№ 342

ТАТЬЯНА СОТНИКОВА (АННА БЕРСЕНЕВА)

МОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ ПО СРЕДАМ

№ 342

КНИГИ О ХИВИНСКОЙ АТЛАНТИДЕ

Издание в Германии двух романов Бориса Васильевича Чепрунова (1890-1938) «Золотая паутина» и «Джунаидхан» (Лейпциг: ISIA Media Verlag. 2026) — культурное событие, значение которого трудно переоценить. Последний раз эти романы выходили в 1959 году, во время краткой советской «оттепели». Их удалось тогда опубликовать в Узбекистане, где Борис Чепрунов, писатель, журналист, редактор, переводчик, был в 1930-е годы председателем русской секции Союза писателей и членом редколлегии журнала «Литературный Узбекистан». Его расстреляли в годы «большого террора» и реабилитировали в 1957 году. После «оттепельного» издания его творчество, и раньше-то практически неизвестное за пределами Центральной Азии, казалось, было предано забвению навсегда. А между тем это один из тех немногих авторов, которые ввели в русскую литературу хивинскую тему. Мало того, Борис Чепрунов — тот редчайший русский писатель, который родился и жил в Хорезме, изнутри знал жизнь Хивы — ее языки, историю, культуру, географию и этнографию — и не воспринимал все это как экзотику.

Причудливое разнообразие Центральной Азии — и внешнее, и внутреннее — составляет не фон, а саму ткань его книг.

Действие первой из них, романа «Золотая паутина», происходит в Новом Ургенче, городе на границе Хивинского и Бухарского ханств, в начале ХХ века, незадолго до революции. Молодой интеллигент Григорий Лямин, выросший в Центральной Азии, знающий здешние языки и обыкновения, приезжает в Новый Ургенч и устраивается на работу к коммерсанту Арсению Волкову. И погружается не только в жизнь местного русского общества, но и в жизнь Хивы вообще. Из этой жизни роман и соткан, и свежесть молодого взгляда позволяет герою разглядеть, а автору показать множество ее деталей.

Так, например, выглядит хлопкоочистительный завод:

«Большое двухэтажное здание из жженого кирпича занимало середину огромной территории двора. Уже издали виднелась цепь полуголых рабочих-каракалпаков, протянувшаяся от амбаров к корпусу завода. Согнувшись почти под прямым углом, они несли на спинах девятипудовые мешки-канары, плотно набитые сырцом. Один за другим они поднимались по гнущейся доске до второго этажа и исчезали в глубине здания. Прямо над цепью рабочих ревела труба рыхлителя, очищающего загрязненный хлопок. Тучи пыли и листьев, мелкие камешки далеко разносились по двору».

А вот так — прием, на который собирается местное коммерческое общество: «Загородный дом Абдурахманбая был иллюминирован. По всему фасаду здания ярко горели плошки. Они были установлены на карнизах и на подоконниках, во всех углублениях и выступах огромного дома хлопкозаводчика. В большом зале, где генерал Гнилицкий недавно принимал посетителей, сдержанно гудела толпа гостей. Тут был весь коммерческий мир ханства. Владельцы маслобойных, хлопкоочистительных и кожевенных заводов, представители русских и иностранных компаний, крупные торговцы-оптовики. Среди черных визиток и белых манишек европейцев и черных папах хивинцев пестрели халаты и чалмы бухарцев, афганцев из Пешавара; блестело серебро погон и пуговиц русских чиновников из Петро-Александровска. Огромный, богато сервированный стол сверкал хрусталем ваз и серебром чайных приборов. Слуги под присмотром строгого родственника хозяина разносили гостям чай».

Неизвестно, знал ли кто-то из русских писателей эту Атлантиду так хорошо, как Борис Чепрунов.

Он знал о том, как шла торговля семенами хивинской люцерны с Америкой:

«Пока семена, отправляемые в Америку, качались на верблюжьих горбах, тряслись в вагонах железных дорог, плыли в трюмах морских кораблей, подымались от порта к порту по великим рекам Нового Света — документы на люцерну совершали не менее причудливое путешествие. Они передавались из рук в руки, из конторы в контору, из банка в банк, обрастая цифрами делькредита, куртажа, комиссий, приплатами за разницу в курсе. За товар, проданный хивинским дехканам по два рубля за пуд, американский фермер платил в шесть раз дороже — по двадцать рублей за пуд. Но семена люцерны можно было продать дорого, если они попадали к фермеру вовремя — к весне. Их надо было купить и отправить из ханства до прекращения навигации по Аму-Дарье или Аральскому морю. Сейчас Аральское море было уже покрыто льдом, по Аму-Дарье бурно неслась шуга».

В его книге пейзаж становится частью действия:

«Почти ежедневно шел дождь вперемешку с мокрым снегом. Лессовая почва размякла: в густой грязи ломали ноги верблюды, часто застревали и гибли тонконогие ишаки».

На этом фоне отношения между героями, в общем-то довольно предсказуемые — любовные интрижки, заводимые от глухой провинциальной скуки, кокетство чувственных барышень, изнывающих от отсутствия подходящих кавалеров, борьба коммерсантов за сферы деятельности и связанное с этой борьбой коварство, — менее интересны, чем сама повседневность. Она описана так подробно, что это описание обыденных вроде бы явлений приобретает эпический масштаб.

То, что в «Золотой паутине» видится глазами русского юноши, хотя и присматривающегося к жизни дехкан и хивинской знати, но все же делающего это изнутри русского общества, — в романе «Джунаидхан» предстает в совсем ином свете. Все скрытые и полускрытые противоречия — национальные, колониальные, социальные — вырываются на поверхность, когда в Центральную Азию вместе с большевистской революцией приходит гражданская война.

В «Золотой паутине» коммерсант Волков возмущался:

«— Вы, хивинцы, нас в конец разоряете, нам, русским, остается только уезжать отсюда или снова Хиву завоевывать.

Абдурахманбай, словно испугавшись, отпрянул от него.

— Что вы говорите, господин Волков! Не надо так расстраиваться. Наше дело коммерческое, сегодня прибыль, завтра убыток. Вы с хлопком первый год работаете, вам трудно, первый год всегда убытки дает.

Волков внезапно выпрямился, брови его сдвинулись к переносице, лицо приняло злое выражение:

— У меня убытки? У русского убыток, а у хивинца прибыль? Тогда на кой нам черт было Хиву брать, чтобы вы здесь за нашей спиной свои дела обделывали? Это что ж за коммерция такая!».

В романе же «Джунаидхан» возмущение хивинских народов колонизаторами приобретает жуткие формы.

«В середине 1930-х годов уже само название романа «Джунаидхан» было неслыханно смелым, безумным и, может быть, также и наивным одновременно, — говорит писатель Виктор Ерофеев в предисловии. — Под названием «Фальсификатор истории» организуется отрицательная письменная рецензия на роман «Джунаидхан» от имени заместителя начальника Главлита Узбекистана «товарища Бресловского». «Автор Борис Чепрунов, — пишет советский цензор, — повествует о героической обороне г. Турткуля от вооруженных банд Джунаидхана. Но само название — ‘Джунаидхан’ — показывает, что главным героем романа является этот волк, со звериной ненавистью боровшийся против Советской власти».

Какой вред вышел советской власти от создания Борисом Чепруновым такого заглавного героя, понять невозможно. Кстати, и образ волка в романе возникает — в тот момент, когда этот герой понимает, что проиграл.

«Джунаидхан остался один. Взгляд его рассеянно блуждал по обширной опустевшей комнате, по выпачканным грязью коврам. Он тяжело поднялся, подошел к окну. Двор был пуст, над конским навозом, над объедками клевера медленно плавал синий едкий дым самоварных труб. Ему вспомнилось далекое детство. Он пас в песках баранов отца, а волки днем и ночью рыскали вокруг стада. Он часто проверял чуткость громадных муйнаков-волкодавов: поднимал голову к небу, издавал протяжный волчий вой. На его вой собаки отвечали яростным лаем, бросались в пески искать хищника — они добросовестно сторожили добро хозяина. Ему вдруг захотелось опять, как в детстве, поднять голову, завыть тоскливым волчьим воем, услышать ответный лай верных собак…».

И невозможно сказать, что обозначение главы туркменских племен Джунаидхана как волка — это преувеличение. Он плоть от плоти того не звериного даже, а бесчеловечного, что является органичной составляющей жизни здешних мест. Когда Джунаидхан отрезает головы врагов и они зловонными горами гниют в его военном лагере, это не вызывает у его соратников не только ужаса, но даже недоумения. И сам в подробностях описанный процесс отрезания головы — у человека, как у барана, — тоже не вызывает у его участников и свидетелей никаких чувств. В этом жутком мире вообще не стоит искать чувств. Любовь? Ее не существует. Не называть же любовью короткий повествовательный взгляд на лежащую в углу походного жилища новую одиннадцатилетнюю жену Джунаидхана. Однажды мельком упоминается, что у местного жителя убили жену и он о ней тоскует, но читательское внимание на этом не задерживается, потому что это не имеет значения ни для действия, ни для отношений между персонажами, ни для внутреннего мира кого-либо из персонажей — как местных, так и пришлых большевиков, устанавливающих в этом мрачном мире свою власть.

Кажется, впервые в русской литературе большевистские представления о жизни не выглядят страшнее, чем те, против которых большевики борются. Впрочем, при знании будущего, которое наступит в Хиве при большевиках, не приходится и радоваться, что Джунаидхан не одержал победу.

Вот молодой хивинец говорит русской большевичке:

«— Наш народ не как русские, все хивинцы народ темный, неграмотный. Нам нужны школы, больницы, газеты, книги.

— Эх, братишка, — Ната серьезно поглядела в глаза юноши, — все мы темные! Моя мать была тряпкой, о которую каждая сволочь вытирала ноги, сама я неграмотная, а вот, небось, поняла! Расскажи-ка ты любому своему темному, кто такой буржуй да как он его давит. Да еще прибавь, что советская власть отдаст ему, темному, земли, дома богачей, фабрики, заводы, что править государством будет рабочий, беднота, так от твоего буржуя пыль останется!».

В романе идет битва поистине эпическая — битва двух невежеств. И достоверность происходящего стократ усиливается тем, что Борис Чепрунов сделал абсолютно зримым для читателя не только социальный, но и природный мир, в котором она идет.

«На пустынных побережьях Аму-Дарьи, поднимались тугаи — лесные заросли. В густых непроходимых чащах причудливо кривились дикий мелколистый тополь, черный и белый тальник, джида с серебряными листьями. Перегоняя деревья, тянулись липкая солодка, гребенщик с малиновыми метелками, кендырь; меж ними ежом топырился колючий кустарник. Лесные паразиты сетью бледных нитей заплели деревья и травы, набросили на зеленую пену леса кисти розоватых удушливых цветов. Желтый песчаный камыш дозорил на опушках густыми колоннами, оберегая мрак и тишину дикого леса. Лес у кишлака Питняк встревожился, из темных глубин его взлетали длиннохвостые красноперые фазаны, верещали голубые сизоворонки, ломая кусты, метались в испуге дикие свиньи».

Борис Чепрунов — не тот писатель, который, как молодой Лев Толстой в «Казаках», соединил картины жизни с мощной философской мыслью. Но сами эти картины, созданные в его хивинских романах, во всех деталях — бытовых, социальных, природных — представляют мир, большинству читателей неизвестный и уже одним этим притягательный, а автору известный прекрасно и так же прекрасно написанный.

Как важно, что этот мир почти через сто лет после гибели Бориса Чепрунова возвращается в читательское поле!