№ 346

ТАТЬЯНА СОТНИКОВА (АННА БЕРСЕНЕВА)

МОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ ПО СРЕДАМ

№ 346

НЕ СТРАННЫЕ СБЛИЖЕНЬЯ

В книге «Расходящиеся тропы. Очерки России ХХ века о тех, кто уехал, и тех, кто остался» (М.: Индивидуум, Эксмо. 2026) Егор Сенников не стремится обсудить и тем более решить не имеющую общего для всех решения проблему: что правильнее, предпочесть свободу тоталитарной родине или наоборот. Авторская цель формулируется иначе: «вглядеться в сам процесс расхождения: в то, как одни и те же события, одни и те же даты и одни и те же имена встраивались в совершенно разные биографии и разные представления о мире».

Каждый год ХХ века дает для изучения этого процесса хотя бы один яркий образец.

«В 1923 году границу Советской России пересекают два заметных литератора — Алексей Толстой и Георгий Адамович. Едут они в разных направлениях, но за одним и тем же. Они оба ищут комфорта, признания. Денег. И каждый верит, что найдет их именно в точке назначения. Счастливы ли они? А черт его знает. Толстого власть «окружила заботой», он ни в чем горя не знает, у него дача и дом в Москве, он по праву считается одним из двух флагманов советской литературы. Но в сочельник 1924 года признается другу: «Я теперь не Алексей Толстой, а рабкор-самородок Потап Дерьмов. Грязный, бесчестный шут». Адамович в одной из критических статей, написанных в те же годы, мрачно размышляет о судьбе эмигранта».

Можно поспорить, искал ли Георгий Адамович, вырываясь из убийственного советского пространства, именно комфорта, славы и денег (относительно двигавшегося в обратном направлении Алексея Толстого уверенности больше), но само это происходившее в один и тот же год движение людей, изначально явившихся в литературный мир в одно и то же время и в одних и тех же условиях, — действительно производит впечатление не только психологической, но и экзистенциальной тайны.

Из таких примеров и состоит книга Егора Сенникова. Ее можно было бы составить в виде таблицы на две колонки, если бы не авторское предуведомление о том, что он «никогда не верил в беспристрастную хронику. Факт без внутреннего напряжения мертв». В этой книге напряжения более чем достаточно для того, чтобы приводимые в ней многочисленные биографические факты представали абсолютно живыми. Способствуют этому впечатлению и авторские метафоры — так, о самоубийстве Маяковского Егор Сенников пишет, что «еще один осколок революции утонул в море жизни»; таких тонких и не акцентируемых характеристик в книге немало.

Иногда чаемое автором живое напряжение достигается одним лишь представлением читателю событий, одновременно происходивших в разных странах. 1937 год с его «ночью расстрелянных поэтов» — в Минске точно известной ночью с 29 на 30 октября — в этом смысле наиболее показателен.

«Октябрьская ночь в Минске. Здесь без устали стреляют. Все пропахло порохом, кровью и серой. Убьют больше сотни человек, тела потом увезут в Куропаты. Осенняя ночь в Каннах. Легкий привкус морской соли. Набоков пишет свой последний русский роман. Ночь в Ленинграде. Громкий стук в дверь разносится по квартире в доме Придворного конюшенного ведомства на канале Грибоедова. Николай Олейников все понимает. Весь литераторский дом затих, ожидая развязки. Ночь 1937 года шагает по планете».

Этот перечень событий 1937 года заставляет вспомнить о том, что плутовского «Графа Нулина» Пушкин написал в дни восстания декабристов, о чем и сказал: «Бывают странные сближенья…».

Едва ли найдется человек, способный разгадать смысл таких сближений. Егор Сенников и не ставит перед собой такую дидактическую задачу. Пожалуй, самый выразительный пример необъяснимости, которую опять-таки трудно назвать иначе, нежели экзистенциальной, — судьбы двух художниц, Веры Мухиной и Зинаиды Серебряковой.

«Вера Мухина живет внутри эксперимента и пытается в нем работать всерьез, несмотря ни на что. Зинаида Серебрякова унесена потоком времени в другую сторону. Одна остается в Москве, в стране грандиозных конкурсов, гнилых доносов, чудо-институтов, закрытых и открытых по воле наркомов, и создает ту самую стальную пару, которую будут показывать школьникам в учебниках десятилетиями. Другая возвращается на Монпарнас, пишет портреты эмигрантов, марокканские террасы, французские сады, называет свою жизнь в Париже неудавшейся и при этом ежедневно садится за работу».

Для этой главки, отнесенной автором к 1939 году, характерна парадоксальность, также работающая на живость документальной прозы. «Есть две русские художницы, каждая со своим багажом потерь и надежд. И работают они примерно на одного и того же зрителя, который еще не родился», — пишет Егор Сенников о Мухиной и Серебряковой. И ведь несмотря на то, что «Рабочего и колхозницу» зрители всего мира смогли оценить сразу при их создании, — мысль о еще не родившемся зрителе верна по отношению не только к совершенным в своей нежности картинам Серебряковой, но и к великой скульптуре Мухиной. Хотя бы в том смысле, что восприятие каждой из этих художниц будет меняться с годами.

Георгий Эфрон и Вера Оболенская. Виктор Шкловский и Борис Зайцев. Борис Пильняк и Созерко Мальсагов. Владимир Набоков и Михаил Булгаков. Николай Старостин и Валериан Безвечный. Александр Керенский и Лазарь Каганович. Борис Пастернак и Айн Рэнд. Аркадий Пластов и Натали Саррот.

На выбор Егора Сенникова влияет не известность персонажей, а выразительность их судеб.

Есть в книге «Расходящиеся тропы» и еще один важный аспект размышлений. Автор связывает его с «годом великого перелома», 1929-м.

«К концу 1920‑х годов даже к тем из эмигрантов, кто больше всего был готов обманываться, приходит осознание — возвращения не будет. Эмиграция создает разрыв не только в пространстве, но и во времени. Конечно, и в самом буквальном смысле — разных часовых поясов, — но еще и в том, в каком времени они живут. Различия накапливаются, и в какой-то момент обитателям параллельных миров становится не о чем поговорить. И беседа почти сворачивается: путешествия в прошлое пока не изобрели, а поговорить сегодня как будто и не о чем. Язык тот же, а слова в нем значат разное. Не понять друг друга».

Это то самое, о чем Егор Сенников сказал уже в предисловии: «Эта книга напитана воздухом, которым все мы дышим сегодня. Она родилась из ощущения, что все те выборы, которые совершали ее герои, не остались далеко в прошлом, а живут и сейчас — где-то здесь, рядом, в языке, в привычках, в интонациях, в том, как мы объясняем себе чужие поступки и собственные решения». О том же свидетельствует время и место работы над этой книгой: Белград — Стамбул — Сараево — Внутренний Петербург — Белград. 2024-2025.

Сближенья показаны не странные, но сложные. А вывод, который высказан в главке о 1945 годе, предельно прост:

«В конечном счете разница между теми, кто уехал и кто остался, сводится к тому, сумели они остаться людьми или нет. Невидимые бухгалтеры сводят баланс: это в плюс, два в уме, здесь минус… Счет закрыт».

Возможно, это единственный релевантный вывод, который можно сделать из книги и из жизни.