Татьяна Шереметева

Татьяна ШЕРЕМЕТЕВА

Личная коллекция. Magnum Opus

Я не люблю

Да, я не люблю людей с медленным неповоротливым умом, с их вечными попытками «сделать как лучше» тогда, когда все и так хорошо. С их идиотским «esprit de l’escalier», когда лучшие шутки приходят в голову после прощания с хозяевами по дороге из гостей домой.

Или когда тебя где-нибудь в недружественной среде (читай наша совковая очередь, поликлиника, магазин и пр.) прикладывают «мордой об стол», а ответить спокойно и с достоинством ты не в состоянии.

Я не люблю несообразительных, не умеющих видеть перспективу событий и отношений. Я хорошо знаю эту категорию людей. Потому что я — сама такая.

И не надо ко мне тянуться

Говорят, что чем значительней человек, тем более естественно и дружелюбно (это я так избегаю слова «проще») он себя ведет. Как это верно. А слово «простой» мне не нравится. Нас в детстве упорно учили, что это качество является главным достоинством «нашего человека» (кто помнит, тот поймет). «Простой человек, простая история, простые истины, простая жизнь …»

А потом советы доброжелателей: «Не усложняй, будь проще, и народ к тебе потянется…» Отличная фраза появилась не так давно. Да вы ее, наверное, и без меня помните: «Я не буду проще. И не надо ко мне тянуться».

Многие знания

Многие знания — не только источник многих печалей. Многие знания, на мой взгляд, — иногда еще и причина головной боли, раздражения и желания знать как можно меньше. Знать и думать — это разные вещи. И для «размышлизмов» знание не всегда полезно. Знание — это готовый продукт, готовый для потребления. Мы, по сравнению с нашими предками, больше знаем, но меньше думаем, в смысле — размышляем. Информированность все чаще подменяет собой ум, а информированные люди и умные люди иногда никак не пересекаются.

Сумерки

Самое грустное время суток для меня — от четырех до шести часов вечера. И летом, и зимой. Зимой это называется просто «сумерки» — странное и тяжелое слово. Летом — это еще разгар дня, но все равно «сумерки» проступают и тогда. Я боюсь этого времени и обычно в эти часы маюсь, даже если очень занята. В моем романе «Жить легко» главный герой говорит о том, что это время суток для него фатально. Он боится этого времени и ждет от него самого худшего. Я не очень боюсь, но мне в это время часто хочется плакать. И зимой, даже когда дома тепло, мне в эти часы холодно.

Конец дня, и конец года… Раньше это был повод для радости, ожидание праздника. Сейчас, скорее, повод для грусти и тревоги. Наверное, это то, что отличает молодость от «не молодости».

Райские яблочки

«Кто варит варенье в июле…» Чудесное стихотворение поэтессы Инны Кабыш. Найдите его в интернете, не пожалеете.

А кто помнит варенье из райских яблочек?

Прозрачные, темно-оранжевого цвета, с малюсенькими косточками внутри. Косточки просвечивали сквозь мякоть, а сами яблочки напоминали драгоценности из сказок Бажова.

Такое яблочко брать ложкой рука не поднималась. Рука поднималась для того, чтобы осторожно вытянуть двумя пальцами такое яблочко за длинную ножку из розетки и целиком отправить его в рот.

А потом чай — крепкий, ароматный, темно-золотистый, заваренный по-настоящему — в пузатом фарфоровом чайнике с тонким изящным носиком.

Ну что, слюноотделение уже началось?

У меня тоже. Так что пошла я пить свой зелёный чай. Из пакетика. И без райских яблочек.

Реванш

Знакомство с историями «роковых женщин» приводит к выводу о том, что закономерность их восхождения — это, как правило, несчастливое детство, комплексы, бедная юность, желание взять реванш. Если посмотреть на истории успешных мужчин, то часто мы видим то же самое.

Хотя в той или иной мере мы все берем реванш у жизни — и те, кто признается в этом, и те, кто не признается. И редко у кого бывает безоблачное детство, и мало кто избавлен от комплексов, ну а бедность в юности часто затягивается на долгие годы.

Мы — реваншисты. У каждого есть свои счеты с прошлым.

«Упади!»

Прочитала, что во время Олимпиады 2014 г. российские болельщики кричали украинским биатлонисткам под руку: «Упади! Промахнись!»

И сразу же вспомнила, как тогда же шведский тренер менял на трассе нашему спортсмену сломанную лыжу, несмотря на то, что шведский лыжник тоже участвовал в том же забеге.

Новое слово

О, великий и могучий русский язык, спасибо тебе за твое долготерпение! Знакомьтесь: новое слово — сисруйка. Оно образовано совсем не от того глагола, о котором мы подумали.

Это прозрачная или в сеточку (see through) маечка или кофточка.

Так что с новым красивым словом вас, уважаемые любители и знатоки русского языка.

Это случилось очень холодным утром

Нью-Йорк. Иду сегодня по улице. Ветер ледяной сбивает с ног, снежные завалы, холодина. Впереди меня идет чернокожий парень, негр по-нашему, с собакой. Одет кое-как. Из «теплых» вещей — бейсболка и длинный шарф.

Собака мерзнет, плачет, прижимается к нему. Парень снимает с себя шарф, обматывает им своего отнюдь не маленького «собачениса», получает длинный сверток, похожий на сосиску, берет эту шерстяную сосиску на руки и несет.

Я читаю «Сноб»

Регулярно. Но понимаю, что сама никогда там писать не буду. Потому что они меня сожрут. И на косточках моих «потанцюют».

Самого читаемого автора Алину Холину я заинтересованно не люблю.

То есть не хочу ее читать, а читаю. Тоже, наверное, какие-то «латентные» (любит Алина это слово) механизмы включаются. Но не те, которые она подразумевает.

Включаются механизмы отторжения. Хотя понятно, что это «вкусовые пристрастия», не более того. И, вообще, личное дело каждого.

Но. Я хочу, чтобы мужчины оставались мужчинами. Со всеми своими достоинствами — в прямом и переносном смысле слова — и с огромным количеством мужской дури, которой нам, романтическим девам, часто не понять. Я хочу, чтобы было то, чего мне не понять. Я хочу, чтобы была другая планета под названием «мужчина», а не моя подружка Виталик.

Контрастный душ

Это если после Ницше засесть за философию Веллера. Весело, просто, много хулиганства. Я люблю его философские труды так же, как не переношу его беллетристику и его придурковатого майора Звягина. Прости меня, Михаил Иосифович. Зато я говорю правду.

Один из самых трудных, непостижимых для человеческого разума вопросов, есть вопрос осознания своего небытия после кончины. Оба говорят о том, что постичь мир без самого себя человек не в состоянии.

Но, возражаю я, мы очень даже легко представляем мир до нашей жизни. Мы вполне комфортно себя чувствуем, мысленно путешествуя по прошлым временам, эпохам, где нас еще нет, и это ничего не меняет. Мы с увлечением читаем, фантазируем, изучаем мир, который был до нас. И, как правило, это у всех получается. Значит, с такой же легкостью можно представить и мир после нас. Ничего, ничего не изменится. Л.Н. Толстой писал: «И будут те же березы, и те же грибы, с прилипшей к ним травинкой на шляпке…» — цитирую по памяти. Все будет точно так же. Но нас уже не будет. И, увы, очень мало кто, а может быть и никто этого не заметит. Это уже как кому повезет.

Закон бутерброда

Попробовала изучить законы Паркинсона в книжном варианте. Толстенная серьезная книга, ничего общего с тем, что мы обычно думаем про «бутерброды маслом вниз» и «все будет еще хуже, чем вы думаете». По-моему, в этой книге все больше научно, чем популярно. И это делает ей честь.

Старая фотография

Давно, 90-е годы. Прикидывается ручной кошечкой моя любимая подруга Ирка Королева. Да, та самая, из «Маленькой Луны». Последняя фотография тех лет. Позади сумасшедшая дружба, впереди — двадцать с лишним лет разлуки. Мы еще не знаем, что она станет миллионершей, взлетит на самый верх, переживет несколько зубодробильных романов и потеряет почти все. И не догадываемся, что я потеряю почти всех, а потом уеду в Америку и начну писать книги.

Хорошо, что человеку не дано знать свое будущее.

Пятая колонна

«… Она сидела за столиком кафе на самом проходе…

Мимо нее пробегали официанты, почти задевая подносами ее растрепанную голову. Она смотрела в свой высокий прозрачный стакан и, казалось, внимательно считала ягоды шиповника, которыми он был наполнен. Чай был горячим, ее сдвинутые пальцы крепко обнимали стеклянные стенки.

Еще немного, и она возьмет свою большую черную сумку, больше похожую на мешок, поднимет шерстяную шапку, упавшую на пол рядом со стулом, и затеряется в плотной толпе людей, которые медленно двигались по бульварному кольцу.

Он коротко выдохнул, как перед рюмкой водки, встал со своего места рядом с окном и подошел к ней.

Она тряхнула головой и, чуть усмехнувшись, взглянула на него. Как будто знала, что он должен был подойти.

Он вовремя понял, что лучше не врать, поэтому сделал то, что хотел. Поднял с пола ее шапку и сказал:

— Я боюсь, что вы сейчас уйдете. Как вас зовут?

Она по-детски съежилась, и волосы ее почти закрыли стакан. Помолчала.

Потом выпрямилась, откинулась на спинку стула и решительно, как будто сжигала за собой мосты, призналась:

— Меня зовут «Пятая колонна». И я зашла сюда погреться. Сейчас я опять пойду к ним, — она кивнула в сторону толпы демонстрантов за окном.

— Господи, вы даже не представляете, какое это счастье! А я — «Белоленточник и Национал-предатель…»

Это не отрывок из романа. Просто случайная фантазия о том, как могло бы выглядеть знакомство весной 2012 года. Придумано было тогда же, в «Шоколаднице» на Гоголевском бульваре в Москве. Но с тех пор все изменилось…

Миллиметровка

Почему-то именно мелочи глубже всего врезаются в память и заставляют мучиться и их стыдиться. Крупные, глобальные события требуют совсем другой системы координат на нашем эмоциональном поле.

Все это похоже на бумагу для черчения, которой мы пользовались в школе.

Там есть совсем мелкие миллиметровые клеточки, есть крупнее — сантиметровые, и есть дециметровые квадраты.

Ничтожные, казалось бы, эпизоды сидят в своих миллиметровых гнездах. И как больно они жалят, как много раз заставляют к ним возвращаться…

Вот я почти тридцать лет назад. Совсем недавно. Это раньше казалось, что двадцать или тридцать лет — огромный срок, теперь я знаю, что это совсем немного. Я уже четвертый год в командировке за границей, очень стараюсь и горжусь собой и потому с удовольствием тороплюсь с обеденного перерыва на работу. Навстречу мне идет полненькая мамочка с сыном-первоклассником. Обоих я знаю, они тоже командировочные. Их папа преподает физкультуру в нашей школе и делает это очень хорошо. Они из глубокой провинции, робкие, очень вежливые и симпатичные. Как попали на такое блатное место — не знаю. Я прохожу мимо, делая вид, что не замечаю их. Почему — ответа нет. И за спиной слышу удивленный вопрос мальчика: «Мама, а почему тетя с нами не здоровается?» И тихий голос матери: «Тетя нас просто не заметила».

Мне ужасно хочется догнать их и сказать, что тетя все заметила, что тете очень стыдно, и что она «больше не будет». Тетю ведь саму часто унижают вот так же ни за что, просто для того, чтобы место свое помнила, а теперь она решила отыграться на маленьком мальчишке. Но я почему-то молча иду дальше. И единственное, на что я могу надеяться, так это на то, что мальчику на его пути за эти тридцать лет встречались и другие, более умные тети. А я с этим камнем на душе буду и дальше бодро шагать по жизни.

Как я не ходила в баню 31 декабря

Не каждый год 31 декабря и чаще всего без друзей я иду, но не в баню, а в парикмахерскую. Мне кажется, что от этого мое вступление в новый год будет более торжественным и красивым. А традиционную предновогоднюю помывку я провожу в душе. Наверное, как и вы.

Это не реклама. Я специально не стану указывать адрес моего салона. Он самый обычный, никакого гламура, цены вполне божеские, расположен на 40-х улицах Манхэттена. У меня там есть любимый мастер — Джейд. Она из Гонконга, ее маленькая дочь уже пишет детские книжки и выкладывает их на Амазоне. Поэтому во время покраски-стрижки мы говорим с Джейд в том числе и о нелегком «писательском ремесле».

В этом салоне не только стригут, красят и делают красивые прически. Они там поют. Причем так, что когда я первый раз услышала, как поет Джейд, то подумала, что это профессиональная запись. Она сидела за пианино, аккомпанировала себе и пела низким мягким голосом «Killing me softly» — в ожидании, пока прокрасятся у меня волосы. Я как прилипла к этому пианино, так и простояла рядом все сорок минут с краской на голове. Пианино находится в зале и играть на нем может любой из посетителей или самих мастеров. А мастера самые разные — и Афро, и Азия, и белые, и Латины — полный набор. Ничего специального, никаких зазывалок. Среди них просто много музыкальных людей, и они очень любят петь.

В этот раз я увидела новую девочку-администратора. Ее зовут Джессика. Грациозная, фарфоровая, необыкновенно красивая азиаточка. И вот я слышу мелодию: «Unbreak My Heart». Музыка идет в записи, а потом она начала петь. Боже мой… Как она это делала! Сначала она пела сидя, потом встала и, откинув голову, запела уже в полную силу. Откуда столько сумасшедшей силы, откуда такой божественный голос? Я опять выскочила из своего кресла. Джейд смеется, говорит, что так я уйду с интересным результатом на голове. Но было не до результата! Я бросилась фотографировать, потому что это было необыкновенно.

А после и Джейд села за пианино и тоже. А потом она и красавец-мачо кубинец Дио немножко потанцевали. И это было замечательно.

На прощание я всех расцеловала, потому что я их и так люблю, а в этот раз благодаря им этот последний день уходящего года навсегда останется в моей памяти как праздничный, необыкновенно красивый, наполненный человеческим теплом. И оказалось, что для этого даже необязательно было идти в баню. В конце концов, я туда всегда еще успею. Когда пошлют.

Сегодня ночью я опять писала стихи

У них была негромкая щемящая мелодия, строчки были короткими, в каждом абзаце было по шесть строк.

Каждое слово как капля утренней росы падало прямо в человеческую душу.

И душа человека отзывалась и тихо благодарила за эту радость.

Я дописала стихотворение, прочитала его и заплакала.

Очень трудно было поверить, что в этот раз у меня получилось.

Я так долго мечтала об этом.

На часах было пять утра. Я уже не помнила те стихи, но еще видела, как они выглядят на бумаге, различала более короткие строчки в каждом шестистишии.

Этот сон из тех, что я вижу регулярно. Когда он ко мне приходит, я счастлива. Только очень грустно каждый раз просыпаться и понимать, что то, что было возможно во сне, не повторится в жизни.

Я иногда думаю о том, где же находится то хранилище стихов, которые приходят ко мне во сне. И вообще, где тот молчаливый и прозрачный, непостижимый для нас мир, где мы по-настоящему страдаем и радуемся, где не боимся открывать свои самые потаенные мечты, где мы чувствуем себя детьми, где мы можем обнять тех, по кому тоскуем.

Закончилось утро, наступил день и его обычные заботы.

А я боюсь расплескать в себе это ощущение счастья: я знаю, что могу писать стихи, пусть даже только во сне.

Муфточка

Попробовала вспомнить прелесть восьмого зимнего дня после Нового года — из чего эта прелесть состояла.

Стало быть, это когда: на улице морозище (тогда было так), а дома трещат батареи, очень тепло. Узор на окнах. Можно приложить пятачок и сделать «глазок».

Под спиной — две подушки, под тощим задом — диван. На животе — том Джека Лондона.

По телеку идет мультик «Снежная королева». Одно другому не мешает.

Только жаль, что «Белый клык» уже заканчивается, зато впереди еще весь Мартин Иден. Пусть по третьему разу, но каждый раз со скупой слезой пионерки.

Рядом с подушкой на пледе — тарелка. На ней овсяное печенье, кусок пирога с капустой, батончики «Рот-фронт», самодельное пирожное «Картошка» из ванильных сухарей.

Хочется на минутку в туалет, но лень вставать и тащиться через большой коридор нашей коммунальной квартиры. Призрачно мерцает надежда, что, может, оно само рассосется?

Родители на работе, в школу идти не надо.

Младший брат лепит из пластилина батальные сцены из Бородинского сражения. И мне кажется, что это замечательно. Я знаю, что если Русь, то «святая», если война, то «священная», а сама я — председатель совета отряда и член чего-то там еще. Впереди большая и натужная работа мозгов, которая не завершила свой скорбный труд до сих пор.

Но это будет потом.

И только мысль о том, что через два дня каникулы закончатся, пытается отравить жизнь. Я вздыхаю и иду в туалет, потом прибегаю назад и снова запрыгиваю на диван. И опять на животе книжка, на экране маленькая разбойница, прощаясь с Гердой и гордым оленем, пытается скрыть слезы и все-таки забирает муфточку себе. Рядом — тарелка. Я запихиваю в рот пирожное и, подумав, заедаю его пирогом с капустой.

Муфточку как у Герды хочу до сих пор. Но уже не из звериной шубки.

Согласна только на искусственный мех.

Цена победы

Когда-то цена победы не имела для меня особого значения. А теперь имеет, стала замечать я внутри себя.

Я не о том, плохо это или хорошо. Я о том, как много изменилось с тех далеких пор. Наверное, это возраст. Или переоценка ценностей, или еще что-то.

Я вспоминаю свою прежнюю жизнь.

Километры нервов, намотанных на ржавую бобину самолюбия, честолюбия, амбиций, экзистенциальных обид, необходимости самоутвердиться, доказать, что ты тоже можешь, что не хуже, что ты добьешься, несмотря на и вопреки всему.

Поела или не поела, что поела, как поела… Господи, да какая разница!

Грипп, температура с утра 38. Вставать половина пятого, полчаса на то, чтобы превратиться из опухшей макаки почти в красавицу.

Еще чуть-чуть на то, чтобы запихнуть в себя «Сырок ванильный, цена 19 коп.» Редкая, кстати, гадость. И запить его сладким чаем.

Это сейчас я не употребляю в пищу сахар и не ем сладкого, соленого, копченого, жареного и вообще мало что ем. А тогда — да какая разница?

Потом полтора часа на дорогу. Болит все, и по спине бежит уже не пот, а какая-то горячая вода. Плевать! Только вперед — сквозь пот и кровь и выбитые зубы. Цель оправдывает средства.

Цель есть, она — главное, что подчиняет себе все. Ради этого стоит вставать половина пятого, чтобы полвосьмого сидеть в аудитории. А потом дуть на работу.

Нужно успеть сделать очень много в условиях, когда все против тебя и когда вера в собственные силы и уважение к себе практически на нуле.

И хилый росток этого уважения каждый день так и норовит загнуться на корню.

Зато цветут, покачивая махровыми соцветиями, комплексы. По поводу чего? По поводу всего: все не то, все не так.

Всегда нравилось, когда мало тела и огромная шевелюра — так, чтобы до пояса. А получилось как раз наоборот.

И чтоб еще на руках носили и говорили бы: «Моя маленькая»…

Да кто ж меня, такую, удержит? Добровольцы, шаг вперед! Я хочу посмотреть вам в глаза…

Хотелось маленький изящный носик, а он торчит, гад, и виден практически со спины.

Размер ноги — это же суровое и короткое «Нет!» от всемирного профсоюза дизайнеров модельной обуви.

Никогда не надеть мне изящную туфлю 35-го, ну хотя бы 37-го размера. Ну, разве что на нос.

Дальше волосы: не того цвета, не той длины и не той густоты.

Глаза, рот, уши, руки, коленки, живот. Интим, в общем, не предлагать! «Уйдите все, я же стесняюсь своего тела!» и т.д.

Сейчас я иногда думаю: «Господи, а уши-то чем провинились? Чем они-то мне тогда не нравились? Нормальные среднестатистические уши, впрочем, как и ноги. Впрочем, как и все остальное».

Я давно уже спокойно смотрю на себя в зеркало, а временами даже себе нравлюсь.

Меня теперь все устраивает, и я не хочу менять форму носа или делать силиконовый бюст. Мне теперь себя жалко.

И когда речь идет о решении моих проблем, я думаю о том, чего мне это будет стоить. Цена вопроса сейчас становится важнее, чем результат. Любой ценой я уже не могу, мне тогда вообще не надо.

Поэтому малодушно прошу силы небесные дать мне шанс не рвать больше жилы ради каких-то побед, а дать возможность просто жить.

Здоровье и благополучие любимых людей — это, пожалуй, единственное, где цена победы по-прежнему уходит на второй план.

А все остальное — бог с ним. Многое из того, что когда-то казалось таким важным, сейчас уже совсем необязательно.

Жаба

Дело было в китайском магазине, куда мы с мужем приехали за грибами и зеленой редькой — продуктом, на мой вкус, совершенно несъедобным, но который мужу нравится.

У дверей в контейнере с водой сидели огромные, величиной с белку, темно-зеленые жабы. Их было штук тридцать. Они не пытались выпрыгнуть из воды, не плавали, только иногда переглядывались друг с другом. И вдруг одна из них подняла свои жабьи глаза и заглянула мне в душу.

В душе моей кроме обычного неизбывного чувства вины вообще (мой запрос «Как избавиться от чувства вины» Гугл, который про меня знает все, выплевывает мне еще до того, как я начну набирать слово «как») неудобно зашевелилось чувство вины перед этой жабой.

Половину магазина занимает рыбный отдел. Там кроме рыбы есть еще все морские гады, включая разнообразных живых особей с клешнями и земноводных в виде лягушек или жаб.

Моя жаба посмотрела мне прямо в глаза — скорбно и по-взрослому. Шутки кончились, она понимала, что обречена.

— Неужели ее тоже сожрут? — спросила я пустое пространство перед собой, хотя понимала, для чего здесь всегда стоит этот огромный чан с лягушками.

— Естественно. Ты разве не знала? Они же едят все, что движется, — неполиткорректно отреагировал мой муж.

Я не знала, вернее, не хотела этого знать и потому каждый раз старалась побыстрее пробегать мимо медленно разводящих связанные резинкой клешни бурых омаров и прочих крабов, малоприятных глазу, но таких красно-красивых и вкусных под соусом на блюде.

Если бы эта жаба не посмотрела мне в глаза, я бы опять проскочила мимо, не давая себе задуматься о том, что там — в тех чанах и контейнерах — идет своя невеселая жизнь.

Может, они прощаются друг с другом? Может, вспоминают свою жизнь на воле? Может, готовятся достойно принять свой скорый и мучительный конец?

Теперь-то мы знаем, что все-все живое, включая деревья и цветы, имеют свой разум и душу, способность сопереживать и предчувствовать. Просто они другие, не такие, как мы. Черепахи помогают друг другу встать на лапы, переворачивая опрокинутый панцирь подруги, маленькие мышки ластятся к котам, а лягушки, сидя в обнимку, сжимают тонкие лапки друг друга.

А еще есть цыплята, утята, ягнята и крошечные поросята. Они радуются жизни, потому что еще не догадываются, зачем появились на свет, что они не звериные дети, а только лишь наша пища.

И они, глупые, хотят, чтобы их не только кормили, но и любили, и сами они тоже готовы любить. И между собой вся эта малышня договаривается намного лучше, чем мы, человеческое племя.

То, что делает человек с природой, не имеет названия. Цивилизованный мир не может жить так, как мы. Мы не имеем права пожирать вокруг себя «все, что движется».

Пишут, что ведутся активные работы по созданию полноценного искусственного белка, который смог бы заменить нам животную пищу. Скорей бы.

Я желаю всем жабам долгой и счастливой жизни на любимых ими болотах. Чтобы бог послал им не одну тысячу головастиков и чтобы у каждой из них был бы свой возлюбленный жаб, который нежно держал бы свою царевну-лягушку за тонкие пальчики как в период сезонной половой активности, так и в период спячки.

Я хочу, чтобы люди прекратили пожирать птиц и зверей, может быть, тогда они перестанут так кровожадно относиться друг к другу.

Мы не должны быть угрозой всему живому, созданному не нами, а чьей-то доброй волей.

Дельфины — добрые, умные и доверчивые — уже в двух странах признаны личностями. Думаю, что скоро такими же личностями признают и других животных. Люди научатся не только истреблять и поедать все сущее, но и уважать недоступный нашему пониманию язык других существ, которые имеют точно такое право на жизнь, как и мы.

Чтобы снизить градус и закончить на менее пафосной ноте, отвечаю на вопрос, который закономерно может возникнуть. Да, в воскресенье мы приглашены на барбекю, то есть на шашлыки, попросту говоря. И для меня это тяжелое испытание. И когда муж придет с работы, мне надо будет, как и положено хорошей жене, встретить его в кокошнике, с хлебом-солью в руках и чем-нибудь более существенным на плите.

Зато мой собственный рацион вполне сравним с тем, что ест кролик. И то, что я ем, мой муж давно называет не едой, а «кормом».

И у меня даже есть маленький повод для гордости: никогда в нашем доме не было сожрано ни одной жабы.

Чего и вам желаю.

О перспективе

Наступил новый день, и вместе с ним появилась новая перспектива. И мне опять есть что сказать.

По-моему, это и есть наш маленький секрет, дорогие взрослые тети и дяди. Тем, кто еще молод и горяч, этого не понять, потому что у них перспектива бескрайняя. и они не догадываются о том, что скорость течения жизни прямо пропорциональна квадрату прожитого времени… ну что-то в этом роде. (Математика — это тоже мое слабое место.)

У них перспектива как данность, а у нас — как подарок, как приз, добытый в результате напряженного, в поте лица, личностного роста.

Короче, все проходит гораздо быстрее, чем это могло представляться даже при самом мрачном расположении юного духа.

В молодости этого еще не знают, а мы это уже чувствуем. Это сакральное знание само напоминает о себе — невзначай, мимолетом и мимоходом: так вот даст по голове и побежит дальше, как ни в чем не бывало. А ты сиди потом и наматывай на бигуди спрямленные временем извилины.

Тридцать лет назад в моей жизни разведенки и одинокой мамаши, проживающей вместе с ребенком пубертатного периода далеко от отчего дома, главное было — дожить до зарплаты. Денег не хватало, и взять их было неоткуда. Вернее, было откуда — если честно.

Рядом с моим рабочим столом стоял сейф, и там лежали общественные деньги, которые я, как член профсоюза и ответственный за культмассовый сектор, собирала на экскурсии.

Где-то за неделю до долгожданной даты я залезала в «общак» и брала в долг у коллектива. А в зарплату эти деньги возвращала обратно в сейф. Так я жила пять лет. И с большим энтузиазмом выполняла свою общественную нагрузку «культурного сектора». О шкурной природе моего энтузиазма никто не догадывался. А в долг просить мне было западло.

Однажды я грезила наяву о том, что вот еще четыре дня и будет нам счастье в виде зарплаты. Я завела глаза к потолку рабочего кабинета и всеми силами старалась приблизить это чудное мгновение.

В те поры у меня был начальник, уже пожилой человек, который навсегда остался для меня одним из самых удивительных людей, встречавшихся мне в жизни.

Я поймала его взгляд и поразилась, с какой грустью он наблюдал мое выражаемое вслух предвкушение нечаянной радости в виде ежемесячной выплаты денежного вознаграждения, предусмотренного КЗОТом.

Мне очень хотелось, чтобы эти четыре дня прошли как можно скорее. А он, улыбаясь, сказал, что ему хотелось бы, чтобы эти четыре дня длились как можно дольше. Потому что они пройдут, и жизнь станет на четыре дня короче.

Теперь, спустя тридцать с лишним лет (Неправда! Это было вчера!), я вспоминаю его слова. Ощущение перспективы, как мне кажется, с возрастом меняется. Теперь — это то, что надо в себе воспитывать. И оно вряд ли совпадает с реальным положением вещей. И чем дальше, тем это несовпадение будет драматичнее.

Но вот наступил новый день, и вот она — твоя перспектива. Доступная здесь и сейчас, когда день еще не закончен. Вполне еще можно успеть сделать что-нибудь хорошее для человечества, или просто для себя. Тоже полезное дело. Устроиться с ногами на диване, забыть о том, что тянет, давит и мучает, — у каждого это есть. Книжка, чай с шоколадкой, любимые кот или собака, просто хорошие слова близкого человека. Наше будущее или наша перспектива рождаются из сегодняшнего дня.

Он меня не любит

И, кажется, немного презирает. Как-то я ему не симпатична. Сегодня я видела его в припаркованном рядом с нашим домом автомобиле «Ниссан Мурано», на котором он приезжает на работу. Он сидел за рулем, закинув руки за голову. На его лице цвета горького шоколада читалась усталость. На всякий случай я кивком поздоровалась с ним, и он меня, как обычно, не заметил. Но я не обижаюсь, терплю.

До тех пор, пока garbage man, ежедневно убирающий у нас в подъезде помойку, может приезжать на работу на своем «Ниссане» и позволять себе не любить кого-то из жильцов, особенно противного на его вкус, за американскую демократию можно быть спокойным. А еще ведь у нас в доме есть doormen, но о них — отдельный разговор. Единственное могу сказать, что на работу они приезжают тоже на своих машинах. Ну не на метро же.

Остановка по требованию

Интересно узнать, где живут (с кем и как?) гига- и мегабайты ярких мыслей и остроумных пассажей, которые сначала заползают в мои мозги, чтобы задержаться там на полминуты, а потом куда-то отползают. Я хочу знать точный адрес. Я имею право. В конце концов, это мои мысли. Специально для них я ношу с собой в сумке блокнотик, но там они не задерживаются. Это для них — остановка по требованию. Но они не требуют.

Старые вещи

Честное слово, я не говноед. Но я люблю носить старые вещи, то есть вещи, которые состарились вместе со мной. Мой личный рекорд — это серый свитер, который я носила с третьего класса и где-то до сорока с лишним лет. Он хранился на даче у родителей, и когда я туда приезжала, по вечерам его надевала. За годы нашего с ним общения он растянулся и, кажется, тоже привык ко мне, а может быть, даже полюбил меня так, как любила его я. А потом он куда-то делся, подозреваю, не без участия моей мамы, которой было неудобно, что я по нашему участку хожу, как бомж и сирота. Свитер этот был на тот момент не то чтобы старый, он был старинный, он был раритет и почти что антиквариат. Он помнил меня третьеклассницей, тощей и вечно мерзнущей, он помнил меня десятиклассницей, уже прибавившей там, где молодым девицам положено иметь кое-что для услады мальчишеских взглядов и потому создававшей для старой пряжи дополнительное напряжение в районе грудей, он помнил меня уставшей загнанной лошадью, когда я прятала руки в его рукава, чтобы на нервной почве не обкусывать пальцы, и т.д. Он меня помнил. Мы вместе прошли путь, который, оказывается, и назывался моей жизнью. А потом он пропал. И моя жизнь пошла своим путём уже без него. И мне его не хватает. Потому что это была не вещь, а это был мой друг. В общем, честное слово, я не говноед, но я люблю старые вещи. И потому лежат в моем комоде совершенно бесполезные по нынешним временам носовые платочки в мелкий цветочек, которые давно уже никто не использует, но которые помнят вкус моих слез; потому есть какие-то коробочки с дурацкими бантиками на крышечке; поэтому есть вещи, не имеющие никаких прав на существование. Кроме одного.

Для примера

Одна из моих любимых тем — это человеческие комплексы и то, как люди с ними справляются. О себе пишу для примера. В детстве у меня все было длинное: кошмарный рост, когда я на полторы головы была выше всех, руки, ноги, нос, лицо и пр. По этой причине слово «длинный» было для меня самым страшным, просто неприличным словом. Когда я прочитала, что у Шерлока Холмса были «красивые длинные пальцы», я впала в ступор. Как пальцы могут быть красивыми, когда они же длинные? До сих пор я обхожу это слово стороной и тренирую свой несчастный мозг поисками равноценных синонимов.

Подозреваю, что по части детских неизжитых комплексов я не одинока. И когда в поведении взрослых людей наблюдаешь что-то нелепое или необъяснимое, не исключено, что это отголоски наших далеких переживаний, когда признаться кому-то в том, что нас мучает, мы не умели.

Обратный билет

Акт прощения — одно из самых важных условий сосуществования людей, поступок возвышенный и требующий от прощающего великодушия.

На мой взгляд, есть прощение и есть извинение.

Попросить извинения несложно, умные люди часто делают это во избежание затяжных ссор или конфликтов. И извиниться всегда есть за что, потому что не бывает так, что во всем виновата только одна сторона. В чем-то, пусть не по существу, а по форме, как правило, виновата и другая.

И, собственно, я вообще не об этом. Не о тех мелких недопониманиях и обидах, с которыми мы сталкиваемся в нашей ежедневной жизни и где мы воспринимаем себя или пострадавшей, или виновной стороной.

«Прости», — так говорят в тех случаях, когда вина человека неопровержима и часто непоправима. И что это означает? Означает, что сначала кто-то причинил кому-то страдания, а потом говорит: «Прости». Другими словами: «Да, я это сделал. Но! Я все осознал, меня очень мучают угрызения совести, и ты должен меня понять. Ты должен меня понять и снять с моей души камень — то есть простить меня. И тогда мне будет намного легче жить: я не буду чувствовать угрызений совести, не буду бессонными ночами мучиться по поводу того, что же я такое сотворил. Мне снова, как и раньше, станет жить легко и приятно, потому что ты меня простил. А то, что твоя жизнь теперь изгажена, так теперь ничего уже не поделаешь. Так получилось».

То есть мало того что человеку — выбирайте что нравится: изломали его жизнь, унизили, предали, разрушили семью и далее по списку, так он еще должен войти в положение сотворившего это и простить его, чтобы тот не мучился.

Я не раз думала, а как поступить правильно в таком случае.

Вероятно, нужно признаться, что все поняла, что сама в ужасе от свершенного, что сама мучаюсь и переживаю. Но не просить, чтобы меня за это простили. Не выпрашивать себе обратный билет в прежнюю счастливую жизнь. Потому что этой прежней жизни уже не будет, даже если мы будем делать вид: «А что, собственно, произошло? Ничего особенного. Меня же простили!»

Это дорога в одну сторону, и не дай бог нам в нашей жизни когда-либо сесть на тот поезд.

И я здесь не только и не столько о романтических отношениях. В жизни кроме них больше чем достаточно серьезных ситуаций, при которых просить прощения не очень уместно. Или еще хуже — когда просить прощения уже не у кого.

Вот такие мысли посетили меня на данный момент вроде бы и без какого-либо конкретного повода. Просто вспомнилось… Хотя зачем я вру? И это тоже — «проверено на себе».

Признание

Сегодня я шла по лесу и думала о том, как же сильно я изменилась внешне. Все не то, все не так. А потом мне стало стыдно. И я решила поговорить со своим телом и рассказать ему все, что я о нем думаю.

Каждому органу и части тела в отдельности, потом всем вместе, а затем опять в отдельности.

Я рассказала рукам и даже каждому пальцу, как я благодарна им за их многолетний труд. Ногам — за то, что они меня еще носят. Поблагодарила голову за то, что она еще варит, нервы — за то, что пока на людей не кидаюсь и могу справляться со своими тараканами сама. Я не забыла и те части тела, которые принято называть «интимные». Выразила большую благодарность всем внутренним органам и в конце торжественно подвела итог: мое тело — большой молодец, оно позволяет мне жить, трудиться и радоваться жизни, и я не имею права критиковать его. И я больше не буду этого делать. Никогда. Я буду с ним только дружить.

Ты не успеешь

А теперь подними голову и вдохни глубоко-глубоко.

Не смей реветь.

Найди на небе звезду и поговори с ней.

Это полезно и для тебя, и для звезды.

Скажи ей, что ты счастливый человек, ведь у тебя есть те, кого ты любишь.

Пообещай той звезде, что больше не будешь откладывать главное на потом, не будешь говорить себе «успею».

Ты не успеешь. Люди никогда не успевают рассказать друг другу о своей любви…

Большая собака

У каждого есть какие-то воспоминания, которые не отпускают и мучают всю жизнь. Что с ними делать, непонятно. Они не уходят, не уплывают, не рассасываются. Они тихо прячутся где-то в дальних закоулках души, но время от времени ярким всполохом режут по глазам, по сердцу и по совести.

У меня таких воспоминаний много. К сожалению. И с этим мне жить до конца отмеренного мне срока.

Вот одно из них — пришло сегодня утром и мучает. И я малодушно пишу в надежде на то, что станет легче.

Это было в Москве в начале девяностых. Зима, идет слег. Я стою на платформе «Матвеевское», жду электричку. Туда же зачем-то пришла стая бездомных собак, думаю, чтобы спрятаться от снега под крышей навеса платформы. Они как водится самые разные: побольше, поменьше, закаленные в боях, хмурые и готовые в любой момент постоять за себя собаки. Среди них выделяется одна. Это здоровенный и ужасно тощий сенбернар. Бока у него висят, шерсть свалялась колтунами. На ушах — приставшие сухие колючки.

Он в этой стае бывалых и не ждущих ничего хорошего от людей собак. Но когда-то он был домашним и, может быть, любимым. Наверное, он еще не привык к тому, что люди терпеть не могут и гоняют такие вот бездомные собачьи стаи.

Он ходит вместе со своими товарищами, но в то же время держится в стороне. Они его приняли, но, вероятно, прав у него меньше, чем у других. Они же всё понимают, понимают, что он имеет свою, отличную от их собственной, историю. И, возможно, им трудно ему простить его прошлое, в котором была миска с едой, собственный мягкий коврик, и главное — любовь. У них такого никогда не было, и они хорошо знают, что никогда, никогда не будет.

А сенбернар, стоя немножко в стороне от своей новой компании, смотрит на людей. Переводит взгляд с одного на другого, взгляд невероятно грустный и ищущий. Кого он искал? Того, кто его любил, но умер? Или того, кто решил, что такая большая и неудобная собака ему больше не нужна? Или он «потеряшка»?

Потом уже я узна́ю, почему в бездомных стаях в основном маленькие и средние собаки. Большим выжить труднее, и потому надолго они там не задерживаются. Они умирают.

Наконец пришла электричка. Она была, естественно, переполнена. Стоя в тамбуре, носом вплотную к стеклу, я смотрела на этого здоровенного, совершенно беспомощного и не понимающего что же с ним происходит пса.

Тогда я и сама так ни черта и не поняла: может быть, это был сигнал, который мне посылала, как нынче говорят, Вселенная? И главное, у него был шанс…

Я привела бы его домой, сразу бы покормила, потом посадила бы в ванную и отмыла. И сняла бы все колтуны с его боков и колючки с его длинных ушей.

А потом взяла бы шерстяное одеяло и сделала бы ему теплое гнездо. И поставила бы большую миску с водой и другую — с едой. И поцеловала бы в морду. А он бы отогрелся и понял, что это его новый дом. Потому что собакам без дома плохо, даже тем, кто ко всему привычный и не ждет от людей ничего хорошего.

Но я этого не сделала. И вот теперь пишу, хотя это мне все равно не поможет.

Березовый сок

Недавно я была на «Чикагщине» — приезжала свою новую книжку представлять. Так вот, меня предупредили, что встреча состоится не в городе, а за городом, потому что основная часть наших соотечественников поселилась именно там. В одном из таких пригородов я провела два с половиной восхитительных дня.

В субботу я встречалась с читателями («А вы были там?» — спросила я, сурово насупив брови), а в воскресенье целый день гуляла по Deerfield, где была моя гостиница.

И думала о том, как счастливы люди, живущие в этих благословенных краях. Как красиво и достойно устроили они свою жизнь, как приятно для души и полезно для здоровья проживать в таких местах. Я ходила по дорожкам, вдоль которых тянулись жилые дома, и вроде бы ничего особенного вокруг не было. Но я на каждом шагу останавливалась и фотографировала. И не могла насмотреться на эту красоту.

А вечером мне позвонила моя старая знакомая, живущая примерно в таком же месте, но под Вашингтоном, и стала рассказывать о том, как все скучно и противно.

А чуть позже, в силу неслучайных случайностей, я говорила с другой своей подругой — из Москвы. На мой вопрос, как там жизнь, она сказала, что все замечательно, только у нее проблемы с позвоночником. Потому что в их подъезде не работает лифт, и ей приходится коляску с внуком таскать на шестой этаж на себе.

Я спросила, а почему нельзя оставлять коляску внизу или, на крайний случай, поднимать внука и коляску по очереди?

Только задав этот вопрос, я поняла, какого дурака сваляла.

Московская подруга тяжело молчала в трубку. Потом наконец сказала: «Слушай, ты и вправду уже ничего не понимаешь или притворяешься?»

А я не притворялась и все очень даже понимаю. Я, между прочим, не дура, честное слово. Просто нормальная человеческая жизнь быстро вытесняет из сознания владение «боевыми искусствами» — навыками, необходимыми для выживания там, в далекой и прекрасной стране, где круглый год по стволам берез струится березовый же сок, волоокие девы плетут венки с национальной символикой, а добры молодцы поют патриотические песни. Поскольку все другие проблемы по жизни у них уже решены.

Хочу спросить у вашингтонской подруги, ровесницы моей московской (мы однокурсницы): когда ей в последний раз приходилось переть на себе вверх по лестнице коляску с внуком? Потому что оставить внизу нельзя ничего даже на пять минут.

Недавно я опять говорила с Москвой. Московская подруга уже ходит. А лифт — нет. Да, кстати, и это тоже проверено на себе. Только давно это было…