Леонид Кузнецов «Владимирский централ…»

Леонид Кузнецов

Владимирский астрал, ветер с Северной…

Дива

Меня не понадобилось даже особенно убалтывать. Повод ехать во Владимир был пустяковым, вовсе уж несерьезным. Понятное дело, группа «Рада и Терновник» — это круто, классно, суперски, зашибись… как еще там принято говорить? Но я мог бы послушать мистический фолк и в Москве, а тащиться на концерт за сто семьдесят восемь километров — это уж и вовсе из серии какого-то бессмысленного фанатизма. Но, получив приглашение от своего друга, я сразу, ни секунды не размышляя, сказал ему — да, буду…

Была страстная суббота. Домашним я сказал, что Иисус и без меня благополучно воскреснет, что я ему в этом не помощник, и чтобы не скучали, поскольку вернусь в понедельник. В электричке мысли заметались. Сидел, затертый другими бедолагами, и думал — ну зачем опять куда-то еду, ведь придется пить много водки и доставлять хлопоты другу и его жене.  Женя — образец подруги гения. Такой образ по крохам Чехов, Бунин и Тургенев собирали в лучших своих литературных творениях. А Женя живет во Владимире, вся во плоти, как яркий пример материализации духовных исканий классиков. Это с нее надо писать выпускное сочинение на тему «Образ женщины в русской литературе девятнадцатого века». Вот ведь, ни один из классиков не был идеальным человеком, да что там идеальным, был ли хоть один из них порядочным в ожеговском понимании этого слова? А  их жены… Не все, не все, не все… Но многие, многие, многие…

Друг мне обрадовался. Мы обнялись. Он повел знакомить с Радиславой. Высокая, фактурная, она почему-то напомнила мне советский черно-белый фильм «Аэлита» Якова Протазанова.

Рада мне понравилась. Мне хорошо с такими людьми. Тонкие и интеллигентные, они не напрягают, не приближаются на опасное расстояние, от них никогда не пахнет чесноком и скандалом.

«Вот ведь, — думал я расслабленно, — бывает же… И Рада… Смеется, как будто такая же, как остальные. И не бука чопорная…»

А Радислава, между тем, рассказывала, как группа «Рада и Терновник» выступала на музыкальном фестивале готов в Санкт-Петербурге: «Атмосфера такая задушевная, располагающая, загробная… Оформление соответствующее — все такое черненькое, вуальное… Даже подумала — не слишком ли у нас под это оптимистичная программа? И вот начинается концерт. И самым первым номером — команда, сейчас уж и не помню их названия, но такие юные, даже жалко их стало… А они, одно слово — готы, такие бодренькие и на каждом такой веселенький вязаный шарфик…  И стиль, ну в тему — не хард рок, а я бы определила — свит поп энд рок. Задали они тонус фестивалю… Под это дело и мы отработали, слава богу, вполне себе нормально. Даже хорошо. Потому что назавтра читаю на готовском сайте, посвященном фесту. Первая фраза. Выступление Рады безусловно удалось. После него реально захотелось повеситься. Мне кажется, настало время снабдить пластиковые боксы ее дисков недостающим комплектом в виде веревки и мыла».

На концерте я подумал, что вживую она еще лучше, чем на дисках и в фильме моего друга. Зал, испуганный ее огромным шаманским голосом, тихо постанывал от интеллектуального оргазма. Рада пела больше двух часов.

Благодарили ее и моего друга, организовавшего приезд группы. Друг цвел и подсчитывал убытки: «Баксов на триста минимум пролетел». Для него триста долларов — огромная сумма. Он преподает телевизионную режиссуру в местном университете на факультете журналистики, снимает со студентами документальное кино. Фильмы получают престижные премии.

— Знаешь, какая у меня зарплата? Четыре тысячи шестьсот рублей.

— Гениям всегда недоплачивали, — подумал я.

То, что мой друг — гений, я понял сразу, как только прочитал его роман. И все поняли, что он гений, когда прочитали его роман. Гонорар за роман заплатили — пятьсот долларов. Обещали восемьсот, но триста зажали. Я сказал: «Вторую книгу оценят выше. Тыщу точно получишь». На что мой друг ответил просто: «Суки!»

— Не теряйся никуда. Американцев уже накормили, теперь мы спустимся в  кафе «Театральное», посидим.

Банкет получился дежурно интеллигентным и недолгим. Команда с обычным для рок-групп шизофреническим названием «Камеры бабочек» выступала у Рады на разогреве. В Интернете гуляет бодренькая песенка лидера группы Лены Свирипы. «Ты знаешь, у нас будут дети — самые красивые на свете. Самые капризные и злые, самые на голову больные… У них не будет бога, кроме рока, а самое главное — их будет много. Я буду их рожать каждую неделю, мир станет таким, как мы с тобой хотели». «Бабочек» мой друг усадил напротив столичной дивы и ее двух спутников. Муж дивы, гитарист Володя Анчевский, грустил. Он был за рулем, пить ему было нельзя. С нежной завистью Владимир поглядывал на своего тезку бас-гитариста Кислякова. Интеллигент Кисляков водку пил осторожно, понемногу, словно иностранный гражданин. Милые, приятные, духовные люди.

Ах уж эти разговоры за столом… Ведь их надо непременно поддерживать, раз уж ты назвался интеллигентным человеком… Сиди, и не смей ляпнуть чего неуклюжего.

— Я заметила, что у настоящих певиц такая ярко выраженная гортань. Вот у вас, Рада, она свидетельствует о хорошем подготовительном вокальном периоде.

Это умничает клавишница «Камер Бабочек», Сашенька.

— Гортань? Интересное наблюдение. Впрочем, действительно, что-то такое… Ну да, вспомнила сейчас оперную певицу в «Пятом элементе». У Дивы идеальная форма головы для большого голоса. Маленькие скулы, огромный лоб, такой идеальный резонатор… — демонстрирует знакомство с мировым кинематографом Радислава.

— Петь чужое? Что вы, свое бы осилить… — это уже на мое робкое насчет богатства репертуара.

— Наша песня «Детки» появилась в Интернете и так быстро завоевала популярность… — это опять «Бабочки». Кокетничают…

— Дружба с коллегами? Интересный вопрос. Да,  дружу, но далеко не со всеми. Со всеми просто физически невозможно. Наш цех, так называемый фолк, или народники… Нас же, как у Блока — тьмы, и тьмы, и тьмы… — устала Рада, но держится, не ропщет, поддерживает реноме.

Под плов и салат «Нежность» водка быстро закончилась. Я выставил на стол привезенный в подарок другу коньяк «Казахстан сувенирный». На пузатую бутылку все посмотрели с опасением.

— Гарантирую. Никакого сравнения с любым российским бренди. Пейте спокойно.

Меня выслушали, но пока Кисляков не продегустировал заморский напиток, решили не рисковать. Володя сказал: «М-м». Рада пригубила и оценила. Мне было приятно, словно это я — директор алмаатинского АО «Бахус».

После получаса общения дива все-таки запросилась в Москву. Похоже, певице надоело держать спину. Ее спутники радостно начали откланиваться. Засобирались к себе в закрытый городок  Радужный и «Камеры Бабочек». Такие юные, такие камерные…

— Юные?  У Лены Свирипа уже двое детей — мальчик и девочка, — добил меня мой друг.

— Правильно. Сказала  — сделала. Она молодец,  — похвалил я.

Кафе опустело. Мы сидели напротив друг друга и говорили о концептуальности, как основе современного искусстве. О том, что Рада — шикарна. Что ее вещи так удивительно точно легли в канву фильма моего друга про гениального владимирского художника Юру Негодаева. Мой друг рассказал о недавнем и замечательно проведенном рок-фестивале, где играла его группа «Algabas» и другие известные владимирские группы. Мы хорошо сидели, но дополнительно заказанная водка и кофе быстро кончились. Надо было уходить.

Когда принесли счет, мой друг сказал: «Ни фига себе, скидочки арендаторам! Я думал, будет дешевле в два раза».

Я посмотрел счет и тоже расстроился. У моего друга совсем нехороши оказались финансовые дела. А я, будь оно неладно, взял с собой во Владимир совсем мало денег.

— Ты выкрутишься?

— Само собой! Правда, теперь придется снова лезть в кассу моего гитарного магазинчика. Ладно, сейчас мы с тобой едем в «Фаворит».

— Сейчас мы с тобой едем к тебе домой!

— Ты не хочешь в «Фаворит», культовое место владимирских неформалов?

— Нет.

— Так ты же там никогда не был! Как ты можешь не хотеть в «Фаворит»?

Позвонила Женя. Она просила, чтобы мы ехали домой. Мой друг был с женой ласковым.

— Женщина, — сказал он в трубку, рисуясь передо мной. — Мы сейчас пойдем в «Фаворит», а потом по бабам.

Выслушав ответ жены, он погрустнел. Похоже, Женя завершила силлогизм слишком неожиданным для него выводом. Но мой гениальный друг оказался настырным.

— Ложись, не жди нас. Мы сейчас сидим с Леней в «Театральном», а в «Фаворит» заедем на полчасика. Не беспокойся, я под присмотром. Он сучит ногами и требует, чтобы мы тотчас ехали в «Фаворит». Я не могу отказать. Концерт Рады прошел отлично. У нас все классно. Через полчаса мы будем дома. Ложись, милая, не жди нас.

«Фаворит»

Владимир — маленький город. И, тем не менее, я не думал, что до вожделенного «Фаворита» мы доедем так быстро.

В такси мы познакомились с внуком Кантария. Он сидел за рулем — гордый грузин, слегка тронутый реалиями провинциальной эстетики. Когда мой друг упал на переднее сиденье и предложил довезти с ветерком, но осторожно, мы в ответ услышали: «Не беспокойтесь. Внук Героя Советского Союза сержанта Мелитона Кантария не умеет плохо ездить!»

— Как-как? — одновременно возопили мы. — Внук того самого? Который водрузил?

Внук пожаловался, что вот приходится так зарабатывать на жизнь. Из такси мой друг не вылезал больше минуты. Они обменивались с внуком Кантария телефонами. Ну что, будь я режиссером, я, пожалуй, рискнул бы снять про внука Кантария  документальное кино. Почему нет?

Возле «Фаворита» курило около дюжины человек. Мой друг обнялся с каждым. Я понял, зачем мы здесь.

— Знакомьтесь — драматург из Москвы, — я был представлен всем на собаку-драку, как говорили в моем уральском детстве.

— Почему драматург? — поинтересовался я.

— Чтобы солидно, — поставил меня на место мой друг. — А что тебя не устраивает?

— Да бога ради, — подумал я. Собственно, ведь он не соврал. Есть в моем длинном списке странных поступков и этот пункт. Жена, та вообще однажды задала вопрос прямо — почему, вместо того, чтобы делать табуретку или выбивать ковер, то есть заниматься сугубо мужским делом, ты, дорогой, пишешь еще одну пьесу, которую никто не поставит так же, как предыдущую? Я ответил: «Любимая, это мой крест, рубить на звезду. А что, в нашем доме есть ковры?» Ковров у нас не оказалось, мне было разрешено продолжать.

Одну пьесу мы даже написали с моим другом в соавторстве. Но он — это он, а я… пусть будет драматург из Москвы…

— Как Рада? — послышалось со всех сторон. Я понял, что люди — в теме.

— Концерт офигенный! — не соврал мой друг. — На мистический фолк пришло сорок семь человек. Как всегда в древней столице Руси.

У моего друга два пунктика. Он иронизирует над статусом Владимира и любит повторять, что он — вынужденный переселенец из Казахстана.

— Говорят, у вас концерты сегодня шли на трех площадках, — поддержал я разговор. — А количество любителей рока в каждом городе обычно совершенно константное.

— На четырех. Тебе, Серега, просто не повезло, — утешили моего друга.

Обниматься в «Фаворите», похоже, было доброй традицией. Внутри помещения мой друг повторил процедуру не менее темпераментно, чем снаружи.

«Фаворит» был забит, как говорится, под завязку. Люди стояли у стойки, сидели за столиками, выходили курить, и не оставляло ощущение, что между людьми нужно просачиваться.

Нас усадили за стол, тут же налили водки.

— А ты вообще кто такой? — задали мне нелюбезный вопрос те, кого не было снаружи. Я напрягся.

— Со мной. Драматург из Москвы, — оторвался от собеседника мой друг.

— Драматург? А где можно посмотреть то, что ты написал? — не отставали те, кого не было снаружи.

— В Караганде, — разозлился я. Но скандала не получилось. От меня почему-то отстали.

Я, наконец, осмотрелся. Концептуальные, как современное искусство, мужчины пришли в обществе хороших девушек встретить наступление православной Пасхи.

Секунд через пятнадцать после полуночи началось всеобщее христосование.

Поцелуи брутальных мужиков напомнили мне встречи партийных руководителей на высшем уровне во времена моей молодости. Невольная голубизна момента не соответствовала моим изнеженным представлениям о правилах поведения в приличном заведении. Я вышел покурить. Рядом оказалась юная дева с актуальным макияжем во всю левую половину лица. Мой друг мне ее представлял, когда знакомил со всеми подряд, сказал, что сию прелестницу зовут  Арабелла, в миру Ирина. Я не стал рассказывать  бедной девочке, что этот ник ассоциируется у меня с теплоходом, стоящем на Иртыше на приколе на речном вокзале Усть-Каменогорска.

— Что грустим? — поинтересовался я у Арабеллы.

— Да вот, — просто ответило это чудо. — Любви нет.

— Да куда ж она делась?

— Прошла.

— А хочешь совет? Езжай в Иваново. Только там, по закону случайных чисел, ты обретешь свое счастье.

Я устал, я выпил водки, я был возбужден и явно нарывался на скандал:

— Ребята, а что вы думаете насчет того, что рок-н-ролл мертв? 

— А по физиономии за такие слова? — поставили меня на место. — Рок-н-ролл мертв… Скажешь тоже… Рок — это мы. Покажи  хоть одного мертвого. Да мы вообще — живее всех живых.

Это точно. Живее. Тусовка была знатная. Люди все прибывали. Мой друг знакомил меня с народом, я тут же забывал их имена. Они все были разные — маленькие, длинные, в цепях и металле, в коже и волосах. Мне они казались абсолютно одинаковыми. Мне давно уже было здесь скучно. Я хотел поговорить с другом. А друг был занят.

Рядом с ним материализовалось нечто весеннее, юное и воздушное. Барышня восторженно завладела рукой моего друга. Странно, вообще-то должно было быть наоборот. Или, может, оно и было наоборот? Обе руки были покорными и безвольными.

— Как тебя зовут, девочка? — зашел я издалека.

— Катя.

— Катя. Камень.

— Почему камень? Совсем не камень. Катя — значит чистая, непорочная.

— А сегодня пусть будет камень. Я так хочу, — моя пьяная безапелляционность даже меня самого выводила из себя. — А что ты здесь делаешь?

— Я с подружкой. Мы ходили на концерт Рады, потом пришли сюда. Подружка ушла, а я не могу.

— Конечно, не можешь, — засмеялся я. — Тебя не пускают обстоятельства.

Она тоже засмеялась.

Мой друг посмотрел на меня сурово. Катину ладошку из своей он не выпустил.

— В каком году было восстание Спартака? — гневно поинтересовался он.

— Не помню. Это было еще до моего рождения, — успокоила девушка своего истязателя.

— Ну-ка, напомни, как у тебя в твоем гениальном романе — совратить провинциалку легче, дальше забыл. — Я пошел ва-банк.

— Не важно. Это было давно. Пора издавать новые романы.

— Важно, дружок, — подумал я. Увы, тогда я так и не вспомнил. А ведь формула-то проста. В романе было так: «Вдохновенно соблазнить одинокую провинциалку даже проще, чем опохмелиться!»

— Катюш, ты знаешь, ладонь какого великого человека ты не решаешься отпустить на волю?

— Мне рассказали.

— Девочка, милая моя, — почему-то решил я обломать своего друга, — а не бежать ли тебе отсюда со всех твоих прекрасных ножек? Здесь, конечно, собрались сплошные гении, а дядя Сережа —  самый из них самый. Но не староват ли он для тебя?

— Ну что вы, причем здесь возраст? Здесь так интересно.

Ну да, это я как-то не подумал.

Двухсторонний шедевр

В четыре утра мы были у моего друга дома. Для владимирского бомонда — нормально.

Женя, верная жена, не спала. На плите ждали маринованная рыба и домлама. В холодильнике томился салат.

— Ёжа, ну нельзя же так много пить. Поешь хоть чуть-чуть.

— Женщина, молчать! Где у нас водка?

Мы снова пили.

Надо сказать, что мой друг — жаворонок. И я — тоже. Нам надо спать по восемь часов именно ночью, особенно моему талантливому другу. Когда спишь ночью по восемь часов, в голове рождаются мысли, которые не стыдно потом переносить на бумагу. Когда по четыре, в голове одно желание — поспать. И никаких талантливых идей. Мы упали без сил, когда кончилась водка. Она кончилась в пять утра —  очень быстро.

Утром я проснулся раньше моего друга. Женя стояла в кухне у окна. Молчала.

— Сережа говорит во сне? Ругается с кем-то? Бывает? — задавал я бессвязные утренние вопросы.

Женя кивнула. Со мной она разговаривать не хотела. Жить с человеком, у которого регулярно ночуют его друзья, да еще и забавлять их разговорами? Воистину, господа гении, разрешите женам хоть что-нибудь… Например, смотреть в окно не только по ночам. 

К обеду зазвонил телефон. К этому времени мы с моим другом окончательно проснулись, пили пиво на кухне и снова говорили о важных вещах.

— Димка, и тебя с праздником. Воистину офф кос! Сейчас мы с матушкой Евгенией съедим по яичечку и сходим в храм помолимся.

Это мой друг так шутит. Вот не слышать этих интонаций — вполне нормальное русское желание. Хоть ты и гений, а чего бы и не сходить в Пасху в Успенский собор с матушкой Евгенией?

— Последний раз в храме был лет семь назад, — объяснил свое кривляние мой друг. — Просил, да что там, умолял священника отпеть душевнобольного самоубийцу, тонкого и крещеного поэта. Не умолил. Больше не хожу. 

И снова телефон.

— Кто это, ты Андрей? Блин, номер твой не высвечивается. Саш, ты что ли? Сань, Демченко?

Услышав словосочетание «Саньдемченко» Женя умоляюще сложила руки крестом и отрицательно покачала головой. Мой друг сказал в трубку: «Не сегодня. Сейчас я ухожу аппаратуру таскать после концерта, а потом на репетиционной базе буду до вечера. Если хочешь — приезжай. Ты что, не помнишь адрес? Вот голова твоя обкуренная! На Балакирева база, строение номер двадцать один. Что продаешь, кому продаешь? За сколько? За пятьсот рублей? Лучше продай Соломону Гуггенхайму, а не втюхивай наивным владимирским жителям. Они все равно твою картинку не на то место повесят».

Поговорив со своим поначалу неузнанным собеседником, мой друг рассказал мне —  звонил его приятель из небольшого городка Собинка, что в тридцати километрах от Владимира. Александр Демченко — тоже выходец из Казахстана, из Джамбула. Два месяца назад у Саши была выставка во Владимире, и мой друг предложил отыграть на ее открытии рок-концерт. Презентация получилась громкой. Выставка прошла успешно. А сейчас художник-авангардист Саша Демченко сидел на Театральной площади, продавал свои творения и хотел бы увидеться.

— Ёжик, пожалуйста, мой мальчик, не надо сюда Демченко!

Я думаю, так же Женя просила: «Не надо сюда Кузнецова». А, может, и не просила. Конечно, я бы предпочел, чтобы не просила. Все-таки хочется, чтобы именно к тебе отношение было строго эксклюзивным.

Я поддержал жену своего друга. Демченко получался фигурой инфернальной, расстраивающей гармонию хрупкого мира.

Потом я помогал перевозить аппаратуру из областного дома работников искусств, где вчера пела Рада, на репетиционную базу.

— Мы сыграем тебе вещь, Леня, где звучит домбра. Ты же скучаешь по музыке степей? Правда, без барабанщика Илюхи. Он сейчас бродит по Италии со своей гражданской женой. В стране кризис, а он каждый год едет в отпуск за бугор. Вот оно, простое человеческое счастье.

Оказалось, что плановая репетиция будет еще и без второй гитары. У Гены — дела. Зато Виктор приехал с женой на собственном авто. Пить водку мне не хотелось. Я был рад, что Виктор приехал с женой.

Я устроился в старом кресле без спинки и вскоре задремал под переборы двух гитар. Мой друг потерзал немного домбру, покричал в микрофон классический набор «Тамаша, наурыз, кызым, сектым» и что-то там еще исконно казахское, оставшееся в памяти, а потом вернулся к новой песне группы. Виктор все добивался сочности в сложном пассаже.

Меня разбудил голос. В другом кресле, чуть вдали от меня, сидел огромный лысый человек в лимонно-желтой рубахе, дешевых линялых китайских джинсах и бравурных темных очках. Из его рта падали слова. Они были тяжелыми, поэтому, вылетев, сразу падали вниз, там разбивались, а до собеседника докатывалось лишь эхо. Говорил он медленно,  грозно и с напором.

— А я сегодня картинку продал. За пятьсот рублей. Он подошел и спросил: «Это — муха?» Да, это портрет мухи, — ответил я.

Большой человек правильно строил фразы, а чтобы всем было понятно, повторял их несколько раз.

— Портрет мухи продал. За пятьсот рублей. Он просил за триста. Я сказал — нет. Эта картинка стоит пятьсот. И он купил у меня портрет мухи за пятьсот.

Большой человек очень громко и примитивно матерился. Мой друг обратил его внимание, что среди нас женщина.

— О, пардон. Я не видел мадам. Пардон. Вот на эти деньги я и приехал.

На пару минут большой человек задумался, перестал употреблять ненормативную лексику. За это время мой друг налил ему водки в пластиковый стаканчик.

— Леня, это — Саша Демченко. Художник.

— Ты обещал познакомить меня с драматургом из Москвы, — выпив водки, пригрозил большой человек.

— Иди, знакомься, — вальяжно разрешил мой друг.

Мы синхронно встали с кресел и начали медленно сходиться.

— Не люблю драматургов, — пообещал мне в лицо большой человек. — Мне не нравится слово драматург.

Я молчал. Большой человек напомнил мне старого знакомого, ныне профессора искусствоведения Юру Коненкина. Юра всегда был большой, сложный, как искусство, которое он преподает, и очень добрый. Я решил, что Саша Демченко должен оказаться таким же.

— Вот, Саша,  — сказал мой друг. — Леня, он из Усть-Каменогорска. Самый что ни на есть земляк.

— Да? — удивился большой человек в желтой рубахе. — И что?

— Я тоже из Усть-Каменогорска. Леня — из Усть-Каменогорска. Ты — из Джамбула. Все мы казахстанцы, япона мать.

— Александр, — протянул руку для знакомства художник. — Из Джамбула.

— Леонид,  — ответно пожал я крепкую ладонь. — Из Усть-Каменогорска.

— Не из Москвы? — подозрительно поинтересовался Демченко. — А где это — Усть-Каменогорск?

Я объяснил. И зачем-то добавил:

— Кстати, наш областной драматический театр носит имя Джамбула.

— Да? Не знал. Как интересно. Никогда не видел живых драматургов. Можно с вами покурить?

Мы пошли покурить. Художник курил коричневые сигареты с черным фильтром. Он курил и смотрел мне прямо в зрачки. Говорить было не о чем.

— Пить надо вдвоем, — наконец нашел, что сказать большой человек в желтой рубашке. — Втроем пить нельзя.

Это опять прозвучало как угроза. Я прикинул — сколько выдержу, если начнется драка. Недолго.

Виктор и его супруга, почувствовав свободу маневра, распрощались и очень быстро ушли.

— Репа прошла неудачно, — констатировал мой друг. — Будем ждать смены, в семь придет группа. Они играют в стиле «рэп-кор». Стиль говняненький, а ребята хорошие.

Я посмотрел на часы. Было четыре.

Художник стал рассказывать, как познакомился с моим другом.

— Я шел по улице в несколько нетрезвом состоянии. И упал. А он, — кивок в сторону моего друга, — подал мне руку. Никто не подал, только он. Он подал мне руку.  Он меня поднял.   Серега! — кинулся художник к моему другу, растопырив свои огромные конечности. — Я никогда этого не забуду, как ты подал мне руку. Я буду помирать, а  этого не забуду. Скажи, что мне для тебя сделать? Надо убить — убью. Надо отдать жизнь — отдам. Обращайся — я все для тебя сделаю.

— Не требуется, — отрубил мой друг. — Ты будешь последним…

Он замялся. Вообще, мой друг очень тонко чувствующая натура. Другой бы в таком случае честно сказал — ты будешь последним, к кому я обращусь. И все. И понимай, как хочешь. А мой друг, хотя и был пьян, но выкрутился.

— Знаешь, почему? Потому что все мои проблемы последнего времени имеют сугубо… финансовый характер. А это не по твоей части. По твоей части — писать картины.

Большой человек тут же вздохнул и воспринял эти слова за приглашение. Он полез в большую холщовую сумку и достал оттуда три шедевра. Он выкладывал их на столе, уставленном пустыми бутылками, пепельницами, пластиковыми стаканчиками и бутербродами очень осторожно.

Три шедевра. Целых три сразу. На первом был изображен беспомощный Сезанн, увиденный глазами пьяного раннего Модильяни. На втором наоборот. На третьем, длинном, похожем на кусок плоского шифера, были две разноцветные рыбины.

Увидев рыб, я неожиданно захотел на рыбалку. Так и сказал: «Хочу на рыбалку».

Мой друг сразу же предложил художнику подарить мне этих рыб. «Да не хочу я рыб, — капризно смутился я. — Я просто хочу на рыбалку». Вначале я хотел честно сказать, что рыбы мне «на» не нужны, но постеснялся. Я никогда не бываю таким откровенным, чтобы сказать, что эти картины мне «на» не нужны. Людей, по возможности, я все-таки стараюсь не обижать. Я сказал, что эти рыбы можно будет продать. Как муху. Они навеяли во мне добрые чувства. Просто ассоциации. Большой человек хитро, по-ленински, сощурился и очень внимательно посмотрел мне в душу. В ней не было страха. Но и умиротворения в ней тоже не было. Большому человеку это не понравилось. Он открыл рот…

— А это что?!

Мой друг сотрясал «Модильяни», на обратной стороне которого оказался еще один — четвертый — шедевр. Закат в темном. Может быть, восход. Непонятно.

— Что это за гадость двухсторонняя, а?!…

— А ты знаешь, — грустно сказал художник. — Я, конечно, тебе благодарен, что ты выступил у меня на открытии выставки. Спасибо тебе, конечно. Но, честно говоря, мне не нравится ваша музыка. И твое глупое направление арт-рок мне не нравится. Что это вообще такое — арт-рок?

— Да япона мать! — возмутился мой друг.

— Почему вам всем надо быть самыми умными? Почему ты не играешь просто? Мне, знаешь, понравилось, когда ты перед выступлением пел такое, простое. Что-то из старого. Ты помнишь? Орал так — о, а…

— Орал? А, это… Мы инструменты тогда настраивали перед концертом. Это называется саунд-чек, Саня. Сейчас. Вот так?

И мой друг взял пару аккордов в стиле Ричи Блэкмора.

— Вот, ага. Именно.

Мой друг показал мне, как он настраивал инструменты. Первые же аккорды возбудили художника. Он неуклюже поднялся с кресла и встал в боксерскую стойку. Так, по-медвежьи переваливаясь с одной ступни на другую, сжав кулаки и задрав голову, самовыражались на танцплощадке в парке Джамбула под группу «Интеграл» приблатненные подростки в середине семидесятых.

Мой друг — талантливый человек. Он сам благосклонно это признает, когда ему это говорят тонкие, понимающие люди. И рок, который он играет, тоже тонкий и многомерный. А еще он пишет замечательные, умные стихи.

Художник грузно подпрыгивал. Пол под ним дрожал.

— Наурыз! Тамаша! Саша Демченко! В желтой рубахе! Танцует рок-н-ролл! It is superstar fine pictures! He is painter! Strong cool painter! Он продал картинку за пятьсот рублей и танцует под тяжелый рок! — хрипел, выкрикивал английские слова, мешая их с казахскими и русскими, мой друг. — Он написал еще две картинки! У него не было картонки! Он написал две картинки на одной картонке! Он готов продать две по цене одной! Саша Демченко! Великий арт-бизнесмен! Художник Саша Демченко! Авангард — forever!

Эта вакханалия длилась с десяток минут. Художник пару раз грузно и громко валился на пол,  цепляя стулья и микрофонные стойки. Но упорно поднимался и продолжал.

— Саша! Большой художник в желтой рубахе! Он не хочет продавать картины Соломону Гуггенхайму! — не унимался певец.

— Саня, ты уже хорошенький. Хватит тебе жрать водку. Хочешь пива? — задал невинный вопрос мой друг, когда ему надоело.

— Хочу.

— Я схожу в магазин, он в двух шагах. А вы тут песни в стиле попсы не пойте и морды друг другу не бейте. Ю андестенд?

— А шансон?

— Что шансон?

— Шансон петь можно? — начал качать попираемые права художник.

— Ну, если только вот такой: «Владимирский астрал, ветер с Северной…» Есть тут у нас улица, где гопников больше, чем мух. Слова мои, переделанные. Вернусь — научу.

На предложение проветриться за компанию мой друг показал на изобилие аппаратуры в репетиционном зале, кивнул на невменяемого художника и отрицательно покачал головой. Я остался.

Минуты две большой человек молчал. Потом взял мою руку, крепко пожал, но не отпустил. Говорил он очень медленно, очень вдумчиво и необыкновенно проникновенно.

— Я родился и жил в Джамбуле. В Джамбуле жил замечательный художник. Владимир Яковлевич. Санталов. Владимир Яковлевич Санталов. Он был моим учителем. Моим любимым учителем. А я был его любимым учеником. Он любил Сезанна. И я люблю Сезанна. И вот он жил в Джамбуле. И он писал этот город. Но не Джамбул — пыльный советский город, где молодые все поголовно курят анашу, чем, кстати, и я занимался. Он писал Тараз. Город двенадцатого века. Воздушный солнечный Тараз. В 1997 году Президент Казахстана Нурсултан Абишевич Назарбаев подписал указ о возвращении городу Джамбулу его исконного славного имени — Тараз.  А мой учитель — Владимир Яковлевич Санталов — всегда писал этот город. Ему говорили — как можно писать Тараз? А он любил и писал этот старинный город. Город, которого нет.

— Слава богу, он успел, — подумал я. Мне нужно отдать должное. Без сомнения, я был первым, кто дослушал это до конца.

Вернулся мой друг. Он выставил пиво, снова разлил водку по пластиковым стаканчикам. Художник начал говорить. Мой друг успел выпить, как обычно, без закуски. Он курил и хмурился. Небритый подбородок его мелко подрагивал. А художник все говорил  — полузакрыв глаза, держа стаканчик с водкой на весу. Смотрел в пустоту.

— Почему ты не играешь простую музыку, какую играли классики рока? Ты хотел меня обидеть? Маленького человека? Когда предложил продать свои картины Соломону Гуггенхайму, ты хотел меня обидеть.

— Да ёксель-чпоксель!

— Сережа, ты, конечно, подал мне тогда руку. Я тебя за это люблю. Но я больше никогда к тебе не приеду. Ты меня позовешь, а я не приеду. Потому что я тебя ненавижу.

— Саня, помнишь, что я тебе говорил два месяца назад? Найди свой собственный стиль, напиши шедевр и приезжай. Напиши для начала одну классную картину. И оцени ее в… тысячу долларов. Привези мне показать, Лене, Маблэку, Бесу и Круксу. А теперь скажи мне честно, япона мать, ты написал шедевр? Ты написал вот это —  срань, мазню, бездарность. Как это можно — на одной стороне писать в одном стиле, а потом перевернуть и написать в другом? Как ты планировал это использовать? Ты предлагаешь одну сторону, у тебя не покупают… Тогда на обратной стороне есть пейзажик. Сраный пейзажик с тусклым солнцем.

— А ты знаешь, что мне написала одна девушка в книге отзывов на выставке? Она написала — какой замечательный художник. И нарисовала мой портрет. Отличный портрет.

— Саня, зачем ты приехал ко мне вот с этим? Мне не нужны бездарности. Если ты не первый, ты — последний.

— Твоя музыка мне не нравится.

— Я тебе говорил — найди свой стиль. Напиши одну гениальную картину. А ты привез мне вот это!

— Эта девушка. Я хочу ее найти.

— Ты хочешь ее трахнуть?

— Зачем мне ее трахать? У меня есть, кого трахать. Она нарисовала мой портрет. Отличный портрет. Она написала — замечательный художник. И нарисовала мой портрет.

— Саня, ты меня слышишь? Зачем ты привез вот это? Что это такое? Это же — говно.

— Почему ты играешь свой арт-рок? Ты хочешь быть лучше других? Ты не похож на других?

— Да! Я играю музыку, которую не играют другие. Я с теми, кто не хочет быть как все.

— А я — с отверженными. Понял? Я — с отверженными.  Я — как все. Мой сегодняшний приезд — это был последний. Запомни, я больше не приеду. Никогда.

— Ну и вали! Мне не нужны — как все. Что смотришь? А, ты хочешь меня побить… Ты можешь меня побить. Но я встану и загрызу тебя. Вот так.

Мой друг показал, как будет грызть горло художнику. Получилось эффектно. Они выпили еще.

— Ты думаешь, Саша —  дебил? Я — не дебил. О чем ты хотел бы сейчас поговорить? Об Олеге Кулике, о Малевиче, о Модильяни? Я о них все знаю. Леня, ты хочешь говорить о постмодернизме?

— С тобой — не хочу, — трезвея, ответил я.

— Даже Леня не хочет говорить со мной. И что мне теперь делать? Где мне искать этот свой стиль?

В семь пришел Ваня. Мой друг вызвал такси для художника, бросил в его огромную холщовую сумку банку пива. Художник аккуратно уложил туда свои картины, спустился по крутой лестнице на выход.

— Упадет? — загадал я.

—  Обязательно.

Художник не упал. Он спустился бережно, поставил холщовую сумку у выхода, облегчился под лестницей и уехал. Навсегда.

Женя была рада, что мой друг не привел с собой художника. Видимо, знакомство с ним не принесло ей положительных эмоций. Вечером мы снова немного выпили под маринованную рыбу и салат, а потом, наконец-то, поговорили. Правда, мало. Назавтра первой электричкой я уехал в Москву.

Как обычно, мы продолжили переписываться по электронной почте.  Первое же письмо было таким.

В понедельник художник позвонил моему другу и сказал: «Скажи драматургу, что я продал сегодня пейзаж, сижу в кафе «Блинчики» и жду его, чтобы выпить с ним бутылку водки».

— Саша, — только и смог ответить мой друг. — Леня давно в Белокаменной.

На что художник ответил: «Жалко, он мне понравился».