№ 336

ТАТЬЯНА СОТНИКОВА (АННА БЕРСЕНЕВА)

МОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ ПО СРЕДАМ

№ 336

НАУЧНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ КАК АЛЬТЕРНАТИВА РАСПАЛЕННОМУ ВООБРАЖЕНИЮ

Книга Яна-Питера Барбиана «Литературная политика Третьего рейха. Книги и люди при диктатуре» (М.: Individuum, Эксмо. 2026. Перевод с немецкого С. Ташкенова) не относится к числу тех, которые называют увлекательными. Это по-немецки фундаментальное исследование нацистской политики, в данном случае ее литературной составляющей — глубокое, подробное, основанное не на эмоциях, а на фактах. Возможно, именно поэтому оно представляет особый интерес для современного российского читателя, которого российские же политологи и публицисты пичкают эмоциями в неусваиваемых количествах. Подоплека такой эмоциональности, кстати, в книге Барбиана тоже исследована — в связи с сожжением книг в Берлине на Опернплац 10 мая 1933 года, вскоре после прихода Гитлера к власти:

«Польский журналист Антони граф Собаньский, который в качестве корреспондента издававшегося в Варшаве еженедельника Literarische Nachrichten был свидетелем берлинских событий, записал в дневнике проницательное наблюдение: «Сожжение книг учит нас, что с точки зрения последствий важно не то, что происходит в реальности, а то, что распаляет воображение человека».

Заменить распаленное воображение интеллектуальной работой — как раз то, чего остро не хватает большинству людей, и книга Яна-Питера Барбиана способствует такой замене.

Вся она представляет собой скрупулезный и доказательный анализ того, как в Третьем рейхе было взято под нацистский контроль всё, что имело отношение к литературе, и все, кто имели к ней отношение — писатели, издатели, книготорговцы всех уровней, библиотекари и, конечно, читатели. Именно взяты под контроль и использованы в идеологических целях, но не уничтожены. Объяснение тому очень простое: к моменту прихода Гитлера к власти Германия была одной из самых образованных стран мира, европейским лидером по изданию и продаже книг — как по общему годовому объему производства, так и по количеству новых публикаций. Средняя выручка от книжной торговли  занимала третье место в товарной статистике страны — после угля и пшеницы. Работало почти 5000 крупных предприятий розничной книготорговли и еще около 10000 предприятий поменьше, число их сотрудников составляло более 40000 человек. Годовой оборот книготорговли находился на третьем месте после сигарет и женской одежды. Разрушать такую существенную составляющую экономики нацисты не собирались. Но и давать ей свободу не собирались тем более.

Задача подчинить книжную отрасль целям нацистской пропаганды, поставить ее под тотальный идеологический контроль, сохранив при этом ее экономическую эффективность, была не из легких. Но нацисты поставили перед собой именно такую задачу и осуществили ее так системно и масштабно, как это не снилось никакому Сталину вместе с тенью Ленина у него за плечом. Хотя бы потому, что и сам масштаб книжного дела — абсолютно всех его составляющих — в СССР и в Германии был несравним.

Сожжение книг, произведенное через студенческие союзы, известно всем, поскольку запечатлено в документальных фильмах. Взятие под контроль библиотек выглядело не так эффектно, но оказалось весьма эффективно. Все они были переданы в ведение Рейхсминистерства пропаганды, как и вообще всё, что имело отношение к литературе. Количество задействованных при этом отделов, подотделов, чиновников, референтов было огромным. В Берлине была создана специальная, не для читателей предназначенная Научная центральная библиотека политически нежелательной литературы, в которую направлялись все конфискованные государственной полицией и региональной политической полицией книги, брошюры и прочая печатная продукция. И это была лишь одна составляющая гигантского механизма, в который встроились библиотеки и библиотекари. «Сохранились лишь единичные воспоминания периода после нацистской диктатуры библиотекарей, работавших в публичных или научных библиотеках с 1933 по 1945 год, — пишет Барбиан. — На то были веские причины, профессиональные библиотечные ассоциации в 1933 году без церемоний переметнулись на сторону национал-социалистических властей, а сама профессия оказалась отнюдь не вынужденным, а скорее добровольным пособником нацистского государства».

Механизм между тем становился все совершеннее. В сферу контроля литературным отделом Рейхсминистерства пропаганды входили писатели, издательское дело, книготорговля, книжные выставки, книжные недели, книжные премии, фонды, поддержка, запрет книг, нежелательная литература, экспорт книг, реклама немецких книг за рубежом… Всего просто не перечислить, однако Барбиан в своем исследовании не только перечисляет, но и описывает работу этой сложно устроенной и великолепно отлаженной машины. Контролировались не только библиотеки и «производство литературы», но все составляющие книжной экономики — профессиональная организация книжной торговли, структура книжных складов, система заказов, библиографическое подспорье, букинистическая книготорговля, организация книжной торговли за рубежом.

И, конечно, осуществлялся персональный контроль над писателями. Каждого из них обязали подавать заявление о вступлении в Рейхспалату письменности. «Согласно юридическому комментарию от 1934 года, не выполнивший это обязательство «выносит себя за рамки профессионального представительства, лишаясь условия для дальнейшего занятия профессией». «Право на занятие профессией» отзывалось в случае отказа в приеме или «прекращения членства». Президент палаты прекрасно осознавал последствия отказа в приеме: «Отказ означает вынужденную эмиграцию или же экономический и моральный остракизм, а в большинстве случаев — уничтожение гражданского существования».

Мера унижения при этом могла быть любой. Писателю с мировым именем Эриху Кестнеру предоставили испытательный срок. «На год ему разрешили «в порядке эксперимента» писать под псевдонимом Бертольд Бюргер. То же было сделано в случае писавшей для издательства Rowohlt Маши Калеко и ряда других неарийских писателей. В отношении же Альфреда Дёблина президентский совет единодушно высказался против, тот не захотел подписать содержащееся в декларации обязательство «всегда выступать за немецкую письменность в духе национального движения».

В сочетании с Нюрнбергскими законами, лишившими гражданских прав евреев, евреев на три четверти, полуевреев, евреев на четверть, а также вступивших в брак с евреями, евреями на три четверти, полуеврееями и евреями на четверть, — результат этой меры был оглушительный. Достаточно сказать, что предписано было закрыть даже издательства, выпускающие адресные книги, если они руководились какой-либо разновидностью евреев. К евреям заодно приписали и тех писателей, которые были нежелательны для рейха не в силу состава их крови, а только из-за их творчества. «Новая версия Распоряжения касательно списков вредной и нежелательной литературы от 15 апреля 1940 года запрещала не только издавать, продавать, распространять, предоставлять под залог, сдавать в аренду, выставлять, рекламировать и предлагать произведения, «противоречащие культурным и политическим целям национал-социалистического государства», но и хранить их на складе».

Относительно писателей существовала внятная установка: «Как не положено солдату бить и стрелять, когда и как ему вздумается, […] как нельзя крестьянину сеять и жать, что и где ему хочется, так и человек пишущий не имеет права нарушать границы народного блага, чтобы проживать свою индивидуальную жизнь».

Писатель, лишенный права проживать свою индивидуальную жизнь, должен был между тем создавать произведения, которые пользовались бы спросом у читателей. «Столкнувшись со множеством подобных пугающих заявлений, Томас Манн 27 мая в полном недоумении задался в дневнике вопросом: «Что у этих людей внутри? Если вернуться, будешь чужаком, не знающим, как себя вести. Так странно чувствовать, что пока тебя нет, твоя страна куда-то катится и никак ее не вернуть».

При чтении книги Барбиана становится понятна резкость, с которой Томас Манн высказывался о писателях, продолжавших работать в Германии, навлекая на себя этими высказываниями их глубокую неприязнь. Сам он очень подробно объяснил в своих статьях, с чем связана его резкость и почему он не вернется на родину даже после разгрома гитлеровского рейха. Книга Барбиана дает возможность увидеть, что представляла собой писательская жизнь Германии, которая привела его к этому решению.

Поэт Ганс Каросса «с отчаянной иронией жаловался на национал-социалистический активизм: «Нас очищают, промывают, просеивают, дезинфицируют, расслаивают, оздоровляют, нордируют, я уже чуть было не написал: отчуждают. Не лучшие перспективы для поэтов, которые, подобно природе, создают свои лучшие произведения, когда всего мало-мальски понамешано».

При этом «нас», то есть писателей, при гитлеровской власти продолжало работать столько, что трудно не спросить: а что, собственно, создали все эти бесчисленные авторы? что такое великое они в себе берегли, чтобы пойти на компромисс с людоедами? кого из них помнит читающая часть человечества, чьими произведениями дорожит?

Да, «многие писатели демонстрировали преданность нацистскому государству по убеждению. В первых рядах были «барды» такого пошиба, как Рудольф Алерс, Генрих Анакер, Вернер Боймельбург, Фридрих Боденройт, Герберт Бёме, Бруно Брем, Герман Бурте, Эдвин Эрих Двингер, Курт Эггерс, Рихард Ойрингер, Густав Френсен, Роберт Хольбаум, Фридрих Вильгельм Хюммен, Мирко Елюзих, Эрвин Гвидо Кольбенхайер, Хериберт Менцель, Агнес Мигель, Эрнст Мориц Мунгенаст, Георг Шмюкле, Герхард Шуман, Йозеф Вайнхебер, Вилл Феспер, Ханс Цоберляйн и многие другие. Большинство из них за свои панегирики были засыпаны литературными премиями».

Этот список титулованных ноунеймов-лоялистов впечатляет. Однако и тактика внутренней эмиграции при нацистах не породила литературных шедевров. «Как и ряд коллег, Франк Тисс переключился на написание сценариев для развлекательных фильмов. С романом 1937 года «Цусима», повествующим о морском сражении между японским и русским флотами 27/28 мая 1905 года с точки зрения союзника национал-социалистов — Японии, автор не только вернулся на книжный рынок с бестселлером, но и таким политическим поклоном заручился благосклонностью власть имущих. Кто не чувствовал себя нужным Гитлеру и его национал-социалистическому правительству в 1933 году, быстро уходил в свой частный и профессиональный мир или его туда изгоняли. Даже такой воинствующий современник, как Ганс Фаллада, 9 января 1937 года написал из мекленбургской провинции своему издателю Эрнсту Ровольту, что хочет «улиткой обособиться от всего, что происходит в мире». Что, впрочем, не помешало писателю поставить свои таланты на службу нацистскому государству, когда оно сделало ему такое предложение». Писатель Вернер Бергенгрюн заметил: «Как тогда почти не было разговоров, которые не касались бы текущей ситуации, так почти никто не мог написать ничего, на чем не лежала бы печать того времени».

Мысль о том, что Томас Манн не демонстрировал высокомерие, а лишь констатировал факт, сказав после лишения его гражданства нацистской Германией: «Немецкая культура там, где я», — приходит при чтении исследования Барбиана самым естественным образом.

Гитлеровская диктатура создала матрицу отношения к литературе в обществе диктатуры. Словно сегодня написанными выглядят слова адепта нацистов, писателя и журналиста Фридриха Хуссонга: «Произошло нечто чудесное. Их больше нет. Люди, которых только и было слышно, умолкли. Вездесущие, кроме которых, казалось, и нет никого, исчезли. […] Никогда еще не было диктатуры бесстыдней, чем диктатура „демократических интеллектуалов“ и гуманистических литераторов. От чистого сердца пожелаем им всем удачного бегства».

Впрочем, надежда всех этих гитлеровских адептов-литераторов на то, что, изгнав или уничтожив «конкурентов», они завоюют читательские сердца, сбылась не вполне. Нельзя сказать, что население, сплошь поддерживавшее национал-социалистов, совсем не читало литературу, соответствующую их идеологии. Однако «фёлькиш-национальная литература «крови и почвы», которая особенно поощрялась нацистским государством, пользовалась у читающей публики наименьшим успехом. Различные версии литературной истории нацистской эпохи упоминают в сумме около 2 000 авторов, из которых повторяются только 46 имен — и лишь 20 из них написали бестселлеры». Это при том, что в Немецком книжном сообществе состояло 200 тысяч членов, и тираж журнала Die Lesestunde, который оно рассылало своим членам, составлял более трех миллионов экземпляров в год.

Однако причина малого интереса к идеологически выверенной литературе не дает повода для гордости за граждан: «Кто хотел убежать от реальности удручающих будней войны или пережидал атаки в бомбоубежище, тот явно не обращался к тяжеловесным романам «крови и почвы» или к историям о войне и уж тем более не к опусам пропаганды, а искал в литературе развлечение, отвлечение и дистанцию».

Свидетельствует ли все это, что использование литературы в целях пропаганды было при гитлеровской диктатуре неэффективным? Полагать так значило бы согрешить против правды. В основном нацисты своей цели достигли: мозги населения были промыты весьма эффективно, и литература сыграла в этом отведенную ей роль. Писатель Себастьян Хафнер, уехавший из рейха в Великобританию, писал: «Пропаганда, направленная как на самих национал-социалистов, так и на «лояльную» часть населения, умела «перекрывать реальность […] воображаемыми образами и ассоциациями или — как в случае с концлагерями — заставить реальность исчезнуть. Феномен «нацистской пропаганды» заключался в следующем: «В нее не верят, но она работает».

Фундаментальное исследование Яна-Питера Барбиана позволяет понять масштаб этой работы, этого преступления. А о том, что в преступлении участвовали не все немецкие писатели, напоминает посвящение, которое он предпослал своему труду:

«Вальтер Беньямин, Людвиг Фульда, Георг Герман, Франц Гессель, Бертольд Якоб, Гертруда Кольмар, Вальтер Ландауэр, Теодор Лессинг, Ганс Литтен, Эрих Мюзам, Карл фон Осецкий, Эльза Ури — памяти этих и многих других писателей, уничтоженных немецкими национал-социалистами, посвящается эта книга».