Максим Стрежный «Курс выживания»

МАКСИМ СТРЕЖНЫЙ

Курс выживания

Повесть

Я к Вседержителю хотел бы говорить, и представить мои доказательства Богу желал бы.

Книга Иова (13:3)

Если с человека не потребовать много, то с него и не получишь многого.

 А.С.  Макаренко

1

Распластавшись на плотно утоптанной земле, упершись в нее длинными костлявыми руками, Ким пытался отжаться изо всех сил.

— А ну, давай, давай!

Дэв все еще прихрипывал. Четко очерченный горбоносый профиль в красноватом закатном свете казался даже смуглее, чем был.

— Второго шанса не будет, делай сейчас!

Раздалось сдавленное рычание. На выпирающих ребрах Кима натянулась кожа, вздулись вены на шее. Ким боролся еще секунду, а потом со стоном упал.

— Не… могу, — задыхаясь, проговорил он, — нет… сил…

Дэв протянул ему руку и помог подняться. Дэв был на полголовы ниже Кима, на мускулистой узкой спине, на левой лопатке, чернела татуировка-пробоина из тех, что были в моде у выпускников Академии КС двадцать лет назад. Дэв внимательно смотрел на то, как Ким хватает воздух оскаленным ртом.

— Ладно, — сказал он наконец. — Вижу, старался. Две недели назад и пяти раз выжать не мог. Пошли купаться.

Когда Ким отдышался, они покинули поляну, исчезнув за густыми лапами  толстостволых деревьев, напоминавших земные сосны.

Из зарослей у подножья холма они появились спустя несколько минут. Они пошли к океану, проваливаясь в песок длинной прибрежной косы. Было заметно, что идти Киму тяжело, что он припадает на правую ногу, хотя и старается ступать ровно.

На берегу Дэв снял черные форменные брюки и, разбежавшись, вонзился в накатывающую волну. Нескоро вынырнув, он забросил назад отросшие волосы и, резко выгребая, стал быстро удаляться к солнцу, уже почти касавшемуся фиолетовой полосы горизонта. Потом он развернулся и все теми же сильными взмахами поплыл туда, где, едва различимая в пене, из воды торчала светлая голова Кима. Он выбрался на берег, крутанул руками, стряхивая воду, и уселся на песок. Он смотрел на закат. В далеких небесах ходили лиловые вспухающие облака, из которых прямо сейчас могла ударить молния или спуститься помощь. Но ничего этого не происходило. Лишь холодный гнев сверкал в сощуренных глазах Дэва, и с шипением нахлестывались на берег волны.

Из воды вышел Ким. Повернувшись к Дэву спиной, он стянул с себя трусы и принялся их выжимать. Скрученная жгутом ткань выскользнула из его ладони, и он наклонился, протянув руку.

— Никаких шансов, — угрюмо сказал Дэв. — Мне брюнеты нравятся.

— Иди ты, — негромко ответил Ким.

— Сказано тебе, пышные брюнеты, а не тощие блондины… вот наешь задницу, тогда рассмотрим…

Ким, стоя на одной ноге, натягивал брюки. Ноги у него были мокрые, получалось плохо.

— Танцы тебе не помогут. Да и не умеешь ты танцевать… да и ноги бы побрить.

— Да уймись уже, — жалобно сказал Ким.

— Напечатал бы ты, что ли, очки-и-и, — протянул Дэв, поднимаясь. — У меня такая коллекция пропадает, кинковские платники, еще при Альянсе отснятые, вот уж где пир плоти — плазма, сотый левел…

Ким мгновенно покраснел.

— Я настоящих предпочитаю, — сказал он чересчур уверенным голосом. — Ощущения поярче.

— А в вирте контент покруче. Салага ты, бланкет твой с дыркой… Ныряй, ищи своих настоящих. Осьминожиху, может, себе выловишь… Напечатай, говорю, очки!

— Не могу, с фабрикатором разбираться надо. На «зеленке» он вроде запуститься должен, только я пока с интерфейсами не разобрался…

— А от бортовой запитаться?

Ким помолчал.

— Штатный разъем разбит, наверное, переходник какой-то нужен. Я еще не разобрался.

— Не разобра-а-лся, — с отчетливым раздражением передразнил его Дэв. — Бортинженер… «Сети и протоколы», второй семестр! Или теперь только маршировать учат?

— Всему учат, — сказал Ким, поджав губы. Рот у него сразу сделался похожим на шрам. Такой же небольшой и розовый, как на правом виске.

Они миновали площадку для тренировок, спустились с холма, поднялись на еще один холм и прошли расчищенную поляну с обложенным круглыми камнями кострищем посередине. Открылся вид на заросшую лесом долину. Долину перечеркивала хорошо различимая даже в сумерках широкая полоса поваленных деревьев, тянущаяся к холму от самого океана. Обойдя три особо толстых сосны, растущие рядом, они вышли к началу просеки. Там, зарывшись в грунт огромной клиновидной рубкой, стоял военный транспортник проекта КС-112. Точнее, стоял, накренившись на подломленном шасси, один носовой отсек. Задней, грузовой, части не было. Не было и силовой надстройки.

Белые огни пробежали по обугленной обшивке, и распахнулся люк шлюзовой камеры. Но Ким и Дэв прошли мимо шлюза — к так и не затянутой до конца ремботами пробоине в корпусе. Согнувшись, они друг за другом шагнули в провал.

После сумеречного леса тесный камбуз походил на операционную. Подавая Киму дымящиеся консервные контейнеры, Дэв щурился от яркого света потолочных светильников.

— Надо нам что-то решать насчет провизии, — сказал Дэв, кладя на тост толстый кусок ветчины, — продуктов осталось месяцев на шесть-семь. Белок жрать придется. Комбайн бы запустить…

— Комбайн… — неуверенно повторил Ким. — Комбайн ведь сгорел.

— Ну а починить?

— Не знаю… Нужно смотреть.

Яростно выдохнув, Дэв принялся скрести бороду.

— Студент, термовеллом тебя подвижным, — начал было он, но так и не продолжил.

Ким отложил вилку.

— Слушай, Дэв… — затянул он. — Я вот все думаю… А почему мы? Неужели не нашлось кого-нибудь… перспективнее?

Проигнорировав вопросы, Дэв доел бутерброд, а потом еще какое-то время месил ложкой густое зеленоватое рагу.

— У Комитета, конечно, свои критерии. — сказал он так, будто никакой тягостной паузы не было. —  Треплются о них часто и врут, наверное, много, но мне вот кажется, что прежде всех Комитет интересуем именно мы, рядовые межпланетчики. Причины для этого следующие, — Дэв принялся отгибать жилистые пальцы, — первая — мы люди малозаметные, чаще всего без семьи; вторая — большая часть народу на всех планетах Бывшего отходит от конфликтов, никуда не летает и уши от старой пропаганды еще не отстирала. Мы же по службе вынуждены мотаться по мирам и собственными глазами видели, что на Юме младенцев вареных обычно не едят, а на Греге мужиков после тридцати вовсе не кастрируют… В общем, мы знаем, что люди во всех мирах более-менее одинаковые и со всеми можно договориться. Ну а в-третьих, — опыт какой-никакой: и от мародеров нам отбиваться приходилось, и астронавигацию мы умеем, и «каэску» в случае чего починить сможем. Если, конечно, есть что чинить. И бортинженер не бездельник-гуманитарий.

— Не знаю, — неуверенно ответил Ким. — Как-то это все… У меня другие планы были.

— Я тоже после рейса собирался взять увольнение. Заселиться на недельку-другую в припортовой отель. И чтобы кальвадос вкусный, и виртец адекватный. Но выходит, что нас с тобой сильно уважают и дают шанс на что-то большее. Комитет — это совсем другие орбиты. Последняя действующая организация Альянса! Так что не забивай голову лишним, соблюдай Кодекс. Курс надо пройти.

Странная смесь недоверия и восторга была во взгляде, которым Ким глядел на Дэва, ничего ему не отвечая.

— Просто верить надо, понимаешь? Верить! Комитет всегда выручит. Как бы трудно не было. Говорят, во время курса дают подсказки. Направляют. Не хлопай ушами, салага! Все, я на боковую. Морской закон! — закончил Дэв, отодвигая пустой контейнер. Это означало, что убирать со стола будет теперь все еще доедавший свой ужин Ким.

2

День их был полон трудом. Они поднимались с рассветом, выпивали по стакану энергетика и выходили на пробежку. Сначала вокруг холмов, а потом в долину — постепенно все дальше и дальше. Они перескакивали острые стебли прибрежного тростника и гниющие стволы старых деревьев. Покалеченная при взрыве нога не подводила Кима, исчезали под крепнущими мускулами пугающе торчавшие прежде кости. За пробежкой следовали спарринги. «Связка должна быть у тебя в рефлексах, а не в мыслях, — говорил Дэв. — Тело должно научиться ловить волну, действовать само, без участия рассудка». Тонкой науке рукопашного боя тело привыкшего к простому деревенскому труду Кима училось плохо. Ким оступался, терял равновесие, не успевал за молниеносным Дэвом. «Ногу, ногу поворачивай! Бьешь правой — правую, левой — левую!» — кричал Дэв и вновь и вновь колотил и бросал бедного Кима наземь. Но Ким терпел. Возможно, потому что знал от Дэва о том, что «путь к лучшему никогда не бывает прост и всегда стоит многих трудов и лишений. Но путь этот конечен, ибо конечно число шагов, которые предстоит сделать. И после того, как все они будут сделаны, путь будет пройден». И Ким старательно поворачивал ноги, изо всех сил пытаясь успеть попасть, успеть увернуться. Ким вчитывался в учебники, еще не успев остыть после тренировок. Принципиальные вопросы электроники и схемотехники, теория пилотирования, технология корабельных установок. Во все это ему нужно было вникнуть. У него были средние оценки в училище. Но Дэв утверждал, что испытаниям подвергаются только те, кто готов к ним и кто может справиться. Ким кивал, тряс головой, теребил короткий ежик волос и продолжал читать. Еще Ким заставлял себя есть варева из кореньев и расчлененных беличьих трупиков. Эти варева они с Дэвом готовили по очереди, и никогда нельзя было заранее узнать, на что это будет похоже. Медсинтезатор и судовой дата-центр спасали их от инфекций и ядов. Только эти два агрегата, да часть аварийной энергетической системы и остались в ходу на разбитом транспортнике… Наверное, Киму было трудно поверить в последовательность событий, приведшую к тому, что обломки проверенного и надежного КС-112 лежали сейчас у подножия холма на необитаемой планете, вдали от всех космических трасс. Когда Дэв начинал рассуждать о катастрофе, то почти всегда горячился: «Посчитай вероятности… наша силовая эксплуатируется на флоте уже лет тридцать! Надежнее ее не бывает! Это диверсия, не иначе. Только кому мы нужны настолько, чтобы устраивать нам диверсии? Мы и шли-то порожняком почти…» Конечно же, Ким верил. За обедом следовал законный «адмиральский час», и устроившийся на узкой лавке камбуза Дэв мгновенно засыпал. А Ким лежал, закинув руку за голову, и глядел в потолок. Потом и он смыкал свои пушистые ресницы. Снились ли ему просторные поля старой фермы, мать, радующаяся посылке с импортными опылителями, первые тщетные попытки самостоятельно починить вновь сломавшийся протеиновый завод? Или он видел огромный лекционный зал с амфитеатром и множество незнакомых молодых ребят в еще не подогнанной как следует форме? А может быть, во сне он уже работал в Комитете — самой могущественной во всей Вселенной организации — и его окружали самые красивые, добрые и смелые люди? Сны нельзя подсмотреть. Ким легко просыпался по сигналу будильника и, помахав руками для того чтобы вернуть себе бодрость, садился за учебники. И когда у него сходилось с ответом решение особенно трудной, изнурительной задачи, он позволял себе минуту торжества. Уже наяву он улыбался спокойной улыбкой знающего свое дело человека. Дроны наблюдения рискованно подбирались почти вплотную. Он мог почувствовать легкую вибрацию их двигателей, он мог даже увидеть их, чуть скосив глаза. Комитет внимательно наблюдал за ним. Ведь он был красив в эти мгновения. И хотя Кодекс учил всегда думать о деле, а не о награде за него, в такие моменты Ким определенно уже поздравлял себя с успешным окончанием курса. Но случалось и то, чего ему стоило бы стыдиться. Это он предложил ставить силки на белок. Примитивные ловушки, палки с несколькими кольцами провода. Однажды они обнаружили в одном из силков маленькую пушистую белку. При появлении людей зверек заметался, прыгнул и повис на проводе. Нижними четырьмя лапами белка скребла себя, стараясь освободиться от петли, стянувшей ее чуть ниже верхних лап, и отчаянно пищала. Ким сразу же сказал, что ее нужно отпустить. «Валяй», — ответил ему Дэв. Ким попытался освободить белку, но та глубоко распорола ему ладонь своими острыми когтями. Тогда Дэв схватил палку с петлей и ударил белку о сосну. Белка продолжала кричать, и Дэв ударил еще раз. Потом наклонился над замолчавшим зверьком и свернул ему шею. Услыхав хруст ломаемых костей, Ким сделался зеленым. Мне даже показалось, что его сейчас вырвет. А Дэв уже неумело полосовал тельце ножом, пытаясь снять с белки шкуру. «Я не смогу», — сказал тогда Ким. А Дэв с презрительной улыбкой посмотрел прямо в невидимую камеру и отбросил в кусты беличью шкурку. На виске у него пульсировала вена, окровавленные руки были сжаты, словно для боя. Он вызывал на бой Комитет… После этого случая Ким забросил учебу и посвятил все усилия тому, чтобы запустить пищевой комбайн. Это оказалось непросто. Вечерами Дэв снова нещадно гонял Кима по полосе препятствий, заставлял отжиматься, подтягиваться, плавать. Ким справлялся хорошо. Сам же Дэв занимался не слишком усердно. Физические упражнения давались ему легко, но Ким часто замечал, что астронавигационные пособия, по которым занимался Дэв, подолгу остаются открытыми на одних и тех же главах. Дэв отшучивался и утверждал, что его время еще не пришло, а главную свою задачу он видит в подготовке Кима. Если же Ким настаивал на том, что и Дэв как участник курса должен заниматься, происходила жестокая ссора. Но на следующий день Дэв обычно начинал учиться прилежнее и через какое-то время показывал Киму результаты тестов, которые уже были в «зеленой зоне». После ужина они садились отдыхать на холме. Ночи были теплыми. С океана дул легкий ветер, и пламя костра трепетало. «Дэв, неужели мы когда-нибудь вернемся?» — спрашивал Ким. И тогда Дэв рассказывал ему о том, что жизнь обитаемой Вселенной невозможна без Комитета. Комитет является основой всех структур и тайно управляет всеми правительствами, поддерживает равновесие — слишком хрупкое для того, чтобы оно могло существовать само по себе. Сложность государственного устройства человечества требует единого центра, основы, источника власти и всего хорошего, что привносится в жизнь людей. Благодаря Комитету все есть и продолжает существовать — и двигаться к постепенному установлению Порядка. Комитет наблюдает и управляет. Приходит на помощь в нужный момент. И в нужный момент призывает на службу подходящих людей. Тех, кто сумел открыть Комитету душу и посвятить ему самые лучшие свои устремления. Ким согласно кивал, ведь он знал, что даже на его захолустной планете самые лучшие, самые заметные люди часто исчезали. «Но сколько нам еще быть здесь? Вдруг мы занимаемся не по той программе? — все-таки спрашивал Ким. — Да нет же, — отвечал ему Дэв, — тренируйся, углубляйся в свою специальность, сказано же в Кодексе: делай свое дело!» — «У нас частенько говорили, что никакого Комитета и вовсе нет, — со страхом отвечал Ким. — Да как же его может не быть? Сотня миров, десятки правительств… До сих пор не перебили друг друга! Даже после распада Альянса! Да что там, если бы не было Комитета, как бы мы вышли из гипертоннеля прямо у кислородной планеты? Нет, без Комитета тут не обошлось… Так что держи курс, учись, преодолевай. Путь к Комитету непростой, но это, брат, самый важный путь. Доверься событиям, все произойдет в свое время. А ты просто должен готовиться к большому делу, которое еще предстоит». Так говорил Дэв. И Ким слушал его и глядел на то, как с неба падают звезды. Потом он вставал и уходил спать. Когда его большая тень исчезала из виду, Дэв наклонялся к огню и брал свою голову руками. Он сидел неподвижно, и пламя не отражалось в его черных глазах.

3.1

Отделывавшийся от все менее деликатного Кимового любопытства рассеяно-стандартным рассказом (одиночный бросок — недобитые крейсера Антии на траверсе — чудаковатый кок — остроумное решение — победа) Дэв не мог не замечать того, что заросшие зеленью холмы справа и тягучая речная голубизна под обрывом слишком похожи на старинную диораму, бережно хранимую им много лет, неизменно устанавливаемую в очередной казарменной квартире или тесной каюте доживающего свой век транспортника, — и погибшую при том самом взрыве несколько месяцев назад.

Сосредоточились ли в ней мечты о мире старости, прежде наполненном семейными встречами и дружескими вечеринками, превращенные грубой жизнью в надежду на скромный покой как нечто более заслуженное и надежное? Или подаваемое в особо тяжелые моменты услужливой памятью окружение детства, той же памятью-распутницей превращенного в счастливое?

С высоким рюкзаком за плечами Дэв шагал по скалистому берегу, и его сомнительные шуточки диссонировали с благородной сединой в бороде, внушительности которой вполне мог позавидовать актер исторической драмы про парусники и пиратов. Отстающий на два метра Ким смотрел все больше направо — уверенности, постепенно приобретаемой им от успешно сдаваемых тестов, все еще не хватало для победы над появившимся после катастрофы страхом высоты. Несколько раз вскакивал он ночью, хватаясь за стремительно уплывающую койку и ломая ногти о безнадежно гладкие стены своей крохотной «спальни». И, когда, повинуясь «чьей-то незримой воле», с утеса стронулся и полетел в реку большой коричневый валун, сердце Кима споткнулось и, замерев на мгновенье, отбило серию причудливых ударов. Ровно такие же удары оно отбивало две недели назад на вершине (не такого уж и высокого) океанского утеса, где сгруппировавшийся для прыжка Ким смотрел на колышущуюся прибойную волну, вероятно, все пытаясь поймать «волну мира». Прыжка в тот день не случилось, но за ужином стыдившийся собственного малодушия Ким предложил месячную географическую экспедицию на север: «Прощайте душ, крыша над головой и театральные шедевры» (на самом деле отсутствию обязательных еженедельных просмотров классики Ким скорее радовался).

— Термовелл вам подвижный, нагретый, тупым концом, — театрально добавляя в голос натужной хрипотцы, сказал Ким, когда проглотившая камень вода успокоилась. Но кардиограмме Кима не было суждено вернуться в рамки нормальности в течение ближайших минут, потому что за поворотом реки, за тремя истощившимися от постоянных ветров соснами, за огромным, сверкающим вкраплениями чего-то золотого камнем их ждала осиновая роща, а у самого ее края, пряча в густом кустарнике свою узкую часть, блестел, прокатывая раскаленную добела солнечную гущу по высоко поднятой крышке, большой концертный рояль.

За время, в течение которого глаза путников отразили пять классических стадий принятия реальности, большая желтая бабочка успела тронуть несколько клавиш рояля (увы, бабочка оказалась слишком легка, и никакого столь соответствовавшего моменту торжественного туша не вышло), вспорхнуть в воздух и приземлиться на стоящий неподалеку в траве металлический контейнер с зеленой эмблемой пищевого продукта. Когда медленно подошедший к контейнеру Дэв осторожно тронул его носком ботинка, бабочка снялась и, взмахнув причудливо отделанными крыльцами, исчезла в роще.

— Пум-пум-пум, — задумчиво произнес Дэв.

Ким взял на рояле несколько крайне негармоничных аккордов и повернулся к Дэву, собираясь что-то сказать и даже открыв для этого рот, но, увидев в просвете деревьев окна премиленького загородного дома, застыл в неловкой позе.

— Это Комитет, — выдохнул, наконец, Ким, указывая рукой на дом. — Это Комитет, понимаешь! Ну, чтобы не сразу… чтобы не шокировать… Рояль сначала. Мы справились, они выходят на контакт!

И, прежде чем Дэв успел остановить его и вообще осознать, что происходит, Ким кинулся к дому, ломая ветки и рассекая себе лицо.

Ну конечно же, Комитет не шел ни на какой контакт. И для всех, даже самых таинственных, событий всегда отыщется рациональное объяснение. В конце концов, его можно придумать.

3.2

Чисто вымытый, выбритый (и даже слегка надушенный) Дэв, сидящий в глубоком кресле с большим бокалом десятилетнего «Эрбориста», уже мало походил на пирата. Печальные глаза и трагический излом губ скорее напоминали о мучениях одного датского принца. Дэв медленно выпил янтарную жидкость и откинулся в кресле. Потрескивание в камине в очередной раз заглушило тревожные стоны так и не добравшегося до своей спальни и уснувшего прямо на диване Кима. Да, у них теперь были свои комнаты, приличный шлем виртуальной реальности, исправный кухонный комбайн, рабочий фабрикатор, запас отличного алкоголя, обширная медиатека. Таково было содержимое «генеральского контейнера», вывалившегося из КС где-то в атмосфере. Сумевший кое-как приземлиться с участием аварийной системы контейнер все-таки был поврежден при ударе о землю, и система запустила процесс экстракции. В глухой чаще прибрежного леса вырос отличный двухэтажный коттедж с двумя уютными комнатами и оформленной в классическом стиле гостиной. И еще, конечно же, рояль. Так объяснял Дэв все неожиданности прошедшего дня. Объяснение его подтвердилось журналами найденной неподалеку от коттеджа оболочки контейнера. Объяснение его превратило сияющего от восторга крепыша Кима в мечущегося в тяжком сне неопрятного алкоголика.

— Ким, — позвал весьма еще твердым голосом Дэв. И, не дождавшись ответа, повторил, — Ким!

— Черт, даже не с кем выпить, — гротескно усмехнулся Дэв и откупорил новую бутылку. Выпив стакан, он поднялся и взял с каминной полки аккуратный тонкий полушлем. Надев его, он немного поводил головой, а после приподнял забрало, высвобождая глаза. Он наполнил стакан и, надежно обхватив его, вновь спрятался за матово-черной панелью.

Он долго сидел, вращая головой, отпивая из стакана (иногда не сразу попадая между расставленных заранее губ и проливая напиток себе на грудь), на ощупь наполняя его вновь. Он водил рукой по воздуху. Был момент, когда из-под шлема вниз по щекам, оставляя неуместные на твердых складках у рта влажные полосы, сползли несколько сентиментальных капель. Дэв что-то беззвучно говорил. «Вот и все. Это честно, честно…» — можно было прочесть по губам. В конце концов он уснул.

Проснувшийся рано утром Ким (проснувшийся, вероятнее всего, от головной боли и/или тошноты), шатался и морщился на полном испытаний пути до драгоценной аптечки. Из санузла, впрочем, он вышел свежим и вполне готовым к утренней программе.

— Дэв, — фамильярно потряс он за плечо свернувшегося в кресле «принца», — Дэв, очнись. Пора на пробежку.

Дэв стянул с головы шлем и уставил на Кима взгляд испещренных красными прожилками сощуренных страдальческих глаз.

— Ну ты даешь! — с восхищением сказал Ким, поводя рукой над несколькими пустыми бутылками. — Погоди, сейчас принесу тебе антитокс.

Вернувшись с наполненным стаканом, Ким вновь принялся трясти спящего Дэва: «Выпей вот, и пойдем на пробежку. Ну и пусть еще не все… Это новый тест такой, надо пройти. Когда мы пройдем все…» Дэв внезапно очнулся и, выбив стакан из Кимовой руки, схватил ее за кисть и ловко повернул. Ким упал на пол, а Дэв продолжал давить, выворачивая руку, вминая удивленное лицо Кима в синий узор ковра. Свободной рукой Ким заколотил по черному пятну на узоре, почти визгливо повторяя отчаянное «ты чего?».

— Ненавижу тебя, — четко сказал Дэв, — сил нет тебя терпеть.

— Ты чего? — жалобно повторил Ким. — Так… нельзя… мы должны… на нас смотрят…

— Не смотрят. Никому мы ничего не должны, — зловеще ответил Дэв.

Он выпустил Кима, и поднявшийся юноша, растирая висящую руку и помаргивая небесными глазами, узнал о том, что никакого Комитета не существует и рассказываемые в казармах и припортовых барах истории — всего лишь род профессиональных мифов, придуманных когда-то для поддержания боевого духа молодых матросов, вынужденных ходить в рейсы на отработавших несколько сроков судах; и что вся цепь случившихся с ними «чудес» не что иное, как череда банальнейших совпадений. «Не знал, как тебя поднимать. Ты бы загнулся там в кубрике, если бы не эта байка. Самому стреляться впору, а тут еще ты! Поговорить даже не с кем. Доживать здесь с тобой, салагой… Знать тебя не хочу». Примерно так это звучало, если опустить многочисленные «термовеллы», «бланкеты» и способы, которыми предлагалось первым вступать во взаимодействие со вторыми.

Попытавшийся спорить Ким заговорил было о крайне популярных калеках, восторженно благодарящих в центральных подкастах своих неведомых спасителей, но Дэв не дал ему как следует развить мысль: «Добрый спасатель Комитет? Где же он был, когда «Цилла» горела с двумя тысячами беженцев?! Три системы сутки рядились, кому их принимать. Наш капитан в нарушение всех приказов погнал линкор прямо с боевого дежурства, да не успел — «керосину» на прыжок не хватало. Там же и дети были, дети! Куда же Комитет смотрел?! Что же не помог?!»

В глазах у растерянного Кима блеснули слезы. Медленно развернувшись, он отправился из гостиной прочь.

3.3

Десять дней спустя, с рюкзаком за плечами, Дэв подходил к холму с площадкой для тренировок. Свободно лившееся между сосновыми ветками полуденное солнце причиняло ему отчетливо заметные страдания, и он прищуривался в тщетных попытках уберечь ставшие слишком чувствительными от виртуальной реальности и алкоголя глаза. У самой вершины холма, почти выйдя на открытое пространство, он остановился, видимо, пораженный звуками, которые ему наконец удалось расслышать. Постояв немного, прислонившись к стволу ближайшей сосны, потерев опухшее лицо, несколько раз глубоко вздохнув, Дэв вышел на поляну. В центре площадки сидел на голой земле огромный Ким и, по-девчачьи скривив лицо, рыдал в голос. Руки его со сбитыми костяшками (фи, какая пошлость!) тянули нервущуюся ткань перепачканной желтым майки.

— Прости, — проговорил Дэв, — зря я так. Во что ты веришь важно, но еще важнее то, что ты при этом делаешь. Давай тренироваться дальше. И потом, все эти рассказы… Они ведь не на пустом месте появились. Может, и в самом деле есть кто-то. Может чего-то они от нас ждут.

Во что обошлись ему эти несколько коротких фраз? Кто стал бы его слушать? Ким — деревенский парень, салага-курсант, вечный мучитель, обуза, последний в жизни напарник — поднял голову.

— Если совсем не осталось ни веры ни надежды, то может выручить упрямство, — сказал еще Дэв.

Принесенный дыханием полуденного бриза зеленый осиновый листок закрепился в пышной шевелюре Дэва, сделав его похожим на напыщенного горбоносого попугая.

4

На обычной базе такого, конечно, случиться не могло. В ходе брифинга дежурный начальник смен прочел Киму целую повесть о важности его сегодняшнего груза, о том, как ждут его в пункте назначения, а сидевший весь разговор молча в дальнем углу седой старичок в штатском скупо заметил в конце, что все они на Кима очень надеются. Это, наверное, как-то должно было объяснить то, что стартовать Киму придется одному на малознакомом да вдобавок не прошедшем портовую проверку судне. Над вводной впору было посмеяться, но Ким был слишком занят, пролистывая спецификацию доставшегося ему допотопного корыта и прикидывая, с чем может столкнуться в рейсе. Кто же мог знать, что глагол «столкнуться» сработает так буквально?

Ким уже подходил к точке прыжка, когда датчики свертки вдруг полыхнули красным, и спустя мгновение звезды впереди исчезли за огромным черным силуэтом. Еще через секунду бортовой контроллер опознал силуэт как когда-то родной для Кима КС-112. «Каэска» шла на него молча, не подавая никаких сигналов, не отвечая на запросы. Контроллер верещал о том, что вероятность столкновения равна 0,83, и настоятельно рекомендовал покинуть судно. Ким, мгновенно сосчитав, что прыгнуть в такой близости от существенной массы «каэски» ему не удастся, взял управление на себя. Были у него в запасе кое-какие Дэвовские штучки из разряда запрещенных. Штучки помогли, и на какие-то секунды Киму даже показалось, что все обойдется, но тут же он услышал надсадное рычание компенсаторов, гасящих ускорение от удара, которого он, конечно же, так и не почувствовал. В полном соответствии с законами развития неприятностей, Ким узнал, что лишился правого вспомогательного двигателя и, что гораздо серьезнее, связи. Он даже не удивился.

Можно было уходить в прыжок, уж на том конце он как-нибудь разберется и со связью, и с двигателем, но «каэска» была слишком загадочная. Молчит, идет без опознавательных знаков… Диверсия? Война?

Ким отдал контроллеру команду на поиск гармоник: сигналы в космосе можно подавать различными способами, в конце концов, на транспортнике тоже могли лишиться антенного блока. И верно, КС вовсю транслировала сигналы бедствия, уведомляя всех слышащих, что идет без управления, имеет на борту восемь человек, нуждается в медицинской помощи, просит буксир до базы. Сигналы передавал перепрограммированный локатор. Получалось, что идут они еще и вслепую.

Помедлив какое-то время, Ким все-таки ушел в прыжок, предоставив решать все проблемы персоналу базы.

— Ну что, какие у меня баллы? — спросил Ким, снимая шлем и стягивая черный лоснящийся вирт-костюм. Глаза у него были мутные. Три часа — почти предел для виртуалки…

— По условиям курса сказать не могу, — ответил Дэв, на секунду оторвав взгляд от планшета. — Но как старший товарищ замечу, что бросать терпящих бедствие на флоте не принято, даже в наши времена. Про это и инструкция есть. И в Кодексе, кстати…

— Да черт с ним, с Кодексом. Может, вся штука как раз в том, чтобы вопреки кодексам действовать! У меня была цель груз доставить, я его доставил.

— Своих на флоте не бросают, — повторил Дэв хмуро, — такое правило.

— Так не спасают правила. Меня не спасли. Тебе, я смотрю, они тоже не особенно в жизни помогали. Барахло все эти правила, нужны какие-то новые.

— Ну, изобрети новые, — вяло ответил Дэв. Боялся он спорить с Кимом, боялся.

А Ким уже надевал легкие тренировочные штаны — высокий, гладкий, будто литой весь — загляденье.

— Изобрету! Может быть, за этим мы здесь и находимся, а? — он подмигнул Дэву и тут же бросился на него, приняв боевую стойку. Дэв мгновенно вскочил с кресла, отбрасывая планшет. Ким взмахнул открытой ладонью, целя в лицо, и тут же ударил ногой туда, где должна была находиться коленная чашечка. Дэв, как ему и полагалось, отшатнулся, защищая глаза, но успел все-таки сместить ногу, и промахнувшийся с ударом Ким потерял темп. Этого оказалось достаточно. Вскоре Ким лежал скрученным на полу, зло посверкивая глазами. Так и не дождавшись признания собственной победы, Дэв разжал руки. Тогда Ким подшиб его освободившейся ногой и, когда Дэв упал рядом с ним, два раза добавил локтем почти в полную силу. Дэв охнул и застыл.

— Пра-авила, — издевательски проговорил, вставая, торжествующий Ким. — Все можно, никто не смотрит. А если и смотрят, то радуются, черти. Один только может быть Комитет — такой, в котором учат бить исподтишка и ничему не верить. Иначе Вселенную не удержать. Потому что суть Вселенной — хаос. А правила — это исключение, флуктуация. Ты так ни черта и не понял. В Комитет негодяев берут, а не хороших парней. А если вдруг они такими методами хорошего парня воспитать хотят, то пусть утрутся! Плевал я на их хотелки!

— Джентльмены, не нужно ссориться, — с томной хрипотцой произнесла из невидимых динамиков Шела, — Что вы здесь устроили? Кресло опрокинули.

— Шела, крошка, прости за все неудобства! Пока я буду в душе, дедушка Дэв все приберет.

 И, когда свежий и благоухающий Ким вернулся в гостиную, все складки на ковре действительно были расправлены, а в кресле, вновь стоящем в отведенном ему углу, сидел Дэв с книгой на коленях и первым вечерним бокалом — небольшим, на два пальца.

— Ты опять за старое? — спросил Ким, узнав в увесистом томе «Краткую историю освоения термоядерного синтеза». — Тянет?

— Тянет, — с квелой интеллигентской улыбочкой ответил Дэв, — понимаешь, казалось, вот возьму учебник и обязательно все вспомню, а тяжело что-то вспоминается, больше двадцати лет как-никак…

— Игрушечки все твои, налегал бы лучше на профессию… Или ты… — он вдруг осекся, — двигатель надеешься собрать?

— Да нет, куда там. Железок, конечно, можно наштамповать. В горах… Но энергии для прыжка взять негде. Да и с планеты не прыгнуть. Это я все… так.

— Ну не знаю тогда, — раздраженно сказал Ким и тут же добавил, подняв голову. — Шела, как нам выбраться с планеты?

— Ким, я не хочу, чтобы вы выбирались. Лишиться вашего общества было бы слишком грустно.

— Ну тогда расскажи, как нам сделать такой гипердвигатель, чтобы прыгнуть прямо с планеты?

— Ну откуда я могу знать, я всего лишь скромная хранительница очага.

— Давно хотел спросить, Шела, а сколько у тебя было гостей до нас?

— Ким, вы меня смущаете. Разве может джентльмен задавать подобные вопросы даме?

— А разве ты — дама?

— Ну, конечно, дама. Какой фильм вам показать за ужином?

— Покажи «Ненасытную вампиршу».

— Вы вгоняете меня в краску. Или, быть может, мы с вами будем ужинать только вдвоем?..

— Да, Дэв уезжает жить в горы. Там он будет изучать физику и строить гипердвигатель. И никто ему не будет мешать спокойно напиваться. И нам с тобой тоже никто больше не помешает.

— Не слушайте его, дорогая Шела, — подал голос, откладывая книгу Дэв, — все это лишь бравада завалившего экзамен студента. Трезвый или пьяный, я вас никогда не смогу покинуть, поверьте. Вы лучшая собеседница и самая очаровательная из всех дам этого мира. Покажите нам за ужином «В конце пути».

— Ну уж, шланг вам кислородный, — с усмешечкой перебил Ким, — я эту тягомотину смотреть не стану. Давай лучше «Трое последних», там хоть с убийствами.

— Никакая это не тягомотина, — не слишком удачно пытаясь попасть в тон, возразил Дэв, — «В конце…» — великое искусство, которое одно только и оправдывает существование человечества…

— А-а-а, — протянул Ким, — так вот зачем ты кораблики свои режешь — творчество и все такое? Думаешь, в Комитете одобрят твою тягу к прекрасному, все простят и по плечику похлопают?

— Шела, давай «Последних», — сразу же сдался Дэв, — но завтра будем смотреть «В конце…».

— Шланг, — ухмыляясь сказал Ким, — завтра смотрим «Цитадель».

5

Ким.

Шестьдесят два процента. Именно тот результат, на который я и рассчитывал. Хочешь верь, хочешь не верь. Но лучше, конечно, верь. Ничего тебе от этой веры не будет — ни спасения, ни покоя. Но ты верь. Ибо Комитет все знает и всегда выручит.

Как это, в общем, по-вашему, по-комитетски: отнять у человека нормальную жизнь, напустить взамен всякого тумана и наблюдать за тем, как он в этом тумане станет выкруживать. И ничего при этом вы человеку не должны. А человек вам должен отдать себя всего…

(Звук льющейся жидкости.)

Я понимаю, что показать вы мне любой результат могли. А может, и мараться незачем было: сетка-то у меня салажья получилась, черт ее знает, можно ли ей верить. Ну а как мне было считать, что брать за основу? С чем жизнь сравнивать? С состоянием при Порядке? А при каком? При греговском или при нашем? Вот в греговском Кодексе мужикам с мужиками можно, между прочим. А в нашем, значит, ни-ни. Ни дюйма в бланкет. (Смеется.)

(Звук льющейся жидкости.)

 Скорее бы Дэв, что ли, вернулся. Эх, бедняга Дэв, ничего ты еще не знаешь… Как же вышло-то так у меня? Да так и вышло, что салага я. Ладно, пусть салага. Подучусь, подчитаю. Я уже сколько всего умею. Половину рейсовиков пилотирую, полосу на хорошем уровне прохожу. Мне бы знать только, какой курс держать. Что я еще изучить должен, что понять? Чтобы кончилось все это скорее. Да если бы просто даже знак какой-нибудь подали. Что, мол, слышим, верим в тебя. Держись курсант, все правильно делаешь. Или, наоборот, подсказали, где что не так. Ведь раньше я что-то чувствовал такое… А теперь как в стену бьюсь, дохну. Или вы там все перемерли?

(Звук льющейся жидкости.)

Это у вас называется свобода выбора, да? То есть я созрел чтобы выбирать. Доверяете. Но какой же это выбор, если я все время выбираю из зол. Выбор — это если две двери: за одной кинковский бордель с безлимитом, а за другой кресло пилота в комитетовском рейнджере. Но у меня-то не так! Мой выбор: напиться да в порники пялиться, либо учебники грызть без возможности ими на практике воспользоваться. От всего, что делаю, толку ноль и пользы миру ноль. А вы хотите, чтобы я выкладывался, «отдавал Комитету лучшее». Так дайте мне нормальную жизнь, серьезную, большую, и буду я вам все свои сто отдавать!

(Звук льющейся жидкости, неясный шум, отчетливые звуки глотков.)

Выбор. Выбор у меня простой: камень на шею сейчас или через три года, когда мыться перестану да белок научусь жрать сырыми. Вот и вся моя свобода.

И вот этот-то выбор все и доказывает! И сетку я зря строил, считать тут нечего. Если бы вы существовали, то был бы у меня какой-нибудь выход. Видел бы я его. Понимал.

Все-таки совсем-то уж налажать с моделью я, наверное, не мог. Пусть и база у меня неполная. Чудес там, конечно, много, но на архив новостей надежды мало — журналисты, кто там сведения проверял? Да и засекречено может быть. И, что особенно обидно, нельзя биографии отследить. Кто какими навыками обладал, куда стремился. То, что в выборке, — крохи… И еще ведь должны быть случаи отсева. Так, чтобы не было людей несколько лет, а потом возникали из ниоткуда. Или отсев как-то пострашнее происходит? Нет-нет, об этом лучше не думать.

(Звук льющейся жидкости.)

А если честно, я в глубине души надеялся, что вероятность околонулевая окажется. Конец тогда, конечно, о матери с сестрой подумать страшно. Но, с другой стороны, хоть какая-то определенность. Если Комитета нет, то спокойно можно и вещества помощнее, и вирт с Шелой почаще, вообще все можно. На полноценное отчаяние тоже ведь опереться можно. Оттягиваться уже совсем по полной. Оторваться. Из дерьма этого вынырнуть… Хоть на час. А потом, когда все надоест, можно и в океан с обрыва. Не такой уж плохой вариант, между прочим. Кстати, не обязательно и разврат. Можно спокойно радоваться тому, что еще осталось. Свободным стать. От выбора этого постоянного, невозможного, долга вашего проклятого, в одну вашу сторону повернутого… Принять себя, простить все себе. Заняться чем-нибудь интересным. Кораблики резать, как Дэв. (Звук смеха.) Только вот… (Звук льющейся жидкости.) Мне ведь выгоднее в Комитет верить. Тогда хоть какой-то шанс. Ну, то есть хороший шанс, серьезный шанс! Шестьдесят два процента! Но, опять же, какую версию Кодекса выбирать? Выберешь неправильную, и все — термовелл тупым концом.

(Неясный шум, возможно, приготавливается горячий напиток.)

Хорошо, говорят, нужно следовать той версии, которая ближе куль-ту-ро-логически. Допустим, что кандидат всей необходимой информацией обладает. То есть я, опираясь на свои знания и опыт, могу отыскать знания новые и прийти к Комитету. Иначе весь смысл теряется. Предположим еще, что следует опираться не только на Кодекс, но и на чувственный, так сказать, опыт. Пункты Кодекса должны как-то соотноситься с личным опытом и совестью. Следует убедиться в истинности. То есть вы вербуете не фанатиков, не болванок послушных, а свободных трезвомыслящих работников. Но то, что я сейчас о вас думаю… то, что мне совесть моя подсказывает… Снова выбор, тест? Но мне теперь продолжать во всю эту вашу блажь верить — себя предать. Лучшее в себе убить. И опять болванка будет, фанатик… Ох, голова моя бедная!

 Думаете, я для себя стараюсь? Да в гробу я ваш Комитет видел!!! Если бы не мать с сестрой… Как они там, без мужика на ферме, без стипендии моей… Думал, выучусь, на флот пойду, зарабатывать стану. В столицу их… мать нас… одна…

(Всхлипы, звук льющейся жидкости.)

— Некуда мне деваться. Шестьдесят два там или не шестьдесят два. Да, наверное, не верю я по-настоящему. Просто без надежды как жить?.. Без основы?.. Понимаете, в чем штука? Вот, с одной стороны, взрыв этот ваш… я ведь и его посчитал, ну вы в курсе: вот чтобы астероид за микросекундную флуктуацию защиты прочный корпус прошил и кожух реактора — и активную зону остудил в момент прыжка — и чтобы компенсаторы сразу после этого глюкнули… как мы садились, не знаю, Дэв говорит, в снега нас несло, на льдины… как выскочили, как не убились, не понять… Зачем же вы меня-то так порвали? Конец бы мне, если б не Дэв… Эх, Дэв, напарник, прости меня, стер я твои спектакли! Все стер, подчистую! Как-то все быстро получилось, вспухла сетка, всю память съела — ну, или порники стирать, или театр. Без порников куда деваться? На стенку лезть? Ты ведь и сам должен пользоваться. Здоровье ведь. Коллекция твоя, платники времен Альянса… Драгоценность!

(Пауза.)

— Что-то я не то хотел, голова совсем не соображает, плыву. И выпил-то всего ничего… Да, вероятности! Вот с одной стороны взрыв. Не могу я поверить в совпадения такие. Но как вы это провернули? В самом деле, что ли, вы все во Вселенной контролируете? И помогаете всем и хотите всем добра? Но тогда как с «Циллой» быть, с детьми на ней? С матерью моей как быть? Всю жизнь на шахте, а когда, после конца Альянса уже, руду перестали покупать — на рынке торговала кастрюлями самодельными. Да что мать, вся колония наша! Вот кому Кодекс показывать не нужно было, и так по нему жили. Домов не закрывали. У нас ведь все привозное было, даже врачи сессионные. Трудно было один-единственный медицинский фабрикатор сбросить? Одного хватило бы…

Нет, не добра вы хотите. А если добра, то это какое-то ваше добро, комитетское. Не людское. И от нас вы не исполнения Кодекса ждете. Чего-то другого ждете…

(Звук льющейся жидкости.)

— Дэв считает, что искусства. Дескать, жизнь — боль, но боль эта высекает из нас искры. И эти искры — искусство. Ха! А я думаю, что искусство тут ни при чем. Ничего оно не меняет, нет за ним никакого ресурса. А без силы за спиной ничего изменить нельзя. Даже матери…

(Пауза.)

— Силы вы, что ли, от нас хотите? Чтобы мы сами силой стали, без Комитета, без Кодекса? То есть в Кодексе ведь все правильно написано, хорошо написано. «Погибни, но товарища выручи», «о деле думай, а не о награде». Все бы жили по Кодексу, был бы Порядок. Но ведь и за Кодексом силы нет! С теми, кто по Кодексу живет, что угодно можно творить. Их от мира стеной надо защищать нерушимой… А кто эту стену строить будет? Вы? Так вы не чешетесь. А нам говорите: «Враг — не враг тебе, а товарищ». И как тут быть? Что делать с упырями, которые на трассах лютуют? С подлецами галстучными? Кто их остановит? Кто сестру мою защитит, кто мать накормит?! Или Порядок ваш — не для всех?

(Звук льющейся жидкости.)

— Что я хотел?.. Да! Силы вы от нас ждете? Чтобы мы сильными стали? Сами. Без Комитета. Выросли чтобы, вырвались из себя, как из скорлупы. Чтобы для себя не хотели ничего. Такие вам помощники нужны? Чтобы упырей рвать спокойно, диверсии там разные? Чтобы одинаково хорошо и лечить, и убивать ради Порядка. Так, что ли? А вы не думали, что я при встрече первому же вашему отверточку в висок всажу? Тоже ради Порядка. От души, за нас за всех. За Дэва, за мать, за сестру, за отца, в разруху умершего…

(Звук льющейся жидкости.)

— Ох, что-то совсем у меня голова в крен пошла. Утро уже опять… Скорее бы Дэв вернулся, хоть какой-то режим будет. Убьет он меня за театр! Он странный стал в последнее время, не пьет больше, тихий, но за театр точно убьет. Ладно, посмотрим еще, кто кого. А что если… вы что, хотите, чтобы один остался? Это потому так долго, что вам лучшего кандидата выбрать надо? Погодите, так, может, вы меня совсем взорвать хотели? И все дело на Дэва рассчитано, а я — так, бланкет с дыркой?.. Ну нет, мне к матери надо. Мне к матери надо. Я все для этого сделаю. Нет. Все, спать надо, а то я так додумаюсь… Будь здоров, Комитет! Не забывай об отверточке. (Звук смеха, удар, звон осколков, всхлипы.)

6

А. Ким, Дэв и Шела

— Приветствую Метрополию!

— Да, привет-привет!

— Я, может быть, не вовремя?

— Да нет… я ужинать как раз собирался.

— Так, может, попозже свяжемся?

— Да нет, давай уже поговорим.

— Хорошо меня видно? Я перенес антенну, поднял повыше, горы теперь не должны мешать.

— Да, сигнал приличный.

— Добрый вечер, дорогой Дэв! В последнее время вы не часто балуете нас своими звонками.

— Увы, работа отнимает все мои силы, и вечером я уже совершенно не гожусь в собеседники.

— Я уверена, что вы чересчур строги к себе…

— Шела, детка, давай ты полюбезничаешь после, нам с дядей Дэвом нужно кое-что обсудить.

— Слушаюсь, господин.

— Да, детка, синхронизируй результаты работ по локатору. И только их, другую информацию отправлять запрещаю.

— Слушаюсь, господин… Прошу прощения, господин, у меня нет линка с Никой.

— Дорогая Шела, твою сестренку я временно отключил. Разве кто-то может сравниться с тобой! Данные я сейчас приму… Все, вижу. Интересные там у вас отношения. Тайны какие-то.

— А ты зачем бота отключил? Дичаешь?

— Женский голос с домиком в горах плохо совмещается, а мужик сразу становится потенциальным собутыльником. Да и хочется тишины. А ты, кстати, чего бриться перестал? И что за тайны там у тебя?

— Да это так, я тут… обкатываю одну идею… но определенности еще не получил, так что пока секретничаю. Обещаю, ты обо всем узнаешь.

— Зловеще звучит… А «господин» зачем?

— Да… причуды, не обращай внимания. Выстраиваю отношения с новой напарницей. Должен же я с кем-то в паре работать после твоего дезертирства? Ладно, давай сначала дела обсудим. Я демонтировал с «каэски» локатор. Локатор живой, тесты проходит. Но с ним интересная штука — прошивка у него от пятьдесят пятой серии, а сам он… в общем, я даже не понял, какой-то гибрид, видимо, при ремонте собрали из двух один, прошили стандартной прошивкой и накатили поверх несколько патчей. Патчи мы с Шелой отреверсили, результат протестировали. Ты данные принял?

— Льются пока. То есть локатор у нас есть, модулировать сможем?

— Да, сможем. Морзить наша «бутылочка» будет.

— Хорошо. А с макетом у тебя как?

— Макет у меня… готов, пожалуй.

— А чего молчишь! Покажи!

— Да что его показывать…

— Ну, покажи! Столько сил ушло… Ага… ага… Погоди, покажи клапан еще раз… Нет, первого бустера… Ты уверен в расчетах? Это не ноль пять у тебя? Не рванет на прогоне? У меня площадка рядом с пультовой. Жахнет — и будешь себе нового физика искать. Убить меня задумал? Думаешь, одного тебя быстрее в Комитет примут? Чего побледнел — от стыда?

— Да нет, Дэв… это… витаминов не хватает, наверное.

— Ну, попей витаминов… только с пятью звездочками бери, они лучше. Ну ладно. Я тут повозился с экстрактором. Разбирать я его боюсь, честно признаюсь. Второго то у нас нет. Так что предлагаю отправить этот. На два цикла его как раз хватит. Один на тест, второй уже на орбите. Думаю, мы с тобой и без экстрактора здесь проживем… Чего замолчал, у тебя там точно все хорошо? Может, мне приехать?

— Да нет, все нормально, правда. Устал что-то… Дождь, наверное, будет, дырку ему в бланкет…

— У нас лило два дня. Мокро, скользко. А козам хоть бы что, скачут. Как они там держатся, ума не приложу. Ты не знаешь, как они там держатся?.. Впрочем, на шести ногах, наверное, проще. Я их подкармливаю немного… Вообще странный какой-то мир. Почему не восемь ног у млекопитающих, а шесть? Такого вроде нигде больше нет. Кстати, по отчетам на Землю все очень похоже. Колония бы тут была идеальная. Жаль, не успели при Альянсе. Далековато, конечно, от трасс… Но зато места полно. Без особого вреда для экологии несколько миллиардов можно принять, если пустыни осваивать. Я тут посчитал на досуге…

— Зачем ты с этим возишься? На черта тебе биология эта?

— Да просто интересно. Вроде как наш дом…

— Мне вот совсем не интересно! Я здесь обживаться не намерен. Я курс прохожу.

— А может быть, мой курс — весь мир? Ты бы тоже мог для интереса отчеты биологов почитать, ты знаешь, например, что…

— Нет уж, Дэв, прости, куда-то тебя опять не туда несет. Ракету делать — еще куда ни шло, в профессиональном плане интересно, а биология мне совсем не нужна, в моей голове и так много всяких лишних вещей, от которых я пытаюсь избавиться. Меньше лишнего, меньше сомнений — и проще жить. Я технарь, а вся эта гуманитарщина… Пусть ей бездельники занимаются… Ладно, Дэв, извини, пойду я ужинать, наверное. Мне еще подумать надо. Хотя чего тут думать. Ясно все. Все я правильно делаю. Такие уж у нас тут дела. Комитету — лучшее. Все.

— Я не понимаю… Хорошо, Ким, до связи. Звони мне.

Б. Запись в дневнике Дэва. Вечером того же дня

Мы привыкли не жалеть о прошлом. Такое уж у нас было прошлое. И даже теперь, когда все оно надежно отделено расстоянием, более значительным, чем сотни световых лет, его эхо бродит в ущельях, на которые ты смотришь, и удерживает от того, чтобы спаяться с ними уже на самые вечные веки. Прошлое наше было славным. Собственно, почему «наше»? Ты уже не имеешь на него права. «Нашим» оно было, когда ты имел возможность остаться в университете или остаться с ней, или хотя бы позвонить ей перед рейсом, после которого… после которого все стало… так, как оно теперь. Прошлое принадлежит тем, у кого есть будущее. Тебе же остается только вина. Эхо становится глуше. Пусть. Дети империи не привыкли жалеть о прошлом. Но как быть с виной? Ее не убавляют ни время, ни океан, ни похожие на тебя осыпающиеся упрямые склоны. Вина вся твоя. Перед кем? Перед любовью? Перед работой? Перед собой? Но перед каким — собой? Себя мы узнаем, лишь отражаясь в чьих-то глазах. В ее глазах ты всегда был лучше, чем был. И это радовало еще и потому, что сама она была много лучше тебя. Много тоньше, много красивее. И при этом находила в тебе что-то, за что тебя можно любить. И какое-то время терпела в тебе все остальное…

Ты берег это отражение, сколько мог. И в академии, и на флоте, везде. Но жизнь длинна. И иногда она даже длиннее, чем следует. Если бы можно было дать себе какой-нибудь совет, что бы ты сказал? Не оставляй ее? Но тот, кем ты был тогда, сделал то, что было нужно. Останься в Университете? Но прежний ты не смог бы в Университете. Ты смог бы в Университете теперь… Но теперь ты уже никогда не будешь в Университете. Может быть, тебе бы удалось уговорить того пьющего гневливого дальнобойщика все-таки позвонить ей, не дожидаясь возвращения из рейса? И тогда он бы не пошел в рейс. И, быть может, у него была бы семья — давняя любовь и ее взрослеющий сын, чужой по крови, но к определенному возрасту это уже перестает играть роль — у тебя была бы семья. Смогла бы она принять пьющего дальнобойщика? Не знаю. Но вот пьющий дальнобойщик точно не принял бы лысеющего книгочея и не взял бы от него никаких советов.

Сколькими людьми мы успеваем пробыть за жизнь.

Так перед кем же вина, если каждый из них делал то, что нужно?

Но ведь вина есть.

Интересно, что ты почти не чувствуешь вины за пьянки в портовых кабаках, за девок, за бесконечный вирт под веществами, заставляющий меркнуть и настоящих девок, и выпивку… Даже тогда это уже как будто не шло в зачет. Основное было уже прожито.

Может быть, тогда попытаться определить хотя бы, ЗА ЧТО эта вина? За то, что не сумел прожить там, как следовало? И за то, что здесь не сумел как следует соврать Киму? Или за то, что не сумел как следует сказать ему правду? За то, что два первых и последних человека, населяющих мир, не умеют ладить и предпочитают растворяться в вирт-ботах и горной тишине, вместо того чтобы терпеливо, спокойно и всерьез попытаться прикинуть, как быть дальше?

Да. Ты чувствуешь вину за все это.

Но что со всем этим делать?

С советами, которые невозможно дать, с книжными знаниями, которыми невозможно поделиться, с колонией, которую никто не заселит. С пост-пост-жизнью, которая все еще продолжает чего-то от тебя ждать.

7

Туман вытягивался из ущелья и грязными клубами расходился по долине. На всем вокруг лежала тонкая пленка прошедшего недавно дождя. Ким стоял среди искореженных металлических конструкций обугленной каменной площадки. Центр ее вспенился от взрыва, и теперь в застывших порах стояли тусклые бисерины капель.

Подержавшись за влажно блестевший металл, Ким подошел к самому обрыву. Обычное разноцветное великолепие гор быстро исчезало в серой пелене. Ким застегнул теплую походную куртку и поднял воротник. Постояв немного у обрыва, он развернулся и отправился к приземистому строению, одним боком прислонявшемуся к скале, ровную стену которой еще не успел поглотить туман. Гладкая поверхность дверей с легким скрежетом ушла вбок, после того как Ким приложил руку к панели. Внутри когда-то была лаборатория. В центре возвышалась большая металлическая сфера, оплетенная датчиками, связки проводов уходили в стены. Но сейчас на расставленных всюду приборах громоздились ящики с инструментом, канистры, детали бытовых приборов. Не двигаясь, Ким оглядывал помещение.

— Эй, поторопись там, у меня уже закипает! — раздался громкий голос Дэва.

Ким высвободил из рукава и поднес ко рту тонкий браслет на левом запястье:

— У тебя здесь беспорядок жуткий, не могу ее найти.

— Справа от входа, на уровне глаз. Моих глаз!

Взяв со стеллажа банку с крупной красной ягодой, Ким вышел из лаборатории.

Он быстро прошел вдоль скалы и по длинной металлической лестнице, теряющейся в тумане, спустился на нижнюю площадку. Одним сильным прыжком он взмахнул на крыльцо дома и, задев плечом не успевшую до конца распахнуться перед ним дверь, оказался в гостиной.

В дальнем углу, на «камбузе», суетился над большой кастрюлей повязанный белым фартуком Дэв.

— Я уже не могу отвлечься, пенка вовсю идет, помой ягоду и выжми сок, — распорядился он.

— А что это там у тебя за агрегат? Круглый такой.

— Это я токамак мастерил. Лишняя энергия всегда пригодится. Но это пока макет.

Загудел комбайн, и из его носика полилась в подставленный Кимом контейнер пузырящаяся алая жидкость.

Сощурившись, Дэв большой ложкой зачерпнул из кастрюли пену и стряхнул ее в широкий ворот утилизатора. Пар, поднимавшийся над кастрюлей, втягивался в тихо гудящую вытяжку.

— Держи, — Ким протянул Дэву контейнер с соком.

— Лей! — Дэв кивком указал на кастрюлю.

Ким вылил содержимое контейнера в кастрюлю, и Дэв накрыл ее крышкой.

— И что, это уже можно пить? — спросил Ким.

— Нет, что ты! Все еще должно забродить и выстояться. Пить будем предыдущую партию. Накрывай на стол. Посуда в шкафу.

Натянув на руки кухонные рукавицы, Дэв открыл дверцу комбайна и вынул из камеры дымящийся противень.

— Дорогу коку! — прокричал Дэв и, прошествовав к обеденному столу, торжественно установил противень в его центр на расстеленный заранее кусок ракетного теплоизолятора. Они уселись. Ким положил на тарелку большой кусок мяса и задумчиво посмотрел на него.

— Мне не нужно переживать о том, что все это вчера прыгало по скалам и блеяло?

— Нет, можешь быть спокоен на этот счет, — сказал Дэв и, дождавшись, пока Ким отрежет кусочек, пристроит его на вилку, добавит к нему тонко нарезанных тушеных овощей и поднесет ко рту, добавил: — Пусть все муки совести по этому поводу достанутся мне.

Ким застыл в нелепой позе с раскрытым ртом.

— Не дрейфь, — засмеялся Дэв, — нормальное мясо, из комбайна. А вот рецепт мой собственный. Секунду, начинать следует с медовухи.

Дэв поднялся, взял из шкафа большую стеклянную бутыль золотистой жидкости и налил из нее в стакан Кима. Пенная шапка поднялась высоко над краем, но ни одной капли не пролилось. Маленький сморщенный листик появился на поверхности пены.

— А у тебя медотсек исправен? — осведомился Ким.

— На этот счет тоже не нужно переживать. Слепота обычно проходит сама собой на третий день.

— Ха-ха, — мрачно сказал Ким. И посмотрел на пустой стакан Дэва.

Дэв поскреб подбородок, махнул рукой и налил медовухе себе, повторяя фокус с пеной.

Они выпили.

— Пойдет, — вежливо сказал Ким.

Видимо, ожидавший более значительной оценки Дэв обиженно поднял брови.

— Стало быть, дичаешь? — спросил Ким, работая ножом и вилкой.

— Видишь ли, для совершения сверхусилий в одной определенной области человеку всегда приходится позволять себе слабости в каких-нибудь других.

— Это токамак-то сверхусилие?

— Токамак — это игрушки. Может, я гиперпередатчик спроектирую на доступной нам элементной базе.

Ким продолжал спокойно жевать.

— Лет через триста, — добавил Дэв, отпивая.

Они поговорили о Шеле, о том, что клон ее постоянно недоволен климатом, о том, почему Дэв почти не включает его, о впечатлениях Кима от двухдневного путешествия в горы, о способах улучшения подвески пассажирского кара. Выпив несколько стаканов медовухи, Ким все-таки похвалил угощение.

Для напечатанного на фабрикаторе и собранного ботами дома гостиная была просторна. Всюду были гладкие поверхности, окрашенные в мягкие коричневые тона. На полках стояли довольно точно вырезанные Дэвом фигурки космических кораблей. Некоторым из них были добавлены причудливые детали: цветки, ветви деревьев или какие-то неопределенные обтекаемые наросты.

Взяв со стола бутыль со стаканами, Ким и Дэв вышли из дома и устроились в креслах на небольшой остекленной веранде.

Небо уже не было серым. Всюду на нем появлялись яркие голубые отметины. Краски понемногу возвращались в распахивающуюся долину.

Громкий звук металлического удара заставил их повернуть головы. Контур стоящей на стартовой площадке ракеты казался зыбким в последних облаках тумана. В тумане угадывалось движение.

— Боты проверяют сборку, — сказал Дэв.

На фоне скалы и неба ракета казалась большой. Но она могла поднять в космос лишь маленькую станцию в несколько килограммов весом.

— Я тебя устрою в своей комнате, а сам посплю в гостиной, — сказал Дэв.

— Хорошо, — ответил Ким.

— Хороший вечер, — сказал Дэв, помолчав.

— Жаль, что это ничего не меняет, — сказал Ким.

— Может быть что-то это все-таки меняет, — сказал Дэв.

Ким налил себе медовухи. Пена потекла по стенкам на матовую поверхность стола.

— Знаешь, почему никакого Комитета нет? — сказал Ким, — Не потому, что это было бы слишком сложно или слишком неэффективно. А потому, что если бы он был, то меня бы приняли в него давным-давно. Еще в самом начале, когда я мог быть отличным спасателем или каким-нибудь инженером медгруппы. Потом тоже, когда я был зол на весь мир и мог ходить в самые сложные рейсы или дальнюю разведку. Можно было взять меня позже, когда я был фанатиком и готов был… — Ким замялся, но все-таки договорил, — и готов был убивать. А вот на что я гожусь теперь? Там где-то идет жизнь по законам, которые я уже не понимаю. Эту жизнь живут чужие мне люди, которых я тоже уже не понимаю. Чем я могу помочь им? Да и не хочу я им помогать. Вспоминаю самое начало — я ведь чувствовал, как на меня смотрят, я точно знал, что Комитет участвует во всем. Если что-то там у них разладилось, и программу свернули, то ведь не могли же они нас просто так бросить? Или могли? Долго мне это покоя не давало. А потом как-то улеглось все. Такая, значит, мне карта выпала. Вот только мать и сестра… И еще, знаешь, странное чувство. Будто я предал кого-то, только не знаю кого. Стыд, что ли…

Ким замолчал и приложился к стакану. Они долго сидели в тишине, нарушаемой лишь невнятными звуками работающих на площадке ботов. На быстро темнеющем, уже почти чистом небе вот-вот должны были проступить звезды.

— А пошел бы на старый транспортник с одним человеком команды и чтобы портовые бордели между рейсами и прогрессирующий алкоголизм?

— Не знаю, — немного подумав, ответил Ким. — Еще недавно это было как раз то, что нужно. А теперь… просто хочу тишины. Хорошо у тебя в горах. В лесу постоянно слышишь жизнь.

— Посмотри вон туда, — Дэв вытянул руку, указывая на длинную гладкую скалу, нависающую над долиной. В сумерках она очень напоминала силуэт КС-112. Именно так он выглядел, если приходилось смотреть в задний панорамный экран.

— А-а-а, — усмехнулся Ким, — вот почему ты это место выбрал.

— Ага, — сказал Дэв.

— А ты что думаешь про Комитет? — спросил Ким.

Дэв ответил не сразу.

— Я думаю, что где-то есть умные, добрые и славные люди, — сказал он наконец. — Я рад, что они есть. Мне бы очень хотелось что-нибудь для них сделать.

— Хороший ты человек, Дэв. Серьезно. Только этого мало. Жаль, что ты тоже ничего не можешь.

— Я могу угостить тебя медовухой.

— Ну, тогда все в порядке, — улыбнулся Ким.

Они сдвинули вновь наполненные стаканы. Густой напиток сиял теплым уютным светом.

 — Знаешь что, — сказал Ким серьезно, — давай только пока не будем торопиться с детьми.

— Жаль тебя огорчать, но, — так же серьезно ответил Дэв, — но мне по-прежнему нравятся брюнеты.

Они расхохотались.

— Досадно, конечно, — сказал, успокоившись, Дэв. — Такая была бы хохма, когда рекогносцировщики через триста лет обнаружили бы уютный городок для первой партии, склады с полным комплектом — и два скелета в обнимку под плакатом «Добро пожаловать».

— Обойдутся и одним скелетом. Я собираюсь их дождаться. Зря я, что ли, с веществами завязывал. А тебе обещаю монументальный склеп — прямо в центре города, размером с грузовик. И надписью «Ни дюйма в бланкет».

— Тогда уж лучше «Гетер». Гранитными буквами.

— Тогда я знаю в виде чего сделать склеп.

Звуки их веселья уходили далеко в ущелья и умножались, отражаясь от скал.

Отсмеявшись, Ким посмотрел на пустой стакан и пустую бутыль.

— Раз ты у нас салага, то дуй за медовухой, — приказал Дэв, — в лабораторию. Там сохраняется лучше.

— Погоди, у меня тут есть для тебя одна штука, — Ким вынул из кармана куртки маленький прямоугольный носитель. — Держи, здесь твоя театральная коллекция, собрал из теневых копий. Шела подсказала алгоритм. Здесь почти все. Кстати, мне тоже наконец начало нравиться, так что можем смотреть вместе.

— Вот это подарок! Я как-то перешел на нон-фикшн за последнее время, но здорово будет все пересмотреть! Вот спасибо так спасибо!

— С другой стороны, может быть все-таки подумаем о детях, — тихо попросил Ким. — Мне бы хотелось девочку.

— Я уже стар быть отцом. Пусть тебе Шела рожает!

Они снова расхохотались.

Ким встал из кресла и вышел из веранды на крыльцо. У основания лестницы в тени стоял высокий широкоплечий человек. В правой руке он сжимал тускло блестевший значок с большой буквой К.

Ким мгновенно остановился. Он моргнул, видимо, не желая верить своим глазам. Когда он поднял веки, человека уже не было. Лишь едва достигавший скалы свет из окон дома создавал причудливые тени на ее все еще влажных выступах. Ким со смехом помянул Дэва с его медовухой и стал подниматься по лестнице. Он быстро исчез в лаборатории и  вновь появился, удерживая за высокое горло полную увесистую бутыль. Он двинулся было к лестнице, но потом остановился, осторожно опустив свою ношу.

Вокруг него жирно блестели каменные склоны. Над ним было пустое небо. За узкой тропой, огражденной хрупкими перилами, зияла темная бездна. Трудно было поверить, что где-то в сотнях световых лет шла та самая недоступная и непостижимая жизнь. Влюблялись и расставались люди. Тянулись в пространстве трассы. Появлялись новые смыслы. Все это было слишком далеко от одинокой планеты и от двух недавно запущенных автоматических станций, надежно, но недостаточно сильно для того, чтобы быть услышанными, снова и снова транслировавших сигналы бедствия.

 Человеку Киму некуда было пойти. Он мог пойти лишь к другому человеку, который ждал его в маленьком желтом пятне света — там, где на грубых тысячелетних камнях возникали  забавные картины, а терявшие холодную остроту звезды становились чуть более достижимыми.

И Ким вернулся за стол к своему другу. И они с Дэвом выпили и принялись говорить. Им было о чем поговорить. Впереди у них было жестокое похмелье, а после него много работы. Самой лучшей в их мире.

Эпилог

Дэв наклонился и упер руки в согнутые колени.

— Я уже… стар для… этой… хур-мы, — слова он выговаривал тщательно, а рот у него при этом был оскален. Ему никак не удавалось отдышаться.

Вокруг него бегал голый по пояс, лоснящийся от пота великан Ким.

— Это потому, что ты теоретик, — поддразнивал он, — а я практик.

Он перевернулся и прошел по поляне на руках.

— Теоретически, — объявил Ким, вновь поднимаясь на ноги, — теоретически между теорией и практикой нет разницы. Но на практике, — он простер руку, указывая на Дэва, — она есть!

— Этой шутке триста лет.

— Я уверен, ты помнишь эти времена. А тогда уже ели искусственное мясо, или начинающим физикам приходилось забивать слонов?

— Ну все!

Отдышавшийся Дэв бросился на Кима, но тот ловко нырнул в сторону и побежал вверх по холму к дому. Дэв побежал за ним без всякой надежды догнать. Но ему удалось, потому что взбежав на холм, Ким вдруг остановился. Дэв поднял руки и напружинился — прыгнуть, повалить, поймать «на болевой» — да так и застыл. В беседке у дома сидел человек. Человек был в черной флотской робе, а в руках он держал толстый том оставленной Дэвом «Теории движения в g-пространстве». Человек перевернул страницу, и даже мешковатый рабочий комбинезон не смог скрыть того, что это девушка. И как раз во вкусе Дэва. Девушка закрыла книгу и, тряхнув короткими волосами, поднялась.

— Здравствуйте, робинзоны, — сказала она приятным голосом. — Мы поймали сигналы вашей станции и прилетели вас спасать.

Она улыбалась красивыми мягкими губами. Зеленые глаза смотрели серьезно, умно и доброжелательно.

В просвете между рядами недавно выстроенных коттеджей виднелась полоса реки и стоящий на высоком берегу ярко-синий челнок с эмблемой транспортного флота.

Они сидели за столом: симпатичная девушка с нашивками младшего лейтенанта, два улыбающихся флотских сержанта и еще не совсем пришедшие в себя Ким с Дэвом. Точнее, сидели гости. Хозяева суетились, расставляя посуду и задавая программы комбайну. Дэв рассказывал о том, как они когда-то пытались ловить рыбу в океане, и как из этого ничего не вышло. Отличный обычно рассказчик, сейчас он сбивался, произносил какие-то невнятные междометия, не к месту начинал улыбаться. Ким говорил мало. Его взгляд постоянно оказывался на лице симпатичного лейтенанта (она представилась Элис), но гораздо чаще на участках комбинезона, столь недвусмысленно демонстрировавших ее женственность.

— А еще у нас есть кальвадос! Настоящий, в дубовых бочках! Вы непременно должны попробовать! — объявил Дэв, снова не совсем кстати. — Я, пожалуй, сегодня тоже выпью.

— В бочках? — заинтересовалась Элис. — Никогда не видела, как делают кальвадос. А вы можете показать?

— Обязательно покажу, если хотите.

— А нельзя ли прямо сейчас, а уважаемый Ким тем временем накроет на стол, ребята помогут.

— Ну… как вам будет угодно, — пробормотал Дэв. И они с Элис отправились в подвал.

Сержанты были молчаливыми ребятами и, принимая у Кима ножи, вилки и стаканы, лишь по-доброму улыбались. Ким тоже молчал. Было заметно, что он хочет многое спросить, но никак не выберет самое важное, с чего следовало бы начать.

Дэва и Элис не было довольно долго. Когда они появились, Ким, наконец начавший рассказ о своей новой исследовательской установке, сразу понял, что в подвале что-то произошло. Дэв вышел оттуда другим человеком. Он больше не улыбался и двигался медленно, словно в полусне. Молча он поставил на стол бутылку.

Ким разлил кальвадос.

— За наших спасителей! — произнес он, поднимая свой стакан.

Они чокнулись — все, кроме Дэва. Тот, взяв было стакан, подержал его в руке, а потом опустил на стол и поднял взгляд на Элис.

— Пить с вами мне что-то расхотелось, — сказал он спокойно.

Момент получился очень неловким. За столом стало тихо. К еде никто не притронулся.

— В общем, сейчас мы можем принять около пятидесяти человек, — начал, пытаясь спасти положение, Ким, — тут есть все необходимое для комфортной жизни. Есть и оборудование для дальнейшего обустройства. Но оно, по большей части, размещено в пустыне, там, где будет основная колония. Здесь ведь лес, жаль портить… А там можно будет все засадить.

— Знаете, — мягко сказала Элис, — на самом деле нам уже пора на корабль. Мы не будем вас торопить. Мы прилетим завтра. Мы еще обязательно поговорим обо всем, и вы нам все покажете.

И флотские поднялись из-за стола и молча, все с теми же с добрыми улыбками, направились к выходу. Ким встал, не зная, что делать. В окно он видел, как сержанты нырнули в открывшийся шлюз и как Элис все еще стоит под деревьями, глядя куда-то на реку.

— Что это с ними? — спросил Ким. — И с тобой? И что там у вас случилось? — он посмотрел на Дэва и вдруг понял. Он вскочил с места и бросился к выходу.

Элис медленно шла к шлюзу, он быстро догнал ее.

— Элис, постойте! — срывающимся голосом позвал он.

Та, кто назвалась Элис, обернулась. Участливо посмотрела на него. Потом засунула руку в карман и вынула из него сияющий значок с большой буквой К.

— Я… я… уже понял, — пробормотал Ким, — я вот что хотел сказать… попросить… если Дэв не подходит вам — я понимаю, не тот уже возраст… но, знаете, это ведь он меня спас, если бы не он, я бы погиб. Он больше подойдет вам. Если речь идет об одном месте, пусть идет он. Он заслужил это больше, чем я.

Элис молчала, глядя ему в глаза.

Я подумал немного, тоже исследуя Кима. А потом сказал в микрофон: «Если ты не против, то расскажи ему все как есть. Мне кажется, что можно сразу».

Элис, согласившись, кивнула. Она рассказала Киму о том, чем мы на самом деле занимаемся, и что хотим им предложить. И как нужна нам их помощь.

Я слушал, как они просят друг у друга прощения, а сам, приблизив изображение, смотрел уже на Дэва. Он все так же сидел, откинувшись на стуле. Больше не нужно было считывать показания физиологических датчиков и читать сложные психоэмоциональные отчеты. Не нужно было прятаться, не нужно было, резонируя настроению курсантов, притворяться кем-то другим — жестоким, холодным, глупым. Все закончилось. Я знал, что он тоже не откажется. Достаточно было просто заглянуть ему в глаза. В них были достоинство, печаль и надежда. Казалось, что я смотрю в зеркало.