№ 347

ТАТЬЯНА СОТНИКОВА (АННА БЕРСЕНЕВА)

МОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ ПО СРЕДАМ

№ 347

НЕДОСТУПНАЯ РОСКОШЬ

В предисловии к роману Владимира Батшева «1948» (Франкфурт-на-Майне: «Литературный европеец». 2026) сообщается, что это портрет послевоенной Европы, и шире — портрет времени, поэтому вместо единой сюжетной линии в тексте представлена череда эпизодов, а назначение персонажей состоит в том, чтобы создать композицию произведения.

На первый взгляд, так и есть — перед читателем действительно в свободном порядке разворачивается череда событий, происходящих в разных странах с разными, в основном друг с другом не связанными людьми во время Второй мировой войны и в 1948 году. По отношению к этому году выражение «эхо войны» еще выглядит не вполне верным: слишком она близка. Но вместе с тем будущее Европы уже пробивается из мрачного настоящего, как зеленые листки из почки на обгоревшем дереве, очевидным образом подтверждая, что это дерево выжило, хотя все-таки позволяя еще в этом сомневаться.

При «лоскутной» композиции роман не выглядит эклектичным — наоборот, он очень целен и в цельности своей стремителен. И уж точно не выглядят абстрактными композиционными элементами его герои — немецкий эмигрант, капитан американской армии Фрэнк (Франц) Миллер, и русский эмигрант Джордж (Юрий) Олонецкий, и сподвижник Тито, черногорец Милован Джилас, и Ефрем, режиссер московского еврейского театра ГОСЕТ, и бывшая немецкая летчица, а теперь успешная предпринимательница Ханнелора Вальзен, и немецкий военнопленный Конрад Альвенхаузер, и американский конгрессмен Ричард Никсон, и Рашель, бывшая узница концлагеря Берген-Бельзен, а теперь сотрудница французской контрразведки, и писатель Артур Кёстлер… Героев в романе Владимира Батшева много, но каждый из них отмечен такой яркой индивидуальностью, что их невозможно ни перепутать, ни забыть. И эта выразительность героев — более характерная особенность романа «1948», чем его композиционная изобретательность. Возможно, эту яркость всех черт проявила в них именно война с ее сильнейшим напряжением. В нервном, неспокойном 1948 году это общее напряжение еще не улеглось в каждом. Благородство, бесстрашие, конформизм, готовность рисковать, осторожность, холодность, горячность, мужество, трусость… В жизни эти качества нередко соединяются в одном человеке, но когда они так сильны, как в героях романа Владимира Батшева, их соединение превращается в столкновение, и страницы книги просто-таки искрят страстями. Это, собственно, и создает образ времени. Если бы не столь незаурядные герои с напряженными жизнями и невероятными судьбами, оно не получилось бы в книге ярким, сколько бы автор ни воспроизводил его события.

События же эти наполняют роман «1948» так плотно, что Владимир Батшев использует разные приемы для их отражения в тексте. Один из таких приемов — хроника того, что происходит в широкой всемирной перспективе.

В СССР:

«Советской прессой поднят вопрос о переименовании ряда гостиниц в Москве и Ленинграде («Националь», «Метрополь», «Астория», «Англетер» и др.), т.к. их старые названия квалифицируются как «низкопоклонство перед западом». Такой же атаке подвергнуты названия некоторых сортов печений и конфет («Пти-фур», «Пти-бер» и т.д.). Французские булки переименованы в «московские».

В ФРГ накануне блокады Западного Берлина:

«— Запрещено курить в вагонах для некурящих.

— В конце года предвидится свободная продажа бумаги.

— Мясной паек в июле увеличен до 200 гр. В августе предвидится дальнейшее увеличение.

— Иностранным банкам разрешено открывать филиалы в Германии.

— Предполагается снижение железнодорожного тарифа для пассажирского сообщения на 25% и повышение тарифов для перевозки грузов на 40% с 25 июля.

— Настоящий кофе («боненкафе») поступает в свободную продажу».

В Иерусалиме:

«В пятницу, в 6 часов утра истек срок перемирия. В ту же минуту арабская артиллерия открыла огонь по еврейским укрепленным позициям и по еврейским районам города Иерусалима.

Евреи сообщают о первых успехах: ими отбиты атаки египтян на юге страны, поддержанные танками, и взят город Лидда, в котором находится крупнейший в Палестине аэродром. Евреи наступают в направлении Назарета.

Граф Бернадотт вызван на экстренное заседание Совета Безопасности ООН. Ожидают, что ООН потребует установления перемирия в Палестине вплоть до разбора Советом Безопасности палестинского конфликта. Бернадотт вылетел в США».

В Великобритании:

«Англия отпустила на родину последних немецких военнопленных».

И тут же взгляд с высоты птичьего полета преображается во взгляд сквозь лупу. Перед читателем предстает день из жизни пленного немецкого солдата Конрада Альвенхаузера, который понимает, что он не доживет до тех пор, пока советские власти решат (если решат) отпустить его из Печорлага на родину…

Отдаление и укрупнение взгляда чередуются в романе постоянно — это тоже особенность его композиции.

Во многих случаях автор предлагает читателям неожиданный угол зрения на происходящее. Можно предположить, что не все читатели к этому готовы…

Вот, к примеру, советский журналист Проталин, не успевший уехать из Смоленска до того как город был захвачен немцами, оказывается в немецком концлагере, спасается оттуда, работает в городской газете во время оккупации (не замечает никакой разницы с советской журналистикой), а потом добирается до Италии.

«Нина, дочь казачьего священника, лишенка, щепка, пронесенная с Кубани на Тибр, устало садится на кровать.

— Вот для всех ваших, каких я в Белграде видела, немцы враги были, поработители… А я за них каждый день молюсь, что вывезли, вызволили из жизни этой проклятущей…».

А вот бывшая летчица Ханнелора (по ее словам, в военных бомбежках она не участвовала, но это вызывает сомнения), говорит о последних днях войны:

«Про Дрезден и вспоминать нечего, Сталин попросил союзников, и те сожгли город, в который от коммунистов сбежало сто тысяч человек…».

Верить ли всем этим людям — тому многообразному, противоречивому, что каждый из них считает правдой? Одно можно сказать точно: война подняла такой человеческий вихрь, что его не уложить в благостную картину мира, которую создали через много лет люди, не имевшие о войне представления.

Об этом сказал писатель Артур Кёстлер в своей знаменитой и вечно актуальной речи 1948 года в Карнеги-холле:

«История не знает абсолютно справедливых дел. Она не знает ситуаций, в которых абсолютно белое сражается с абсолютно черным. Восточный тоталитаризм черен; его победа означала бы конец нашей цивилизации. Но западная демократия тоже не белая, — она серая. Жить или даже умирать за абсолютно правое дело — это роскошь, доступная немногим. Во время войны я опубликовал статью, которая начиналась словами: «В этой войне мы сражаемся с абсолютной ложью во имя полуправды». Полной ложью был тогда гитлеровский «новый порядок». Полуправдой была наша демократия. Сегодня мы стоим перед той же необходимостью и тем же затруднением. Снова перед нами выбор между серыми сумерками и абсолютной тьмой. Но спросите беженцев, которые ухитрились бежать из-за железного занавеса в наш сумеречный серый мир, рискуя собственной жизнью, спросите их — стоит ли бороться за существование такой альтернативы. Они-то знают. Это вы сомневаетесь. <…> Критика недостатков нашей собственной системы не освобождает нас от обязанности защищать ее, несмотря на ее двусмысленную серость, от полной коррупции человеческих идеалов».

Справедливость этих слов могли бы подтвердить все герои 1948 года. И, как теперь понятно, не только его. Кажется, это принцип, по которому Владимир Батшев выбрал для своего романа именно этих людей. И именно тот взвихренный, опасный невоенный год, когда сложность мироустройства была так очевидна.