№ 330

Татьяна Сотникова (Анна Берсенева)

МОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ ПО СРЕДАМ

№ 330

ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ РОДИНА

Роман лауреата Пулитцеровской премии Хишама Матара «Мои друзья» (М.: «Фантом Пресс». 2025. Перевод с английского Марии Александровой) едва ли будет встречен в России так же триумфально, как в демократическом мире, где он уже получил премию Оруэлла, премию критиков National Book Critics Circle Award и номинирован на Букеровскую премию и премию National Book Award. По единственной причине: сколько-нибудь массовый российский читатель не понимает, зачем ему интересоваться жизнью ливийца («ведь мы-то с вами не ливийцы!»), для которого новым домом стал Лондон («ведь мы-то с вами там никогда не окажемся!»). Медитативный и утонченный, как арабская вязь, стиль этого романа массовому к нему интересу тоже не способствует.

Между тем именно русскоязычному современнику этот роман позволяет понять то, что после 2022 года стало для него особенно актуальным. Потому что это роман об изгнании с родины.

Хишам Матар родился в 1970 году в США в семье ливийского дипломата, работавшего в ООН. Его отец стал оппозиционером режиму Каддафи и вынужден был бежать вместе с семьей в Каир. Когда Хишам Матар поехал учиться в Лондон, его отца похитили ливийские спецслужбы. В Ливии он был брошен в пыточную тюрьму, и до сих пор неизвестно, что с ним сделали в ней. Это стало страшным ударом для Хишама Матара и определяет все им написанное.

У Халеда, героя-повествователя романа «Мои друзья», молодого ливийца из Бенгази, жизнь сложилась иначе. Его отец «был историком, представителем первого после обретения независимости поколения, закончившего университет, то есть, учитывая ограничения, которые итальянская оккупация налагала на ливийцев, был среди первых людей в стране, получивших высшее образование. А потом и докторскую степень в Каирском университете. Когда я рос, отец был для меня авторитетным примером человека, который верит во время, в стремление людей его измерить, но вместе с тем и в его превосходство над человеческими делами — в то, что каждый человек, его деяния и нрав, не только подвластны времени, но будут обнажены им, что подлинная природа вещей сокрыта, а задача текущих дней — снимать слой за слоем. После 1969-го, того самого года, когда Каддафи захватил власть, мой отец тихо ушел в отставку с академических позиций и прибыльных должностей в финансируемых государством комитетах и скрылся в работе, которая не соответствовала ни его таланту, ни амбициям: он стал учителем всеобщей истории в средней школе в бедном районе Бенгази».

Халед обладает такой же, как у его отца, тонкостью восприятия жизни, способностью восхититься ее воплощением в литературе, стремлением к глубоким знаниям. Он получает государственное направление на учебу в Эдинбургском университете. И хотя диктаторская власть через своих шпионов следит за ливийским студенческим землячеством, хотя ему приходится взвешивать каждый свой поступок, неприятие диктатуры так сильно, что он, человек сомневающийся и довольно робкий, вместе со своим решительным земляком Мустафой однажды приезжает в Лондон, чтобы поучаствовать в митинге перед ливийским посольством. Это тот самый мирный митинг 17 апреля 1984 года, о котором узнал весь мир, потому что он был расстрелян прямо из окон посольства. Никто не ожидал, что подобное может произойти в центре столицы Великобритании.

Халед остается жив лишь чудом и искусством английских врачей. Формально приезд в Ливию ему не запрещен, но он понимает, чем это для него может закончиться. Как и Мустафа, он получает политическое убежище в Великобритании, английские спецслужбы охраняют его, пока не убеждаются, что его жизнь вне опасности, а спецслужбы ливийские прослушивают его телефонные разговоры с семьей, которая не понимает, почему любимый сын не приезжает домой на каникулы.

И вот — Лондон 1980-х годов глазами ливийского юноши. Образованного, умного, связанного с семьей миллионами тончайших и крепчайших нитей, растерянного перед жизнью, к которой он себя не готовил.

«Арабские журналисты, редакторы и издатели спасались бегством. Многие уехали в Лондон. Постепенно вся свободная пресса перебралась за границу, и со временем подавляющее большинство тогдашних арабских газет и журналов писалось, редактировалось и издавалось в Лондоне. За журналистами последовали поэты и писатели. И, несмотря на тот факт, что некоторых здесь убили, Лондон оставался центром арабской интеллигенции в изгнании практически до 1990-х. Нельзя сказать, что они здесь преуспевали. Вообще-то они чахли, старели и уходили на покой. Лондон был в некотором роде тем местом, куда арабские писатели приезжали умирать».

Самым вероятным кажется, что Халед либо вернется в Ливию себе на погибель, либо сломается и погибнет в чужом городе, где вынужден жить. Но с ним не происходит ни того, ни другого. И не то чтобы он, стиснув зубы, вгрызался в неласковый мегаполис. Свойство его характера, которое условно можно назвать медитативностью, позволяет ему с каким-то не демонстративным мужеством воспринимать то, что другого человека в его положении свело бы с ума — одиночество, неприкаянность, невозможность увидеться с родителями при огромной к ним любви…

Все это нелегко ему дается. Халед постоянно представляет, «какими мы с Мустафой стали бы, если бы никогда не уезжали и вместо этого встречались в кафе где-нибудь в Бенгази. У тех двоих, встроенных в общество, которое их сформировало, было бы меньше времени прислушиваться к прошлому. Нам нужны наши семьи и обязательства по отношению к другим, чтобы заглушить невысказанное и невыразимое. Я представлял детей. Представлял множество голосов. Ритуалы и обычаи. Я воображал, как готовлю еду не только для себя одного и как готовят для меня. Я хотел, больше всего на свете хотел желаний и требований других. Тех версий меня, что продолжают существовать во тьме».

Он действительно приобретает право сказать себе: «Я выстрадал мнение практически о каждой мелочи в моей новой жизни». Может быть, точнее будет сказать, что он приобрел каждое такое мнение множеством разных путей. О тонком разнообразии свидетельствует, например, то, как он описывает свое путешествие во Францию:

«Мы нырнули в тоннель под морем. Прошло минут двадцать, прежде чем локомотив пополз вверх. Когда мы оказались на поверхности, свет стал огромным, всеобъемлющим, мягким и ярким. Он заполнил все пространство между землей и небом. Пейзажи напоминали Англию, но свет подсказывал, что это другая страна. А потом, словно ключ скользнул в замок, поезд въехал в Париж».

У его друга Мустафы отношение к жизни другое.

«Мы определенно должны остаться здесь, — сказал он. — Хотя эта страна — убогая дыра. Теперь, когда мы здесь оказались, давай станем кем-нибудь. Время все устроит. Через несколько лет никто и не вспомнит. Через несколько лет Каддафи и все его Раззаки станут историей».

В этих словах — не просто иной характер и темперамент, решительный и взрывной, но знак глубинного, подсознательного отношения ко всему, что не является частью арабского мира. Для Мустафы, молодого ближневосточного мужчины без сколько-нибудь общезначимых способностей, Англия, в которой он начинает работать и вскоре неплохо устраивается, это убогая дыра; ему даже в голову не приходит, что он чего-то не знает и не понимает об этой стране.

Возможно, читатели этого романа на русском языке вспомнят, сколь многие их соотечественники демонстрируют точно такую же нутряную убежденность. И сколь многие могут сказать о себе то же, что говорят герои романа «Мои друзья»: «Мы, ливийцы, никогда не расстаемся с домом. Мы можем уехать куда-нибудь надолго, жить там десятилетиями, но остаемся привязаны к старой стране».

Еще более ярко, чем Мустафа, демонстрирует это свойство второй друг Халеда, молодой писатель Хосам Зова, бросивший писать. Его собственная психика надорвана изгнанием, но Халед, которого он водит по лондонским адресам любимых писателей — Вирджинии Вулф, Джозефа Конрада, Форда Мэддокса Форда, Генри Джеймса, Томаса Эллиота, — приобретает в нем опору в том числе и потому, что начинает ощущать, «как это поддерживает и ободряет, когда следуешь путями этих давно умерших женщин и мужчин, с которыми я чувствовал близость, подобную которой редко испытывал с людьми, ныне живущими».

Проходят годы, и каждый из трех друзей все глубже погружается в лондонскую жизнь, как, по образному выражению Халеда, садовая мебель постепенно врастает в землю. Им вполне находится в этой жизни место. Оппозиция в Ливии разгромлена, диктаторский режим никого больше не похищает и не убивает за границей, потому что в этом нет нужды. Из Ливии разрешают выезжать, Халеда навещают в Лондоне родные, и он убеждается, что его любовь к ним не претерпела изменений так же, как взаимопонимание, особенно с отцом…

Халед работает учителем английского языка в школе, Мустафа — менеджером в лондонском агентстве недвижимости, Хосам — литературным обозревателем в арабской газете со штаб-квартирой в Лондоне, где без опаски публикуется под своим настоящим именем. Свою дружбу все трое считают своей эмоциональной родиной.

И тут — арабская весна, восстание против Каддафи.

Мустафа не испытывает ни малейшего сомнения в том, чтобы вернуться и воевать против армии диктатора. (Ему предстоит стать победителем и с горечью написать после этого своему другу: «Невозможно преодолеть этот разрыв. Наша страна слишком глубоко в прошлом, чтобы наш британский опыт мог быть здесь полезен. Мы тени. Здесь и там. Тени»).

Хосам сомнения испытывает, но преодолевает. (Когда несколько лет спустя он приезжает навестить своего друга, то «смотрит на Лондон с веселым равнодушием туриста»).

Халед же оказывается единственным из трех друзей, кто понимает, что невозможно стать собою прежним.

«Я не могу вернуть того, что хотел бы вернуть, потому что и место, и я сам изменились, и то, что я построил здесь, возможно, и жалкое, и незначительное, но на это я потратил всего себя и боюсь, что если все брошу, а сил вернуться в прошлое не хватит, то тогда я вновь потеряю себя, как потерял прежде, а я готов на все, лишь бы не переживать ничего подобного вновь, и я не знаю, трусость это или отвага, и мне все равно, и я уже решился, не принимая никаких решений, потому что мой единственный вариант — продолжать свою устоявшуюся жизнь, держаться за нее, ложиться спать в разумное время, просыпаться вовремя, чтобы приходить на работу к людям, которые от меня зависят. Я хотел рассказать маме, что мне нравится быть надежным, нравится мое постоянство. Мне нравится, что коллеги рассчитывают на меня, и мои ученики, и их родители, и мой домовладелец. Что я хотел бы более близких отношений с Ханной, что из всех, кого я тут знаю, только от нее я хотел бы зависеть и чтобы она зависела от меня, и что я надеюсь, однажды мама с ней познакомится и поймет, что я имею в виду. И что хотя все эти люди прекрасно справились бы без меня, но именно моя им нужность удерживает меня от распада, и что мне очень жаль, что я не могу быть рядом с ней, быть тем сыном, которым я всегда мечтал и стремился стать. И что мой поезд должен продолжать движение, иначе я рискую сорваться в пропасть. Я хотел рассказать ей, что полет на самолете, разрыв с землей был как разлука с ней и что сейчас, когда я на земле, я хочу, чтобы меня никогда больше не отрывали от нее, и что мне было стыдно, долго было стыдно, но теперь — нет».

Всем своим сознанием и подсознанием не расставшись, как все ливийцы, с родиной и домом, Халед хранит в себе и то, что дала ему новая жизнь, ставшая его настоящей жизнью после того как он выстрадал свое мнение о каждой ее мелочи. И кто скажет, что его мужество меньше, чем мужество того, кто все это от себя отринул?

Мужество — решиться на повседневность, научиться ей и не отказаться от нее. Об этом и написал в своем романе Хишам Матар.