. Он не просто оформлял и формулировал коллективное бессознательное, но в отличие от большинства политиков заметно приподнимал его уровень. <…> Было заметно, что солдаты гордятся своим командиром. Я в первый (а, пожалуй, и в последний) раз увидел идеального руководителя русского народа. Интересно, что стало с ним в перестройку?» («Оборона Москвы»).

Не трудно догадаться, что старший лейтенант Соколовский стал исключением в открывшейся главному герою военной сфере жизни. В том же рассказе «Оборона Москвы» в основном представлены более типичные ситуации:

«Он чуть не плакал. Оказалось, что бойцы его взвода, обнаружив водяную крысу, погнались за ней, забрасывая камнями и палками. При этом они кричали: «Ондатра, ондатра!». Возможно, они думали о шапке, которую можно было изготовить из крысы. Спасти животное от расправы офицеру не удалось. Шапку из крысы, думаю, тоже не сделали. Лет через двадцать, прочитав рассказ В. Шендеровича «Опоссум», на этом, довольно экзотическом, примере я в очередной раз задумался об ограниченном количестве жизненных сюжетов, разработанных копирайтерами Верховного конструкторского бюро и разыгрываемых во все времена, об уникальности и в то же время всеобщности человеческого опыта».

Ощущение всеобщности жизненного опыта не оставляет по прочтении каждого рассказа Бориса Белкина, где бы ни происходило его действие: в советской школе, где главный герой преподает физику и математику («В команде демиурга», «Ударить первым», «Два директора и ученик», «Пятая буква»), на полярной станции, где он работает год («В стране счастливых гипербореев»), в деревне, где ему случается провести ночь у тещи и тестя шофера, с которым он едет в командировку («К теще на блины»). Перевод на русский язык французских сериалов («Тонкости перевода») и исследование стихотворения Вийона, предпринятое совместно с писательницей Фридой Шварцман («Открытие»), тоже не дает оснований восхититься мейнстримной частью соотечественников. Поэтому финал рассказа «Бешенство», в котором семья вместе с маленькой дочерью в попытках вылечить заболевшую на даче домашнюю собачку Дашу получает от ветеринара, обошедшегося без осмотра животного, совет, когда собака сдохнет, отрезать у нее голову и отвезти в полиэтиленовом пакете на исследование, — финал этого рассказа выглядит более чем органичным:

«С улицы раздались крики. Сосед Валера гонял по двору беременную жену. Машин папа вспомнил врачиху, красномордого ветеринара, пьяную толпу на перроне и вдруг почувствовал, как на него неодолимо накатывает холодное тяжелое бешенство».

Что при таких характеристиках ни один из рассказов не производит мрачного впечатления, объясняется не только и даже не столько авторским неисчерпаемым юмором, но главным образом авторской честностью. Борис Белкин не заискивает перед читателем, не демонстрирует народолюбие и не оправдывается за отсутствие такового. Он смотрит жизни прямо в глаза, и в благодарность за это она приоткрывает ему свое устройство.

Это проявляется и в устройстве повествования:

«Дорога на пляж шла в дюнах, поросших сосновым лесом, мимо чистенького и, со всеми оговорками, уютного кладбища, в глаза бросалось непривычное отсутствие оград на могилах. На выходе из дюн показалось море, оно ждало нас, волнуясь и нетерпеливо покачиваясь. Дочь вскрикнула и побежала ему навстречу» («Бразильские сериалы»).

Авторская и человеческая честность — или правильнее будет назвать ее бесстрашием? — позволяет Борису Белкину увидеть то, о чем он пишет, неожиданным взглядом. Этим объясняется новеллистичность его рассказов — она не событийная, а именно «понимательная», об этом свидетельствует финал каждого из них.

Так, в рассказе «Пятая буква» главный герой учит школьников «Д»-класса, который «был совершенно Диким, Дремучим, но Добрым. Той особой добротой, что зачастую отличает российский народ, и сущность которой, как, например, и простоты, так сложно определить». На протяжении всего рассказа герою приходится полными ложками хлебать всё, что с этим классом связано. Финал же… Финал, в котором происходит встреча учителя с бывшим учеником, не перечеркивает авторский опыт, но меняет взгляд на него:

«Затем Аниканов спохватился и спросил о моих делах. Я отвечал, что все в порядке. Он быстро записал несколько своих телефонов, вырвал листок и протянул мне.

— Знаете, — вдруг серьезно сказал он, — сейчас такие времена, мало ли что… Если вдруг кто наедет, вы мне только дайте знать — на раз порвем.

Я отогнал искушение натравить Аниканова на очередную директрису. Никогда еще я не сталкивался с проявлениями благодарности в столь простой и внятной форме. Мы распрощались. Аниканов с телохраном погрузились в машину и уехали. Я пошел к метро, думая о неисповедимости путей добра».

Собственно, вся книга «Повезло» — именно об этом. О неисповедимости путей добра, открывающихся человеку, который бесстрашно смотрит жизни в глаза.