20 марта в съемной квартире в Семее ушел из жизни писатель-фантаст, поэт Максим Стрежный (Колокольцов). Родился в 1980-ом в Семипалатинске, физик по образованию он девять лет проработал в Национальном ядерном центре Республики Казахстан. Разрабатывал программное обеспечение измерительных систем для исследований в области безопасности эксплуатации ядерных реакторов и термояда, участвовал в ряде международных проектов. Потом переехал в Омск, занимался разработкой транспортных диагностических систем.
И параллельно писал замечательную (теперь это уже можно утверждать без всяких оговорок) фантастику.
Надо вернуться в прошлое — на чуть-чуть, всего лишь на пять лет назад, — в 2021-ый. Мы проводим очередной конкурс «Метафорическая деформация», в котором участвуют писатели-фантасты. И вот среди прочих вполне симпатичных рассказов мы получаем на конкурсную почту «Миф о мире» Максима Стрежного. Это был настоящий гимн гуманизму. Удивительный текст. Не отсюда, не из нашего времени, вообще вне времени. Это было именно Слово: запредельность боли в нем зашкаливала, мечта соседствовала с пониманием тщеты всяких предпринимаемых усилий, непроходимая серость будней была какой-то библейской, всеобъемлющей, мерзкой и точной. И при этом это был крик о свободе. Текст настолько талантливый, что мне не верилось, что он в таком виде вообще возможен. Рассказ, естественно, стал одним из победителей и был напечатан в сборнике «Заблудившееся время» (Москва, Дикси Пресс, 2021).
Так состоялось наше знакомство. Далее была книга, вначале электронная, которая так и называлась «Миф о мире», а потом мы сделали и нормальную, бумажную, в которую вошли и рассказы Максима, и две его главные повести: «Главный инстинкт» и написанная совсем недавно, в годы войны «Свои» (об этимологии автократии, о времени, которое, будучи каким угодно прекрасным, не может помешать появлению новых диктаторов), «Апатрид Астрополиса». Поначалу Максим отнесся к предложенному названию несколько скептично, но потом нашел его созвучным нынешнему его положению, он и сам, как и главная героиня его повестей стал в этом мире апатридом, причем в каком-то совершенно ином, не социальном статусе.
Интересная получалась картина. Фантастика Максима написана в основном в жанре чрезвычайно востребованном в общефилософском смысле, в таком, знаете ли, «по большому счету», но совершенно теряющемся на фоне превалирующей фантастики апокалипсиса и постапокалипсиса. Social science fiction — так это называется. Фантастика не циников и прагматиков, а социальных несмотря ни на что оптимистов, людей твердо знающих, что в итоге с этим миром все должно быть в порядке. Ну, вывихи случаются, но разум в итоге обязан взять верх над мерзостью и затхлостью, как бы странно это в нынешних условиях ни звучало. Ну хотя бы по причине того, что жизнь все же правильней чем не жизнь. От себя добавлю, что так и будет, тут главное самим себя удержать от ядерного апокалипсиса. А остальные вывихи мы как-нибудь переживем.
То, что Стрежный — классный писатель, он доказывает каждым своим текстом. На сайте мы решили разместить его повесть «Курс выживания».
Мне о смерти Максима сообщила руководитель семипалатинской театральной студии «Четыре стены» Инна Семененко. Они были дружны.
Впрочем, она лучше все скажет сама.
Леонид Кузнецов
Если рядом с тобой кто-нибудь умирает,
ты этого не чувствуешь. В этом несчастье мира.
Состраданье — это не боль.
Эрих Мария Ремарк «Возлюби ближнего своего»
(эти слова Ремарка стали эпиграфом
повести Максима Стрежного «Главный инстинкт».
Пусть они будут эпиграфом к воспоминания о самом Максиме.)
Осенью 22-го года я оказалась в Алматы на спектакле «Песенник» театра «АRTиШОК». Рядом со мной сидел мужчина с походным рюкзаком, поставленным между ног. Беженец из России. Это было понятно по разным признакам, но самый главный — это взгляд: безрадостный, бездомный, потухший какой-то взгляд. В конце спектакля зрителям раздавали яблоки, большие красные яблоки — символ алматинского гостеприимства, поднесли яблоко и моему соседу. Я посмотрела на него незаметно — он плакал.
В ту осень много нездешних мужчин с рюкзаками оказалось в Казахстане.
Потом рюкзаки постепенно осели в съёмных квартирах, но их хозяев по-прежнему выдавал взгляд.
Осенью 24-го уже дома, в Семее, на одной из встреч Клуба любителей искусства в музее Невзоровых моё внимание привлекло новое лицо — хорошее, тонкое, интеллигентное. И то же ощущение: нездешний. Знакомимся. Очень приветливый.
— Максим Стрежный.
— Чем занимаетесь, Максим?
— Писатель-фантаст и так, стишки пописываю
Ничего себе, целый писатель и поэт! Параллельно отмечаю для себя эти вот «стишки». Позже окажется, что это одна из главных черт: как бы умалиться, понизить громкость, не встать выше собеседника — при абсолютной готовности в этого самого собеседника, кем бы он ни был, внимательнейшим образом вглядываться, вслушиваться и находить то, за что им можно восхищаться. «Мышкин» — подумалось мне тогда.
— Не встречала вас раньше, Максим.
— Я родился в Семипалатинске, но долго жил в Омске. Вернулся осенью двадцать второго.
— Понятно…
Его стихи…
Всегда чувствую неловкость, когда мне предлагают почитать или послушать свои стихи — потом нужно что-то говорить и, желательно, не обидеть. Максим не просил ни читать, ни слушать. Знакомство с его поэзией случилось на поэтическо-бардовском вечере все в том же музее Невзоровых. Он читал сам. Сразу, с первой строчки понимание: настоящее.
Сразу после того вечера в музее мы помчались в театр Достоевского на «ОМ»: спектакль режиссера Александра Сухова про последние годы Осипа Эмильевича Мандельштама. Возможно, память подводит меня, но мне кажется, что и Максима тогда мы с собой потащили в театр. Но не в этом дело, может, это мне сейчас так хочется думать, и на спектакль он ходил сам по себе, а дело в том, что обсуждали потом мы с ним спектакль точно вместе. Говорили о Мандельштаме, о том, как это — иметь обостренный слух на «шум времени», мечтать о море и свободе писать, быть обреченным на коммунальный ад, молчание, вечный удушающий страх, умереть в пересыльном лагере под Владивостоком и быть похороненным в безымянной могиле.
И вдруг обожгло, когда Максим сказал: «Это и про мою жизнь…»
«Верный Фродо, не севший с Гэндальфом на корабль,
Предпочевший Шир туманным чужим горам,
Три сезона первых с улыбкою сеял рожь,
И терпел молву, и берег жену — а не он, так кто ж?
А четвертым летом, когда не прошла печаль,
Добрый Фродо, не севший с Гэндальфом на корабль,
Научился ставить эль на чуме-траве,
Стал ночами ходить под холм к молодой вдове.
А еще через год соседи пришли гуртом:
«Убирай-ка, братец, нездешний наземный дом!»
Бедный Фродо, не севший с Гэндальфом на корабль,
Бросил на пол горящий роханский канделябр.
Он у моря сложил лачугу и начал ждать.
Хоть один корабль — однажды — придет назад.
Но лишь пенил ветер пустую морскую гладь.
Мир был мертв. И холоден был закат.
Годы, руды, роды спустя наступил ноябрь.
Снег вскипел, упав на его лицо,
И, отбросив молот, с надеждой надел Кольцо —
Страшный Фродо, не севший с Гэндальфом на корабль».
Люблю талантливых людей. По возможности, деятельно. А так как моя деятельность как руководителя театральной студии и режиссёра — это приобщение попавших в мои руки подростков к прекрасному и постановки спектаклей, то сразу стало понятно, что и к Максиму Стрежному, как к несомненно прекрасному, нужно немедленно приобщаться и даже попробовать с ним что-то поставить. Так и произошли два важных события: творческая встреча с Максимом в нашей студии и новогодний квартирник «Стихи и разговоры».
В конце ноября случилась встреча в нашей студии. Максим читал свои стихи, рассказывал о себе, случилось уже более глубокое знакомство, и всё отчетливее понимание: штучный человек, творец. И несегодняшние какие-то, несовременные интеллигентность и деликатность.
После встречи сообщение от Максима: «Из всего, что случилось в прошедшем году, для меня знакомство со студийцами с большим отрывом было одним из лучших событий». Снова эта его черта: важно приподнять, возвысить собеседника, дать ему понять его значимость.
9 декабря 25-го я предложила четырем поэтам (одним из которых, конечно же, был Максим) и одному барду сделать новогодний квартирник. Суть задумки: приготовление к Новому Году: достаются, передаются, развешиваются какие-то важные, «тёплые» предметы: письма, ёлочные игрушки и т.д., параллельно воспоминания, стихи, песни, выпивание глинтвейна и поедание мандаринов.
Все отозвались. Максим даже придумал арку для своего персонажа: «Итак, мой персонаж «писатель» изначально сидит в зале со зрителями, кутается в свитер, слушает стихи и разговоры. Высаживается на стишке про совушку и лес, который читает кто-то из молодых, его берут за руки, усаживают за стол, предлагают кружку. Постепенно оттаивая, он включается в разговор, рассказывает о себе, о жене, доме — трет безымянный, на котором нет кольца. От сожаления о собственной судьбе в конце приходит к благодарности людям, с которыми оказался в одном зале и восхищению молодыми ребятами, за которыми будущее. Читает «Энтерпрайз». Фсе. У меня и свитер аутентичный есть».
Сообщение от Максима после квартирника в нашем с поэтами чате: «Прогулялся пешком по двадцатиградусному морозу, но до сих пор очень тепло! И честь, и счастье, и радость, и уют… Господи, какие же вы прекрасные! Как же было приятно провести вместе эти две недели. Ощущение, что встретил Новый Год в кругу очень близких и очень хороших людей. И вообще, что встретил близких и очень хороших людей. А каких талантливых!»
После Нового года, как это часто бывает, наступило затишье. Как будто всё сказали и можно помолчать. И не обязательно регулярно встречаться и переписываться — так много времени впереди, успеем.
Не успели.
22-го марта внезапно ночью сообщение от ученицы: «Максим Стрежный умер. Повесился. В квартире, которую снимал. Моя тетя ему, оказывается, квартиру сдавала. Я вообще даже не могла подумать, что это тот самый Максим. Недавно же только вспоминали его. В пятницу мы вспоминали, в пятницу он и повесился…»
Господи, мы ведь действительно в студии в пятницу 20-го марта вдруг вспомнили Максима!
Говорили о Мандельштаме, на большом экране через проектор — презентация с фотографиями Осипа Эмильевича, и эта самая ученица, племянница квартирной хозяйки, вдруг говорит: «Как на Максима Стрежного похож». Я цепляюсь за это, и мы начинаем говорить и о каком-то внешнем сходстве, о том, что оба неприспособленные, несуразные в чем-то, несовременные своей эпохе, тонкие, «бескожные» поэты. Потом продолжаю про Мандельштама: «Пробовал совершить суицид — бросился в Чердыни из окна…»
Потом, когда узнала в воскресенье про Максима, сразу вспомнила эти мгновения, эти три контрапункта: «Мандельштам. Стрежный. Суицид». Опять Мандельштам… Как будто вселенная или что-то там, что отвечает за спасение хороших людей, из последних сил делали попытку напомнить о нем, «позвоните, мол». Но нет, поговорили и пошли дальше.
Я много думаю теперь о том, почему случилось то, что случилось, и можно ли было спасти Максима.
Невозможно ответить.
Эти вопросы теперь навсегда риторические, а все ответы — сослагательного наклонения, коего, как известно, история не терпит.
Но очевидно одно: жизнь Максима надломилась в 22-м году, когда, после получения повестки, он сделал свой выбор: не участвовать в войне. Этим решением и отъездом была запущена тяжелейшая череда потерь: потеря семьи, работы, надежд на будущее и, в конечном счёте, утрата способности писать.
Он не мог сделать другой выбор.
Он — тот, «который не стрелял».
Светлая память Максиму Стрежному, пацифисту, творцу, гуманисту, писателю-фантасту, поэту. Человеку, умершему из-за войны.
* «После вторжения России в Украину в феврале 2022 года более 650 тыс. россиян уехали за рубеж и не вернулись. Из них 80 тыс. человек эмигрировали в Казахстан». (Газета «Власть» vlast.kz , 17.04.24)
Инна Семененко
Весь свой архив Максим попросил передать мне. Что Инна и сделала. Я попросил Инну поговорить с друзьями и знакомыми Максима, чтобы они поделились своими воспоминаниями о нем. И конечно, даю здесь все. Это самое малое, что мы сейчас можем сделать в память о прекрасном человеке и писателе.
На фото — любимая скамейка Максима.
««… Есть у меня одна любимая скамейка на набережной. Если прийти в правильное время, то поймаешь чудесный вид на закат. Будет алая дорожка на воде и светящиеся кисти камышей. Захватить с собой термос с кофе и как следует подумать в тишине… А еще, может, так получится, что оставляя пышный белый хвост и сверкая бортом, пролетит по небу самолет. А что если и не самолет вовсе? Что если отправившийся в прошлое для спасения человечества корабль звездного флота — с умными, добрыми и сильными людьми будущего?»
RAGH 