Кирилл Павловский

От автора.
 
На самом деле все это безобразие долго пылилось в неопределенности: Франсуа Вийон, он же Франсуа де Лож либо де Монкорбье — прекрасный объект для поговорить о современности эзоповым языком. Слишком много параллелей, и вообще странно, что последний литературный Лобачевский, коему не составило труда все эти параллели завязать в клубок и представить в виде завершенного памфлета, жил более века назад. Собственно, он и сам был неким Вийоном своего времени, звали его Роберт Льюис Стивенсон. Представляется, что памфлеты после этого времени не требовались, а то непременно этот исключительно симпатичный автору персонаж подвергся бы всевозможным культурно-историческим вивисекциям в пользу той или иной политической концепции. Следует, впрочем, отметить, что к этой фигуре обращалось в своих текстах довольно большое количество людей как до, так и после Стивенсона, но за редчайшим исключением каждый из них ставил перед собой исключительно благородные, хотя по сути прагматические цели, не выходя за рамки поэтического либо исторического исследования. Обойдемся без имен, ибо культурные люди мгновенно назовут с десяток по памяти, а те, для кого Франсуа Вийон лишь набор букв, читать мои опусы просто не станут. 
Не станут читать мои опусы также те, кто подвержен мании так называемой исторической «чистоты». Их утверждения о том, что история не имеет сослагательного наклонения, верны лишь отчасти, хотя, что греха таить, не верны вовсе. Никакого иного наклонения кроме сослагательного история не имеет. Причем, как мы наблюдаем сейчас, даже в пределах крошечных — в пределах человеческой жизни.
Но возможно кто-нибудь всё же прочтет. Понятно, что ее никто никогда не поставит, именно поэтому она сразу у меня обозначена как пьеса для домашнего чтения. Но можно было бы облечь все это и в более удобоваримую форму, не правда ли? Например, в форму, скажем, повести. Конечно. И это в первоочередных планах, и я надеюсь эту повесть все же сделать. И может быть это даже будет роман. Но не исключаю, что не будет ничего…
А пьеса написана. Родилась пьесой, сделана пьесой и ничем иным пока не видится. Ну что, приступим?

Кирилл ПАВЛОВСКИЙ

Молитва Франсуа Вийона

Действующие лица:

Автор
Затворник – друг автора, киносценарист 
Франсуа Вийон
Ги Табари
Жиль, надзиратель городской тюрьмы в Мене
Шарль Орлеанский
Югетта дю Амель
Филипп Сермуаз 
Изабелла
Пти-Жан
Колен де Кейо

Действие первое
Сцена визуально  разбита на  части — трактир, сад, каменная клетка, колодец, он же купальня в аббатстве. На авансцене стол и скамья. В левом углу большой экран, на котором высвечивается место действия и время. Крайний правый и крайний левый углы авансцены выделены под места действия Автора и Затворника.

Сцена первая
На авансцене Автор и Затворник. Автор — в левом углу, Затворник — в правом. Они разговаривают. Порой как собеседники. Порой это может быть монолог, порой общаются в сети. Конечно же, никто не запретит каждому из них валяться на диване, вскакивать, стоять, бродить, готовить еду, смотреть на закат… То есть делать все то, что мы обычно и делаем, когда бываем одни. И говорят они так, как обычно разговаривают сами с собой или с кем-то очень близким. В прошлом и позапрошлом веках в ходу было понятие конфидент, доверенное лицо. Человек, которому говоришь вообще все. Таковы они друг с другом. 
Затворник: (читает книгу): 
У Фунта была одна особенность: своё отношение к жизни он выказывал криками по ночам. В детстве мать клала его на ночь рядом с собой, но страхи не уходили, и он по ночам бился в криках, как в падучей. Утром он сам не мог вспомнить, что ему снилось. Говорили, что это шло от рождения. Ещё о какой-то мете. Но Фунт не знал, что это такое — мета. А мать молчала. Длилось это почти до самой армии. А потом, как-то разом, отпустило.  И снова возвратилось уже в колонии, где он отбывал срок за кражу. А, может быть, тогда в нём говорило предчувствие? 
Жена Фунта, понёсшая от него, разведясь с Фунтом заочно, не пожелала иметь ребёнка. Сначала она пила ядовитые отвары, которые заваривала из чемеричного семени. А когда это не помогло,  наняла отставную фельдшерицу, которая спицей выскоблила из неё плод. Фельдшерица на те деньги пила несколько дней, а жена Фунта, получив заражение крови, дотлела без звука в полупустой своей комнатёнке, и, умирая на руках у сестры, сказала, тускнея глазами: «легчает». 
Про смерть жены Фунту не сообщили. Освободившись, он думал, как теперь все будет. А вернувшись и узнав про свою беду, долго сидел под чужой теперь дверью, искал вокруг запахи былой жизни, находил, пил водку,  тряс головой, потом принёс из сарая лом и разбил кухонный стол, который новые жильцы выбросили в коридор за ненадобностью. Утром, проснувшись среди обломков и терзая болящий мозг, Фунт долго думал, как жить дальше. Ответа не было. И Фунт ушёл в теплотрассу.
Автор: Привет! Что это?
Затворник: Имею странное свойство перечитывать книжки. Рассказ Андрея Есаулова. Раньше как-то упустил. А сейчас прямо заходит. 
Автор: И Фунт ушел в теплотрассу… Про бомжей? Актуально?
Затворник: Про жизнь. Про жизнь всегда актуально.
Автор (задумчиво): И Фунт ушел в теплотрассу… Про жизнь. Однако. Ну пусть. Может это не про нашу жизнь? А, понял… Ты все ищешь аналогии.
Затворник: Не бери в голову. Ну, что хотел мне сказать?
Автор: Как настроение не спрашиваю. А так-то с днюхой тебя. Здоровья, удачи, творческих успехов! 
Затворник: Спасибо.
Автор: Да ладно, все равно же рад, что я объявился? Ну, колись, как дела? Я что-то не часто в последнее время тебя тревожу, извини. Где ты есть, я думал ты в психушке.
Затворник: Как дела и чем жила? Да так вот. Годик был не самый лучший. Не знаю, было ли кому хорошо. Болел почти всё время, много лежал и мало ходил. Лечился самостоятельно. Пару недель как чувствую себя входящим в норму. Сила и энергия прибавляются. Интерес ко всему, что вовне, возвращается. Набираю вес. И я не в психушке. А ты?
Автор: Да ладно, ну ты че, извини! Типа шутка же… А ко мне тут в Москву Алекс приезжал, потрещали славно, выпили как водится.
Затворник: После этого он и слег с холерой. Или как там это у вас называется? Уверял, правда, что подхватил оную не в качестве наказания божьего, а исключительно от бесовского напитка, коим ты его и напоил.
Автор: Вот же змей… Хороший на самом деле коньяк. Я такой Леньке по возможности привожу, было дело он им Яркевича с Лесиным поил, те хвалили. Да и Алекс ни разу не поморщился. Одна у меня еще лежит здесь. Думаю, может до тебя в твой медвежий угол добегу на обратном пути. 
Затворник: Давай, тогда буду ждать, ты же у меня больше года не был. А так все в порядке. Варю кашу, грешневую. Жду, чего сегодня Путин скажет. Хотя, чего он скажет? А кроме пьянки с Алексом что у тебя нового?
Автор: У меня зима. Помнишь? Мело, мело по всей земле во все пределы. Свеча горела на столе, свеча горела. 
Затворник: Люблю Пастернака. Автор, пиши ишшо.
Автор: Да пожалуйста. Мерцая желтым язычком, свеча все больше оплывает. Вот так и мы с тобой живем: душа горит и тело тает.
Затворник: Не путай. Это Тарковский. Ну-ка, дай угадаю. Как говорил великий философ Вини-Пух: «Это «ж-ж-ж» неспроста»?
Автор: Неспроста. Между делом начал писать пьесу о Вийоне… Вот. Распирает. Помнишь? Я, Франсуа, чему не рад, увы, ждет смерть злодея. И сколько весит этот зад узнает скоро шея.
Затворник: А-а-а. Помню. И что, думаешь актуально?
Автор: Опять это странное слово. Черт его знает. Пишу. Забавный пассажир был. 
Затворник: Ну да. Помнится, пятнадцатый век. Шалопай, убийца, ловелас, разбойник. С чего вдруг интерес к подобной персоне? Темы закончились? Или как у всех — от безысходности?
Автор: Не скажи…  Черт, ну какая безысходность? Возьмем к примеру Шукшина. Живет, все ништяк, кино, рассказы, все дела, жизнь удалась. И вдруг «Я пришел дать вам волю». Где он и где Разин? Так вот, ответь мне — зачем это ему? 
Затворник: Там интерес корневой был. Предки шукшинские из Самарской губернии родом, что по линии отца, что по линии Марии Сергеевны. Оба пращура еще в девятнадцатом веке в Сростки переселились. Тут на Алтае много казачков то ли засланных, то ли высланных. За волей шли. Общая у них цель со Стенькой была — воля. Самая русская тема. А твой-то — француз. 
Автор: Хорошо, допустим. А Панфилов про Жанну? Глеб Анатольевич по твоей милости не француз случаем? Тоже корневое? 
Затворник: Глеб Анатольевич — русский. И кино у него русское. И, как ни странно, тоже про волю. А поскольку снято на импортном материале, то интерпретируем на их манер — про свободу. Про наше русское понимание свободы. Как там было у Бородина? О, дайте, дайте мне свободу, я свой позор сумею искупить. Спасу я честь свою и славу, я Русь от недруга спасу!? Это ты, значит, свободы возжаждал?
Автор (смиренно): Не хочу смиряться.
Затворник: Было бы с чем. Я вот не хочу смиряться с тем, что приходится в уборную ходить на улицу. У нас тут сейчас по ночам очень зябко. А потом говорю себе: смирись, гордый человек и иду. Иду, аки тунгус какой… 
Автор: Не, у меня другое. Я же не князь Игорь, я к теплому сортиру приучен, к полному холодильнику…
Затворник: Вот и пиши об этом. Этак экзистенциальненько. С налетом малохольной грусти. А я потом почитаю. Дашь? А то — свобода, свобода. Куда тебе… Как, кстати, твои театральные дела? Что-нибудь куда-нибудь взяли? 
Автор: Смеешься. Как всегда в стол. Точно выходит: Вийон от безысходности.
Затворник: Я вспомнил, ты же мне рассказывал… Ты с детства этим французом заболел, еще с Окуджавы. От жажды умираю над ручьем. Как это у вас умников называется — когнитивный диссонанс? Слушай, а может это обычная шизофрения?
 
Сцена вторая
В левом углу большой экран, на котором высвечивается место действия и время. Сейчас на экране появляется надпись — лето 1452 года. Париж. На сцену выходит Ги Табари — высокий молодой человек
Ги Табари (кричит): Франсуа! Мсье Франсуа де Монкорбье! Эй, засоня! Сколько можно ждать? 
(Появляется Франсуа Вийон — юноша на вид лет двадцати. Одет в стандартную одежду своего времени — короткие штаны, белая рубашка-апаш)
Ги Табари: Ну, ты и силен дрыхнуть, мой друг! Нас давно ждут. Ты что, не выспался? Уже восемь…
Франсуа (зевая):  Я не помню. Я, кажется, не ложился. А ты?
Ги Табари:  Я точно нет.
Франсуа: Значит — надо пойти выпить. Лучший способ победить сон.
Ги Табари: Ты что, забыл? Нам пора на Гревскую площадь. Не ты ли вчера договорился о продаже каким-то нормандцем пяти штук отличного английского сукна своему знакомому портному? Теперь сделка без тебя не состоится. У тебя что, все карманы забиты золотыми экю? Ты можешь позволить себе с утра не работать, а пить вино? Давай, перестань изображать из себя богача.
Франсуа: Да разве это работа? Я — магистр искусствоведения — занимаюсь посредническими операциями по продаже ткани… Велика честь!
Ги Табари: Мэтр Франсуа, очнитесь! Давно ли вы получили свою степень, чтобы так ей кичиться?
Франсуа: Уже прошла целая вечность. Или даже больше.
Ги Табари: Дней пять. Денег в кармане — кот наплакал.
Франсуа: Вот уж точно. Моя любезная Катрин обобрала меня вчера подчистую.
Ги Табари: Твоя госпожа де Воссель — неудачный выбор, скажу я тебе. Как друг. Хочешь знать мое мнение, чем все закончится?
Франсуа (лениво): Да на что мне знать твое мнение? Я, слава всевышнему, имею собственное. 
Ги Табари: Неудачный выбор, с какой стороны ни посмотреть. Конечно, о женитьбе нам задумываться рановато, да и не с нашими капиталами, но твоя шлюшка — очень уж плохой для тебя вариант.
Франсуа: Шлюшка? Вовсе нет. Она обычная девушка, в меру практичная, в меру самостоятельная. Возможно, это я плохой вариант для моей Катрин.
Ги Табари: Да уж — не лучший. Неглуп, образован, нерешителен и начисто лишен самомнения. Отличный союз розы и лилии.
Франсуа: Вчера она сказала: «Франсуа, а почему ты всегда приходишь без цветов? Ты же знаешь, котенок, что я очень люблю розы. Большие красные розы. Именно такие растут в саду твоего знакомого барона д`Эстутвиля».
Ги Табари: Она что, бывала в гостях у парижского прево?
Франсуа:  Да, приходилось. Надеюсь, не по прихоти Робера. В противном случае мне придется его убить.
Ги Табари: Кого ты можешь убить, Франсуа? Разве что муху, сидящую на твоем носу? Да и то вряд ли.  Кстати, говорят, ты заложил свой кинжал. Когда собираешься его выкупать?
Франсуа:  Когда появятся деньги. Мне он не нужен (смеется) Я — миролюбив. В своем квартале меня никто не тронет. В чужом я держу ухо востро и нос по ветру. 
Ги Табари: Да, сейчас в Париже почти спокойно. Но ты все-таки найди деньги, Франсуа. С оружием чувствуешь себя как-то уверенней.
Франсуа:  Мое оружие, милый Ги, острое слово. И быстрые ноги. А еще я люблю хорошую компанию, и не люблю одиночества. 
Ги Табари (издеваясь):  А больше всего ты не любишь работать. Воистину, какое страшное слово.
Франсуа: Ну почему? Допустим, налить в плошку чернил, опустить в них гусиное перо, и быстро набросать на бумаге: «Я, Франсуа, родом из Парижа».
Ги Табари (заинтересованно): А дальше?
Франсуа:  Пока не знаю. Пока только так. А о чем писать? Я — Франсуа, родом из Парижа. Когда мне было семь лет, умер от чумы мой отец. А я выжил. Не загнулся в четырнадцать, когда была еще одна эпидемия. Ты помнишь, трупы везли на подводах, я бегал смотреть. Детские трупики (сделал страшное лицо) и воняют! (засмеялся) Матушка хотела вывезти меня из Парижа куда-нибудь подальше. Например, к дяде в Орлеан. Вийон не разрешил. Он сказал: «Ничего не случится, я договорился». Ты представляешь, он напрямую договаривается с Господом! (смеется) Он говорит ему: «Иисус — не вздумай, не трогай этого сорванца. Этот мальчишка еще нужен мне. Кто будет носить воду, топить печь, успокаивать и смешить меня, когда приходит ночь и за окном являются кошмары. Ты, что ли?»
Ги Табари: Ну, ты шутишь…
Франсуа: Ничуть. Подумай, откуда во мне этот необузданный оптимизм? От моего приемного отца. Да и что в этом такого — на равных поговорить с создателем? Ведь мы же созданы по образу его и подобию. Плоть от плоти, кровь от крови…
Ги Табари: А никто до меня не слышал, как ты богохульствуешь?
Франсуа:  Да, вот ты оказывается, какой друг, Ги Табари! Ты готов сдать меня при первой же возможности! Подумай сам  — разве это богохульство? Разве я не откупаюсь ежедневно за свои выходки? Вот скажи — сколько раз надо произнести молитву во имя Господа, чтобы спокойно говорить то же, что я сейчас?
Ги Табари: То, что ты сейчас вздумал говорить, вообще нельзя произносить вслух!
Франсуа: Ага, можно богохульствовать только мысленно! Что я сейчас подумал, ну, отвечай!
Ги Табари: Откуда же мне знать?
Франсуа: Я сейчас подумал — ну и дурак же мой близкий друг — Ги Табари! Как можно верить тому, что говорит Франсуа Монкорбье? Разве за всю жизнь он сказал хоть одно слово правды? Я пошутил, Ги! Я коленопреклоненно прошу прощения у тебя за то, что ты такой идиот! Богохульство! Да всех денег, которые собирает в виде ежегодных налогов герцог Бургундский Филипп не хватит, чтобы купить мое восхищение этим человеком — моим приемным отцом. Он мудр, как сам Вельзевул, кроток, как полевая мышь и религиозен, как ангел небесный. С Господом на ты! Сам подумай — что ты сказал! Он зажигает свечу, подстилает бархатную подушечку, задергивает занавески, выгоняет всех из комнаты и молится, истово молится по целому часу! По целому часу, Ги Табари! У него нет грехов, но он вымаливает прощение за всех, кто рядом с ним. За мою матушку, потому что она неграмотна, проста и тихо любит своего единственного сына! За меня, шалопая и сорванца, не раз битого за свои слова, произнесенные в полемике, но слишком острые, чтобы становиться доказательствами! За тебя, Ги Табари, потому что ты — мой друг, а значит такой же гуляка и бездельник, как и я. Он молится за убийц, которых вешают по приказу парижского суда и за простофиль, у которых вытаскивают последние деньги на площади, когда те наблюдают за казнью… Пойдем работать, дорогой Ги! И если я еще раз услышу, что ты называешь мою Катрин шлюхой, я не буду выкупать свой кинжал, а прикончу тебя просто — вот хоть камнем, лежащим на дороге. Понял ли ты меня, мой друг Ги Табари?
Ги Табари: Вийон! Эй, очнись. Не слишком ли ты разбуянился? Если ты не хочешь, я без всяких угроз с твоей стороны перестану звать ее шлюхой (явно иронизируя) Я буду звать ее красавица Воссель! Девушка моего Франсуа! Цветок любви! Мечта поэта!
Франсуа: О! Да ты совсем расшалился, мой друг! Нельзя быть таким несерьезным! Всё же мы живем в столице французского королевства, нужно быть сдержаннее! Да, мой друг, нужно быть сдержаннее…
(Уходят)

Сцена третья
(Авансцена)
Автор: Зима навалилась как-то сразу, без прелюдий, с морозами и снегами. За метелями и ветрами с севера потекли из долины туманы. В сумерках из степи набегали волки, и подолгу выли из темноты, вглядываясь в огни окраинных домов.
Живя в теплотрассе, Фунт проживал заработанные в колонии деньги, питаясь чем придётся. Иногда по ночам он просыпался от собственного крика, пугаясь темноты и ночных в темноте шорохов. Долго тогда ломал спички, а прикурив разговаривал с самим собой. «Машка,  — говорил он, неслышимый никем,  — зачем ты так? Меня б тебе дождаться. Слышишь? Ты же разом три жизни угробила».  Жена не слышала, или молчала, всё ещё не в силах простить Фунту загубленной своей жизни. А Фунт уже думал, что по первой оттепели надо будет сходить на могилу, поглядеть на крест. Ещё думалось Фунту, что на три смерти одной могилы мало. Но останки ребёнка сгорели в печи, а пепел ещё по весне, наверное, разрыли за сараем соседские куры.
Днями Фунт сидел в теплотрассе, а вечером ходил в магазин. Брал хлеб, папиросы, ещё что-нибудь и долго потом бродил под тусклыми фонарями; смотрел вокруг.
Под вечер с севера ощущалась потяга. Туман густел и становился почти непроглядным; в тумане глохли и без того тусклые фонари, улицы пустели, и всё чаще в избах загорался свет. Фунт глядел в чужие окна, пытаясь разглядеть за ними чужую жизнь. И словно бы примеривался к ней со стороны.
(помолчал)
Эй, где ты там? Я все понял. Ты опять в меланхолии. Такая безнадега этот Фунт! Жизнь не настолько гнусна, поверь! Откуда ты выкопал этого Есаулова? Что за манера портить людям праздник? Я с утра сегодня читаю. Помню, в октябре как-то очень долго нам не подключали отопление. Было такое же отупение в мозгах и членах. Могут ведь люди передать тоску неизъяснимую… Мне бы так научиться! Кстати, с наступившим на тебя новым две тысячи двадцать первым годом! Поздравляю!
Затворник (почти мгновенно, практически не давая закончить фразу): Вообще-то не с чем. Минувший год был по сути гондоном, и не тебе со мной спорить. Я, конечно, спрятался от мира и пережил всю эту вселенскую хворь, но она, помяни мое слово, еще достанет все человечество. Ты опять завис в Москве, как я понимаю? Из-за ковида? Не выпускают?
Автор: Не, ну ты совсем не в теме. Уже кое-что можно. Собираюсь снова возвращаться. Границы приоткрыли. Дочь совершила акт возмездия: торжественно сожгла на даче чучело крысы, произнесла заклинание, чтобы та ушла и не возвращалась. А я тут отыскал в интернете предсказание на год минувший. Вот послушай, как тебе? 2020 год Крысы обещает стать гораздо более успешным, нежели уходящий год Свиньи или предыдущий год Собаки — уменьшится количество войн, природных и техногенных катастроф. Ум и рассудительность Крысы позволит использовать больше дипломатии для решения возникающих и текущих конфликтов…
Затворник: Всё врут календари… А вообще как на всё это дело посмотреть. Войны ведь и вправду не было.
Автор: Ну не смеши, какая война… В нашем-то просвещенном веке… Алекс, кстати, об этом кино снял. Видел? По-моему, он твердо уверен, что у искусства есть какое-то предназначение. Высокое и благородное. Что пипл можно воспитать, убедить,  предостеречь. Он об этом вслух не распространяется, но твердо ведет свою линию. Он и роман свой закончить никак не может, потому что посыл изначально ложный. Ну придет новый Христос, и что? Чем он будет отличаться от старого? Думает одно, проповедует другое, делает третье. У нас, если по такому принципу, то каждый второй есмь Христос. Что замолк? 
Затворник: Слушай, сам ешь свою кашу, которая в твоей голове. А я пошёл чистить снег. Надо работать. Зима, лучшее время для работы, а у меня опять конь не валялся.
Автор: Подожди со своим снегом. Вот скажи, что мы можем сделать? Ты вот чем занят, к примеру? Как тебе там?  
Затворник: Меня тут Алекс сегодня поздравлял, так тоже: дескать, бирюком живешь? Свалил в деревню, в глушь, в Саратов, ушел от друзей, от цивилизации к печке и огороду, к природе и корням. Рассказывай, говорит, смысл-то был? На что живешь, скажи? Может тебе денег прислать? Снова в охрану не тянет?
Автор: А ты?
Затворник (грустно улыбается): Ну что я… Пока терпит, не совсем в ноль прожился. Я очень скромно живу, ты же знаешь. Месяца через два начну подыскивать источник постоянного дохода. Может, все же с кино что-нибудь выгорит. А можно в литрабы. Если уж совсем к краю приближусь, тогда может быть и попрошу в долг, но и это вряд ли. Обычно я вовремя врубаю форсаж. Кстати, по твоему Вийону. Он очень кинабелен. Займись ты им в этом направлении. Не хочешь переделывать пьесу по фактуре, перелопать под кино, желательно адаптировав под российскую почву. Только про Христа мне больше не ври, хорошо?
Автор: Ага, понял, почему тебе Фунт зашел. Ладно, вы там держитесь, как говаривал предыдущий гарант.

Сцена четвертая
На экране: «Герцогство Шарля Орлеанского, сад недалеко от замка Блуа. Весна 1457 года»
Шарль Орлеанский: Господа, сегодня я намерен прогуляться к колодцу. Сопровождать меня будет вот этот господин. Вчера я запомнил, как его зовут. Мэтр Франсуа Вийон! Я не ошибся?
Франсуа: Ваша память, господин герцог! Я знавал людей гораздо моложе вас, они не помнили имени своей матушки… Я преклоняюсь!
Шарль Орлеанский: Я хочу говорить с вами… Вы готовы, Вийон?
Франсуа: Мэтр Вийон, с вашего позволения, господин герцог. Я выпускник университета. Факультет искусствоведения. 
Шарль Орлеанский (разочарованно): Ну, мы университетов не кончали…
Франсуа (быстро): Я не смел вам дерзить! Я всего лишь хотел сказать, что если могу быть вам полезен, монсеньор…
Шарль Орлеанский: Не бойтесь меня, мой друг (рисуясь) Ну почему меня все боятся? Разве я такой уж грозный? Пойдемте же, Вийон. Итак, говорите, мэтр искусствоведения, зачем вы явились к моему двору?
Франсуа: Я надеялся быть замеченным, монсеньор.
Шарль Орлеанский: Вы? А почему мне следует вас выделить и приблизить? Ведь именно этого вы хотите?
Франсуа: Конечно хочу, монсеньор!
Шарль Орлеанский: Тогда не следует быть столь агрессивным. Правила этикета требуют, чтобы вы поднимались по лестнице постепенно, медленно осваивая каждую новую ступеньку. А вы, похоже, стремитесь взлететь по ней одним прыжком. 
Франсуа: Одним грациозным прыжком, монсеньор! Вот в чем разница. Собака, даже очень сильно захотев, не сможет влезть на ветку дерева, куда пантера взлетает с легкостью…
Шарль Орлеанский (трепля за холку любимого пса): Предупреждаю, я не люблю кошек, особенно диких.  Говорю это вам, потому что вы мне чем-то глубоко симпатичны. Правда, пока не могу понять — чем же. 
Франсуа попытался сделать то же самое, пес огрызнулся, показав зубы. Вийон отдернул руку.
Франсуа: Может тем, что хотел бы стать ручным? Со мной можно будет играть, когда вам грустно, а когда весело, меня можно будет потрепать по холке, а я не посмею укусить. 
Шарль Орлеанский: Как вы самоуверенны, господин Вийон! Я не дрессировщик, мне может надоесть ручной зверек, предупреждаю вас. Но ныне мне с вами забавно (неожиданно) Господа, я буду играть в шахматы! (отпуская Франсуа) Вийон, не исчезайте совсем, вечером я объявляю поэтический конкурс. Вам приходилось когда-нибудь сочинять стихи?
Франсуа (уверенно): Только завещание, монсеньор.
Шарль Орлеанский: Будет весело… Так вот, господин леопард, будьте неподалеку. (свите) Где мои шахматы?

Сцена пятая
(Авансцена)
Затворник: Иногда в теплотрассу спускался слесарь. Слесарь крутил вентили, бормотал что-то едва слышное себе под нос, потом присаживался на край Фунтовых нар и долго курил, не говоря ни слова. Слесарь знал про Фунта всё или почти всё. Ещё он знал, что любое сочувственное слово для того пусто, но и молчать всё время не мог. «Не сыровато?» — спрашивал всегда одно и то же.  «Когда как», — говорил Фунт. Слесарь качал головой и гасил окурок.  «Может, дерюгу какую принести?» — справлялся, уже наполовину выбравшись наружу. «У меня есть», — Фунт дотрагивался до подстилки.  И слесарь, кивнув, уходил.
Слесарь уходил. Смолкал звук его шагов по утоптанному снегу. Фунт смотрел на сочившийся сквозь отверстие люка свет утра, и мысль о том, что новый день, который надо будет как-то коротать, только начинается, навевала тоску.  «Машка», — говорил он тогда, дотрагиваясь до подбородка. И, не находя в себе вопросов к умершей жене, замолкал на весь день.
Так прошла почти вся зима. В феврале задул северяк,  ветер пригнул к крышам печные дымы; с соседствующего с теплотрассой тополя камнем свалилась в сугроб окоченевшая галка. Фунт отогревал птицу на горячей трубе, разжимал галочий клюв, дул в глотку. В галочьей утробе гудело, как в полом сосуде. Фунт шарил пальцами в перьях, ища сердце, сердце молчало, зато на Фунтову ладонь из пуха сыпались микроскопические насекомые. Фунт сначала давил их ногтём, потом взял галку за скрюченную лапу и выбросил на улицу, в снег.
Морозы установились прочно, и казалось навсегда. В рабочих бараках беспрерывно почти топили печи, а днями по загаженным золою и разными отбросами улочкам ездил заводской грузовик, гружённый углем, с двумя пьяными мужиками в кабине. Грузовик останавливался у кондеев, где жили одинокие пенсионеры, мужики торкались в двери, проверяя, есть ли кто живой, потом таскали уголь в бумажных кулях и, поглядывая по сторонам, выпрашивали на водку. «Забота, — говорили они при этом. — Завод печётся». Фунт наблюдал за ними со стороны, идя в магазин или обратно. А раз даже крикнул: «А то вам за это деньги не платят!» Но мужики так свирепо покосились на него, что Фунт сник под их взглядами и поспешил свернуть в ближайший переулок.
(помолчав)
Безысходность. Почему она так завораживающа? Почему в ней столько смысла и столько правды? Эй, привет! Где ты там?
Автор: Февраль, достать чернил и плакать… Привет. Давно не толкался в твою дверь. Открывай, потолкуем о всяком-разном. 
Затворник: Получил ли ты от меня весточку в виде фото? Фото из сети, и все это мои фантазии, но если ты скинешь его себе на рабочий стол, сделаешь во весь экран типа фоном, тогда оно станет достаточно большим, дабы ты убедился: ты и Ленька — совпадение сто процентов. Алекс и Жан с натяжкой. Их я уже домыслил. Меня там не было, конечно, но теперь мне кажется, что я тоже был. Вроде как стоял за спиной фотографа. Так мне кажется. 
Автор: Я так и сделал, кстати. У меня есть два двойника. Там на фото — один из них. Второй живет в Англии, я его заимел в друзья на ФБ. Я же сделал еще больше — сходил на это место что на фото и долго-долго стоял, предаваясь бессмысленной ностальгии. А потом замерз и пошел по своим делам. Такое ощущение, что побывал на собственных похоронах. Что там с Алексом? Я уже не в Москве, дозвониться не могу. Уж не болен ли?
Затворник: С Алексом говорили совсем недавно. Минут пятнадцать. Да я тебе лучше его письмо перешлю…
Здравствуй, дорогой затворник! Я еще здоров относительно, но все мои мысли и силы сейчас с мамой, она уже три дня в нашей реанимации… Хронология такая: 10 января упала у наших московских друзей ночью, 12 января госпитализирована в Москве, 19 января ей сделали операцию, вставили штырь в бедро, 26 января я привез маму домой на спецмикроавтобусе, ибо находиться в гостях она уже больше не могла, будучи лежачей (подгузники, духота и запахи в тесной комнате, которую наши странные в этой ситуации родственники почти не проветривали), вечером 26-го мама сказала: «Какое счастье, что я уже дома!», чувствовала себя неплохо, хотя и могла лежать только на спине и левом боку, я был круглые сутки с ней, все шло к выздоровлению, но утром 29 января мама начала терять сознание, тяжело дышать, бормотала что-то слабеющими губами… Два раза вызывали скорую (первая приехала через пять часов после вызова, вторая быстрее), увезли в стационар с подозрением на инсульт, но это оказался не инсульт, а какая-то жуткая форма короновируса (легкие на 70 процентов не работали, она умирала, не хватало кислорода для работы мозга), который она подцепила в столичной больнице наверняка (там везде ковид, везде!), потому что и наши родственники пожилые тоже сейчас с ковидом, но куда в более легкой форме… Короче, увезли 29-го вечером на второй скорой прямиком в ковид-госпиталь, в реанимацию… Третьи сутки она там. Сегодня говорил с врачом по телефону: «Состояние стабильное, дышит кислородным аппаратом, ей не хуже, не лучше, в основном дремлет, но при помощи медсестер кушает почти самостоятельно…
Автор: О, господи… А ты как?
Затворник: Я-то… Пилот пытаюсь писать сериальный на историческую тему. Про молодую женщину-дворянку, жившую более ста лет назад. Дочь русского высокопоставленного разведчика, сама разведчица, была расстреляна в Иркутске в начале двадцатых. Всё это, конечно, мои фантазии. Но почему бы и нет? 
Автор:  Тебе не кажется странным, что сейчас все пишут про разведчиков? Про обычную жизнь не пишут совсем. 
Затворник: Мне не кажется это странным. Пишут про всё, снимают только про это.
Автор: А ты у нас конъюнктурщик?
Затворник: Черт возьми… Я нормальный. Просто мне это почему-то интересно. Давай о другом. Поскольку ты почти рядом, может приедешь? Летом буду ждать. Если соберёшься, заранее предупреди. Я поставлю кастрюлю браги и выгоню литр самогона. Домашнего виски. Получается вполне себе ароматная вещь. А если вдруг соберешься сейчас, то тоже буду ждать. Посидим рядком, поговорим ладком. У нас тут снега навалило под крышу, но дороги чистят, проедешь. Я тебе баньку организую настоящую, осенью достроил, красота, особенно сейчас. Я прорыл два тоннеля — один в дощатый домик с дыркой в полу, другой в дровяник. Будем сухое вино попивать, в баньке париться и о литературе разглагольствовать. Тебе же тут недалеко — три сотни верст. 
Автор: Заманчиво. Но не сейчас. Давай в апреле-мае. Кстати, рад, что ты не подался в литрабы. Скорее, я. Я тут редакторствую, но практически бесплатно, на голом энтузиазме. 
Затворник: Давай в апреле-мае. Я в литрабы тебе не советую, потому что ты по сути не литраб. Вот я бы мог, но не хочу, да и пишу медленно, очень медленно. Журналюгой бы, вот это пожалуй. Но это очень сомнительно, что найду. А ты тем более. У вас же там со свободой слова совсем худо. 
Автор: Как там говорил Вийон: «Я всеми принят, изгнан отовсюду?» Кстати, здесь что-то назревает. У Токаева реально терки с Нурсултаном. Все думали, что будет как в России, но Токаев выламывается из системы, он, по-моему, собирается воевать с елбасы. Только кто ж ему позволит? Тут весело, но я лишний на этом празднике жизни. Хорошо хоть пензия всегда в срок. 

Сцена шестая
На экране: «Герцогство Шарля Орлеанского, сад недалеко от замка Блуа. Весна 1457 года»
Франсуа: Герцог, вы немного грустны? Отчего? Ваша баллада, которую мы имели честь вчера слушать, просто изумительна! Она столь близка к идеалу, что не приемлет даже намека на возможные огрехи. Монсеньор,  в ритмическом построении этой баллады ощущается почерк гения, а метафоры, которыми она густо усыпана, словно бриллианты в диадеме украшают несомненное совершенство содержания, облеченное в столь изящную форму. 
Шарль Орлеанский: Неужели вы не заметили, что во второй строфе я позволил себе семантическую небрежность? Как же там у меня?  (явно любуясь собой) Таков мой в жизни путь неотвратимый, в добре и зле Фортуною хранимый… Неотвратимый — хранимый… Неплохо, но… (наставительно) Вийон, прежде чем расточать похвалу, даже и герцогу Орлеанскому, даже и лучшему поэту Франции, отметьте недостатки. Кто, как не собрат по вдохновению сможет помочь мне довести до совершенства мою поэзию? Уверяю вас, я благосклонно выслушаю здравую критику. А пока мне кажется, что со вчерашнего утра вы стали значительно большим придворным льстецом… господин неудавшийся леопард… Ну что ж, вы вняли моему совету… 
Франсуа:  Я — хороший ученик при мудром учителе. Но продолжайте же, господин герцог, прошу вас.
Шарль Орлеанский: Да-да…. Франсуа, вы просто обязаны были обратить мое внимание на некоторую искусственность этой внешне простой аллюзии и предложить некую поэтическую альтернативу. Ведь я заметил, как засмеялись ваши глаза в этом злосчастном месте. Увы, увы… 
Франсуа:  Монсеньор! Свет факела неверно отразился в моих зрачках, всегда смиренных, когда я слушаю вас! Что вы, я не смею предлагать! Конечно, я бы написал «таков мой в жизни путь необратимый»… Но ученик, разве он может критиковать учителя, даже из благих побуждений? 
Шарль Орлеанский: Как вы сказали? Необратимый? А ведь так гораздо лучше! Это дает столько неожиданных лексических сентенций! Просто восхитительно!
Франсуа  (счастливо зардевшись):  Спасибо, ваше высочество. Благодаря вам я порой ненадолго ощущаю себя творцом. Но упаси бог мне сравнивать! Вы просто волшебник ритма и рифмы.
Шарль Орлеанский: Ах вы притворщик! Не вы ли вчера ухитрились создать на пустом месте настоящий философский трактат, хотя требовалось сочинить всего лишь милый анекдотец. Как там у вас, ну-ка напомните… От жажды умираю на ручьем, дальше как?
Франсуа:  Смеюсь сквозь слезы и тружусь, играя. Куда бы ни пошел, везде мой дом, чужбина мне — страна моя родная. Монсеньор, я бы не стал преувеличивать мои дарования. Вы правы, я создал философский анекдотец, всего лишь…

Сцена седьмая
(Авансцена)
Затворник: Но прошёл и февраль, с оттепелью в последних днях и курным горизонтом. Отпуржил март, наметя вдоль заводского забора сугробы нового снега. В конце марта снег стал грязным, ноздреватым, сугробы просели, и по выбоинам, по канавам, по косогорам засочилась талая влага; сошла изморозь со стёкол, отвалились с карнизов сосульки.
В апреле краем города прошла необычайно ранняя гроза. Фунт наблюдал её со стороны. За большой рекой, над поймой, стеной стоял сильный дождь. Там часто загорались молнии, оттуда накатывался гул. Потом всё стихло, и ночью повторилось с другой стороны. Утром Фунт выбрался наружу. Захламленная речушка под яром взбухла, и слободские мальчишки сплавлялись по ней на уворованном где-то амбарном притворе. Ветры, дующие со всех сторон, пахли влагой недавнего дождя. И Фунт застыдился неизвестно чего и поспешил вернуться в колодец.
Так он провалялся  в беспрерывных снах весь апрель, изредка выбираясь под солнце, и наблюдая, как всё гуще произрастает из земли трава. По-над яром зацвёл неведомый колючий кустарник, под кустарником, в дровяном хламе, окотилась беспризорная кошка. Фунт кормил кошку наравне с собой, кошка поедала всё, что он приносил, но в руки не давалась. 
Однажды, слоняясь без дела, Фунт набрёл на барак, в котором когда-то жил. Фунт долго стоял посреди двора, глядел на два крайних окна, на которых висели чужие занавески, и не мог понять: в самом ли деле он там когда-то обитал, или это и не он был вовсе, а кто-то другой. За сараями Фунт нашёл то место, куда они с женой вываливали мусор. Верхний слой он сгрёб случайной жестянкой, потом снял куртку, опустился на колени и стал просеивать золу сквозь пальцы. Сначала попадались окаленные гвозди и обрывки тарной обмотки. Но к вечеру, разодрав ладони,  разгребя всё вокруг, Фунт набрал горсть обожжённых разнокалиберных костей. И долго потом глядел на жалкую кучку, пытаясь угадать: человеческие это кости или отходы со стола. Кости Фунт собрал в тряпку и спрятал на груди. А вечером, в колодце, взяв с собой в постель и запалив фитиль,  раскладывал то так, то этак, пытаясь угадать, к какой части тела та или иная кость принадлежит — пока не сладил себе ребёнка.
Так прошла ещё неделя или две — Фунт не считал дни. И зашумел новой листвой над Фунтовым жилищем тополь. Как-то в колодец спустился знакомый слесарь, чтобы на лето перекрыть часть труб. Он удивился тому, что Фунт ещё жив и никуда до сих пор не ушёл. Потом кивнул на лежанку: «В кости играешь?»
— В кости, — подтвердил Фунт, и смутился.
— Так разве в кости костьми играют? — удивился слесарь.
Фунт смутился ещё больше и промолчал. А слесарь достал папиросу, присел на край нара.
— В цехе блоков парня намертво сварили, — сказал он. — Вторую смену работал, в обед не выдержал, уснул. В парном отсеке. Там тепло. А мужики вагонетки загнали, дверь закрыли и пустили пар. Заживо сварился…  А у него жена молодая. И не рожала ещё. А говорят, скоро родит…  Вот ты отдал бы ему свою жизнь?
— Как это? — не понял Фунт.
— Ну, вот так. Вот он молодой, ему жить да жить, а ты всё одно не жилец. Сидишь в яме и всё тут. А вот так, чтобы ты умер, а он жил, — отдал бы?
Фунт подумал и согласился:
— Чего ж не отдать, если ему в ней больше пользы.
(задумался, посмотрел в зал)
Настоящая русская литература похожа на загулявшего мужика, возвращающегося к старой жене. Потолкался среди молодняка, одну потрогал, со второй пообщался, с третьей переспал — все не то, всё не так. Одна слишком умна, вторая до пресноты правильная, к третьей  сердце не лежит. И выходит, что своя всё одно лучше. Модернизм, постмодернизм, постреализм… Изысканно, утонченно, неожиданно. Но не наше, пришлое, придуманное. Эстетство, декадентство — это не про русского человека. Нам бы в лоб да по лбу. Нет уж, ни Федора Михалыча, ни Льва Николаича с Николай Семенычем не отдадим… 
Автор: Троллишь потихоньку? Ну-ну, продолжай…
Затворник: Привет! Как ты подкрался незаметно… Я тут все Есаулова мусолю. Как в анекдоте про нового русского: перечитывал пейджер, много думал.
Автор: Это все мечты. Что наше слово что-то может. Что отзовется. Да, действительно «Фунт» — мощный текст. А кто его прочел? А тот, кто прочел, он о чем-то задумался? Разве что — фу, нудятина, бомжи, теплотрасса, посконная-суконная… 
Затворник: Я задумался. Уже не мало. Каждое слово режет душу. Ладно, оставим… Где ты, что ты, как ты?
Автор: Да здесь я, где был. И не намерен назад. Ну, ты знаешь, я всегда вовремя рву когти. Особенно, если начинается что-то жуткое. А оно, чувствую, начинается. Ты-то где? Опять звонил, опять не дозвонился. Ни через вайбер, ни через вацап. Как в железобетон стучать.
Затворник: Я не смог больше сидеть на заднице в четырех стенах. Да и деньги заканчиваются быстрее, чем я рассчитываю. Вернулся в охрану. Сейчас в тывинской глухомани, строим погранзаставу, с территории стройки выходить запрещено, могут или убить или выкрасть ради выкупа. До этого месяц охранял ферму, переболел ковидом, здесь же планирую просидеть безвылазно до конца лета. Здесь же попробую полностью дописать свой пилот. Завтра понемногу начну входить в тему. Интернет только сегодня подключил. Так-то здесь очень даже неплохо. Отличное трёхразовое питание, хорошая баня каждый день, работа не запаристая, жаль что не можешь приехать в гости. У меня ночные смены. Это просто сидеть ночь в вагончике и бороться со сном. Вот и буду писать по ночам. Очень боюсь спрашивать про Алекса, подозреваю, что болеет. И всё же что с ним? Кстати, здесь стройка рассчитана до марта двадцать третьего года, так что может быть я на весь этот срок тута и зависну. Лето тут только две недели. Мы высоко в горах, почти два километра над морем, кругом снежные вершины, красота неимоверная. Ты-то как сам? Чем занят? Что пишешь? 
Автор: Ну да, это в твоем стиле. Если уж линять, так сразу в края, откуда родом Шойгу и Далай лама. Все порушить и начать заново. Я сейчас тоже… Все заново. С Ленькой распрощались мирно. Просто мне за бесплатно надоело. Я тут выпустил свою книжку рассказов, ты наверняка не знаешь. Так что жизнь бьет ключом: рассказы никто не читает, пьесы никто не ставит, настоящее кино почти никто не снимает. Да, насчет кино. Я, знаешь ли, по твоему совету попробовал… О, брат! Там, оказывается, глухая стена с автоматчиками, внутрь только по приглашениям. А у меня в бюро пропусков никакого блата. Так что молюсь во здравие Собянина чтобы не отменил лужковскую доплату к пенсии. Мог бы? Запросто. А не сделал. Что или кто его останавливает знать не хочу. 
Алекс и вправду переболел ковидом. Похоронил маму. Жуткая история. Сейчас здоров — психически и физически. Снова пытается заработать денег, ибо в очередной глухой финансовой жопе. За тобой скучает, естественно, но про тебя я буду ему сообщать лишь в случае твоего одобрения, если разрешишь. Что с домом? Бросил?
Затворник: Дом заперт и ждёт. И я физически чувствую, какая там тишина в моё отсутствие. Как там всё меня ждёт, все вещи на своих местах. И как я приеду через полтора года, и сериал на стол — хлоп! Куплю хорошей водки, протоплю баню, и — боже ты мой! Может быть и ты подъедешь по такому случаю. Но это ещё не скоро. А пока наберусь терпения. Писать можно. Я и буду. Новый год буду встречать здесь. Почти в гордом одиночестве. Человека четыре нас останется. И я, видимо, буду единственным в Тыве мыслящим в ту ночь и трезвым. Пить точно не буду. Алексу сообщай обо мне запросто, если в том потребность возникнет. Но я, наверное, уже сегодня и сам ему напишу. Давненько что-то мы не обменивались. 

Сцена восьмая
На экране: «Герцогство Шарля Орлеанского, сад недалеко от замка Блуа. Июнь 1457 года»
(играют в шахматы)
Шарль (раздражен): Господин поэт, вы, похоже, намерены обыграть меня второй раз подряд! Не предполагал, что вы столь сильный игрок! От кошки, позволяющей трепать за холку, ожидать столько агрессии! Да вы не только мяукаете, господин поэт!
Франсуа (зло): Поэт? Ваше высочество, о чем вы, вот уже два дня, как я не написал ни строчки! Этот петух, которого подали на обед, оказался на редкость сухим, а вино было так разбавлено, что и цветом и вкусом больше напоминало колодезную воду, чем истинное бордо. Ваши повара отыгрываются на наших желудках, умудряясь готовить как в худших тавернах Парижа. Поэт не должен оставаться голодным, иначе он превратится в философа! 
Шарль (печально): Да, мой друг, вы, похоже, совершенно освоились в этом замке. Недавно вас видели купающимся в пруду, словно какого-то ремесленника. Прискорбно. Мадам де Рье просила сочинить оду на именины своей милой дочурки Элен. А вы, говорят, отшутились, причем весьма вульгарно. 
Франсуа: Вчера было так жарко, мой друг! Кстати, Мадам де Рье — безнадежно скупа. Увы, в моем лексиконе не так много слов, чтобы раздаривать их попусту. К тому же, накануне я скверно спал и был не в настроении, а поэзия требует одухотворенности.  Можете быть спокойны, мадам де Рье была облагодетельствована любезным Жаном Робертэ. Правда, его вирэле так тоскливы, что слыша их даже кузнечики на лугу впадают в меланхолию, а рондо больше похожи на песенки из площадных спектаклей, но мадам де Рье в итоге осталась весьма счастлива.
Шарль (раздраженно): Замечательное объяснение величайшего из пороков!
Франсуа: Ваше высочество, надеюсь, вы не обвиняете меня в лени? 
Шарль: Что вы, господин Вийон! Лень — преимущественное право королей. А вы просто унылый бездельник!
Франсуа (зло и категорично): Ну почему же унылый? Не я ли веселю ваше высочество бодрой рифмой по первому требованию? Или мне отказано в праве быть главным придурком в Блуа? Это звание, заслуженное мною по праву,  должно как титул передаваться по наследству! А я, заметьте, монсеньор, до сих пор даже не женат. 
Шарль (неожиданно весело): Это упущение необходимо исправить! 
Франсуа: Упаси бог! Меня, бедного поэта, сделать семейным человеком! Нарожать кучу таких же бедных ребятишек и передать в наследство лишь свои долги да пару незаконченных баллад?
Шарль (наставительно): Скверный мальчишка, возомнивший себя поэтом! Тебе так смертельно хочется назад в Париж к своим дружкам-проходимцам? 
Франсуа: Совсем не смертельно, монсеньор. Интересно, а откуда вы узнали про проходимцев?
Шарль: За два месяца жизни при дворе вы, господин Вийон, очаровали многих, но не всех…
Франсуа (задумчиво, как бы рассуждая вслух): Монсеньор! Вы легко приручили целую свору мелких бездарных подхалимов. Интересно, сможете ли вы приручить одного маленького человечка по имени Франсуа? Кстати, он еще недавно почел бы это за счастье! (осторожно) Вам мат, монсеньор!

Сцена девятая
(Авансцена)
Автор: Ночью Фунт снова кричал. Ему снились прорванные трубы, и как пар захлёстывает всё вокруг. А он тычется в разные стороны и никак не может найти выход. Насилу проснувшись Фунт долго отходил от ночных страхов, сидел, обхватив колени руками. Потом пошарил в темноте и вздрогнул: ему показалось, что он дотронулся до живого тела. Фунт зажёг спичку — но то были всего лишь кости, и он, видимо, не совсем ещё проснулся. Тогда Фунт не стал дожидаться рассвета. Спрятав кости за пазухой, и выбравшись наверх, он пошёл на ночные звуки станции, которые часто слышал по ночам.                                                           
Матери Фунта было что-то за семьдесят: сколько точно, она не помнила. И сына своего не помнила. Или то, что он есть, ей уже ничего не говорило. И когда он пришёл и сказал ей в самое ухо: «Вот, мать, я пришёл», — она только дотронулась до его лица, потом села в кути у окна, и так там целый день просидела,  наборматывая что-то непонятное.
Дома Фунт не был лет десять. С тех пор дом перекосило, пол повело, но он ещё крепко стоял на земле. И Фунт первый день всё ходил по двору, дотрагивался до разных предметов, будто что-то хотел поправить или припомнить:  даже забрался на чердак, и порылся там, в груде разного хлама.
Вечером мать выдвинула на загнёток чугунок и стала вылавливать из него картошины. Она вылавливала их по одной, давила в ладони и проталкивала скрюченными своими пальцами в рот. Всё это время Фунт стоял за материнской спиной и наблюдал. Насытившись, старуха зачерпнула чашкой холодной юшки, напилась, прихлёбывая шумно, как чай, и, даже не взглянув на сына, опираясь о стену, пошла к себе.
— Дошла, мать, — сказал ей в спину Фунт.
Мать промолчала или не услышала. А когда затихла, навалив на себя одеяла, Фунт нашёл в буфете старую рыбную консерву и унёс в горницу.
И снова пошли дни. Днями Фунт копался во дворе, а то лежал за пустым пригоном и выковыривал из уха коросту. Однажды ночью он проснулся от собственного крика, а проснувшись, почувствовал на лице чью-то сморщенную ладонь. Ладонь скользнула ниже, задержалась на кадыке, и Фунт, разом вспотев, разглядел вдруг в темноте мать. Он хотел что-то сказать, но страх закупорил горло. Фунт с силой потянул в себя воздух и едва не задохнулся. А старуха постояла над ним, что-то напевное нашёптывая, потом нашарила на стуле Фунтову одежду, и наощупь стала её обследовать.
— Ты что, мать? — громко спросил Фунт и приподнялся на локтях.
Но мать не услышала или не вслушалась в его слова. Вытянув перед собой руки, она пошла из комнаты, на мгновенье задержалась в дверном проёме — грязно-белая в льняной своей рубахе — и зашебуршала где-то в кути.
Утром старуха топила печку. Она варила картошку — сразу полный чугунок, а потом несколько дней ела её прямо с кожурой.
Фунт сидел на лавке, курил, и наблюдал за ней.
— Мать! — сказал Фунт громко, почти закричал. — Что такое ты делала ночью у меня в комнате?
Старуха замерла на мгновенье, и Фунт понял, что она услышала его слова.
— Мать… — снова сказал он.
Но мать навалилась плечом на стену и забормотала, почти запела, глядя куда-то, не то Фунту в лицо, не то сквозь него:

«Куанда, Куанда, 
не ходи ты к нам, манда!
По метёлке: тьфу! тьфу!
По притолке: стук! стук!
А Таранта ведьмой была,
Пожрала дитёнка зола.
Отворила говёный короб,
Намешала мому суженому колоб.
Окропись водой росяною.
Обмятись мятёлкой просяною».
(замолчал)
Где-то же у меня было. Да где же оно, я даже специально сохранил… 
(открыл ноутбук, листает файлы)
Ага, вот письма. Ленька, Алекс, еще Алекс… А, вот… Андрей Ковалев.
Литература, то есть писание текстов — это всего лишь сэлфи. Исполнитель достоин сочувствия, или улыбки, или жалости, или даже презрения, в зависимости от качества и количества сэлфи, и, конечно же, от отношения нарцисса к умножению своих отражений.
В сущности, духовная жизнь начинается в момент преодоления искушения сделать словесный портрет воображаемого себя.
Это как прыгать с вышки, только наоборот. То же замирание сердца, такая же готовность к неизбежности, но в одном случае шаг — это действие, а в другом — отказ от него.
Это сэлфи стенаний, жалоб и духовной гастроскопии. Ну, не смешно ли? Не горестно?
И если фотосэлфи безжалостно ворует у вас бесценные жизненные переживания, да и чувство собственного достоинства заодно, то на какие каверзы, друзья мои, способны сэлфи словесные!
И как удачно этот неудержимый поток душевной слабости и страха перед глубоким содержательным молчанием сумел выдать себя чуть ли не за высшую из человеческих ценностей.
Затворник:  Привет.
Автор: Привет! И — охренеть! Сколько же у нас провал в переписке!?. 
Затворник: Я коротко. Из Тывы еле ноги сделал, думал там и останусь. Местность сама по себе очень депрессивная, не понимаю в чём дело, но на подкорку давит конкретно. Дома с конца весны, и едва приехал и оклемался, как опять весь в долбаных ремонтах и стройках. Достало! Во-первых, во-вторых, в третьих… Да ладно! Есть устойчивое намерение позвать тебя в гости. И наконец-то поговорить. ПОГОВОРИТЬ!! Мечтаю об этом с какой-то звериной тоской. Почти не верю, что это возможно.
Автор: Я как-то в растерянности. Писал в неизвестность. Писал и сам не понимал — зачем. С двадцать четвертого февраля бомбардировал тебя письмами. И не сказать, что мне требовалось что-то особое. Хотя, знаешь ли, требовалось. Жена и дочь со мной на одной волне. И они рядом. Именно поэтому. Ты должен понимать, о чем я. Ты всегда был и будешь. Но какой ты, вот что мне важно. Я ведь всегда про себя думал, что циник. И вот они начали отваливаться один за другим… Те, кого уважал, кем восхищался. Все эти их письма в поддержку, убогие, неискренние письма. Мы, сука, с Россией! Мы – за! Так победим! Извини за банальное сравнение, но теперь я понимаю, что чувствует вытащенная на берег рыба. Боже, я так и завис с открытым ртом. Воздуха не было. Почему? Ну что может заставить предать самого себя? Какие такие обстоятельства, какие мотивы? Неужели примитивное — хочу продолжать вкусно жрать и сладко пить? Да не может этого быть! Вот этот подписал, а сам стоял у истоков свободной литературы в СССР. Вот этот пел про приезжай в мой город, был моим любимым, я на его концерт юбилейный ходил, песни орал вместе со всеми… Кино он снимал — тонкое, умное… Вот с этим я водку пил, у него проза честная, казалось, мужская… брутальная. А вот критик от бога… Это меня почти сломало – ну ведь аналитическое же мышление у чувака. Или может я что-то не понимаю? Не он, а я чего-то экзистенциального не знаю, высшего, самого главного? А потом понял — никто ничего не выбирал. Все выбрали давно и с этим жили. Это я все про них придумал для себя. Но про тебя я все еще боюсь. Вот.
Затворник: Извечный вопрос: с кем вы, мастера культуры?
Автор: Слушай, ладно, шок уже прошел. Сейчас жуткая депрессуха. Смотри, вот это я перепостил у себя. Не мое, предупреждаю. Но абсолютно мое.
Стадо баранов, ведомое на убой по приказу начальников и царьков. Абсолютное растление и падение. И добровольное провожание своих детей на бессмысленную смерть и убийство других людей плачущих и осеняющих крестами родителей. Да какое тут христианство или там величие человека? Для кого я писал, блять, книги? На хрена я их писал? Какое в задницу искусство? Все эти живописи с кисточками, Шекспиры и Достоевские с Тарковским. Какая подлая низость душ, какой позор и унижение.  Мама и папа, если б вы знали, в какой мерзкий и лживый мир народили меня, без чести и достоинства. Мир без мира, разве я знал, что бывает такой? Зачем я был когда-то идеалистом и на что-то надеялся? Боже, ты что, создал нас вот такими? К чему твоя совесть и твоя любовь? Ах, какая мерзкая и веселая шутка! Хочется чего-то большего, чем застрелиться. Вообще ничего не хочется. Да буду я жить, твари, буду! Я еще человек. Хотя и не чувствую себя им.
Вначале Кантар, в январе. Только чуть рассосалось и затеплилось, и Олимпиада, и только задышал, только задумался, что все может обойдется, ну ведь не может же не обойтись, как мысли — в четырнадцатом все тоже сразу после Олимпиады понеслось. И точно. Когда двадцать второго февраля наши вошли на Донбасс, я понял — все. Отпразднуют день советской армии и начнется. 
Затворник: Ты в Казахстане?
Автор: Куда мне отсюда? В Россию? Смеешься? 
Затворник: Так может все же выскочишь ко мне? У меня не Россия. Не в том смысле, что как в белокаменной. Вот бы тебе сюда. Перед тем, как я засяду за написание разных текстов, могли б с тобой хоть несколько дней побродить по тутошним окрестностям. У меня Алексовский металлоискатель, мне его скоро отправлять обратно, так что воспользовались бы этой штуковиной, может чего и сыскали б. Развеялись бы, мозги проветрили. Ты же помнишь, я все мечтал тут отыскать золото. Оно тут точно есть, места такие. Должно быть. А еще эти бляди конкретно опускают рубль, а я у тебя в должниках. И это долг чести. И надо срочно его вернуть. Вот с этим тянуть не след вообще, так что ты мне скинь номер своей карты. Лишняя денюжка тебе не будет лишней, тем более она твоя. 
Автор: Хрен с ней, с денюжкой, тем более, что я ее никак с карты не обналичу. Ниче, не бедствую.  

Сцена десятая
На экране: «Август 1461 года. Тюрьма в замке епископа Тибо д`Оссиньи Мён-сюр-Луар» 
Голос за сценой: Перетта Може. Обвиняется в скупке краденого. Утверждает, что беременна. До освидетельствования заключить под стражу. Следующий! Франсуа, прозвище — Вийон. Шатался по окрестностям. Залез в ризницу и пытался стащить серебряную чашу. Пойман на месте.  До окончательного рассмотрения дела церковным судом заключить под стражу. Следующий! 
Франсуа спускают в подземелье на веревке. Вийон выбирается из петли, осматривается.
Жиль (сверху): Вот самое то для вас место, господин буян! Располагайтесь с комфортом. Эти апартаменты для таких как вы — церковных выродков. Нравится?
Франсуа: Охапка соломы, кувшин с водой, камень вместо ложа и стола…. Решетка вместо потолка. Каменный колодец… Хорошее же место вы выбрали для Вийона! (поднял голову, кричит Жилю) Совсем не худо для временного прибежища.  А где люди? Э-э, приятель, что за фокусы — помещать Вийона в одиночку, как вино в бутылку? А с кем мне перекинуться в кости, поболтать об искусстве? С кем подраться, когда наскучит философствовать? Значит, опять долгие ночные беседы с (тычет в себя пальцем) самым невыносимым собеседником в мире…  Ну и ну, они хотят, чтобы я снова начал сочинять стихи… Эй, приятель, как тебя там? 
Жиль: Жиль. 
Франсуа: Послушай-ка, Жиль, не отходи далеко, поболтай со мной. 
Жиль:  О чем с тобой болтать, нищий воришка?
Франсуа: Согласен, я не очень хорош,  у тебя бывали узники и побогаче, и познатней. Но я мыслю, значит могу представлять интерес. 
Жиль: Какой?
Франсуа: Неплохой вопрос.  Например, такой. (Достал из кармана монету) Вот видишь, твой интерес ко мне сразу вырос. А если так? (достал еще одну) Так еще лучше? Жиль, ты хочешь, чтобы эти монеты поселились в твоих карманах? Надеюсь, они надежно заштопаны, а то в моих дыры разговаривают с ветром. 
Жиль: Для этой субстанции у меня найдется надежная крепость — кожаный кошель.
Франсуа: О, Жиль, судя по всему, ты обучался не в Орлеане, а миль на сто восточней. 
Жиль: Сорбонна, выпуск пятьдесят первого года. 
Франсуа: Никогда не встречал надзирателя-бакалавра. Умные мне попадались, а вот образованные…  Наверняка ты берешь больше, чем другие. 
Жиль: Да уж, придется раскошелиться.
Франсуа: Держи, а сделаешь дело  — дам еще.
Жиль (захохотав): Еда, девушки, хорошее вино? 
Франсуа (невозмутимо): От этого я тоже не откажусь. Но для начала, — перо, чернила и бумагу. 
Жиль: Это — пожалуйста. (с сомнением) Ты умеешь писать, оборванец? Ладно, обеспечу.
Франсуа: А свободу? 
Жиль:  Это совсем просто. Если тебя не повесят сразу, ты, возможно, дождешься помилования. 
Франсуа: Помилования? Ха-ха-ха! Подожди, мой просвещенный друг, дай-ка вспомнить. Ну конечно, дважды такое со мной уже было. Это бог так благоволит ко мне? Несомненно, у него на меня виды. Ведь не зря же он до сих пор прощал мне мои прегрешения…
Жиль: Возможно, ты ему там, наверху, просто не нужен?
Франсуа: Скорее всего, я ему нужен здесь. Только не понимаю  — зачем?
Жиль: Вот и подумай. Теперь у тебя прорва свободного времени. Какое все-таки хорошее место тюрьма — думать можно о чем угодно. 
Франсуа (иронично): Да, преимущества моего нынешнего положения очевидны. Идеальное место для размышлений. Каменная могила. Лучше только натуральная — там можно вообще ни о чем не думать.
Жиль (совершенно серьезно):  Не расстраивайся, Вийон. От застенка до могилы расстояние в длину пеньковой веревки. Не знаю — обрадую или огорчу, но не видел ли ты недалеко от замка виселицы, на которой болтаются бродяги типа тебя? Гарантирую — тебя ждет та же участь. Уж ты мне поверь — выход из этого колодца, который почему-то назван камерой предварительного заключения,  только один.  Так как — нести чернила и бумагу?
Франсуа (обиженно):  Неси лучше вино! Несмотря ни на что  — выпьем во здравие мэтра Франсуа Вийона. Думаешь, ты напугал меня? Ничуть! Я еще поживу, господин бакалавр. И знаешь, почему?
Жиль (бурчит):  Вино, висельник? Что ж, пусть будет вино. Один раз и одна бутылка. Вы, случайно, не везунчик, месье? Такая птица редко, но залетает в наши края. (уходит)
Франсуа: Везунчик? Вот уж везунчиком меня еще никто не называл. Недоносок, школяр, маленький зверек, сводник, убийца, бродяга, поэт…  Но везунчик! Это слово скрипит, как колесо на дыбе. И воняет, как парижский канализационный сток, забитый в марте живой рыбой. Эй, Жиль, ты уже ушел? Возвращайся скорей! С тобой не скучно. Ты оригинальный собеседник, Жиль. Я, пожалуй, выпью и за твое здоровье тоже!

Сцена одиннадцатая
(Авансцена)
Затворник: Старуха оборвала пение,  и какое-то время стояла так, молча, словно бы не она это пела, а чей-то неведомый голос, живущий в её утробе: и вот она теперь ждёт — не споёт ли тот голос ещё чего-нибудь.
Фунт тоже замер. Потом подошёл к старухе вплотную и тихо спросил:
— Что ты там сказала про золу?
Но старуха промолчала и только снова поглядела куда-то, сквозь Фунта.
В полдень прошёл слепой дождь. Во дворе запахло пареной крапивой. Фунт сладил из ветлы самострел и пустил стрелу наугад. Стрела упала за огородами, в бурьян. Фунт забросил самострел на крышу и, вспомнив, что у него вышли папиросы, пошёл в магазин. В посёлке он не был со дня своего приезда. Ему стыдно было выходить на люди, да и видеть никого не хотелось. И теперь, идя в центр, он выбирал переулки поглуше, хотя и здесь встречались люди,  и долго смотрели на него со стороны.
Магазин был заперт на обеденный перерыв. Несколько сморщенных старушек сидели в ожидании на мазаной завалинке, и, держа на коленях сумки, поворачивали головы вслед за прохожими. Фунт тоже присел на завалинке за углом и стал слушать, о чём говорят старухи. Говорили о нём. «Ведьмячий выблядок, бабу свою удавил. Десять лет в тюрьме просидел!» «Это который трактор утопил?» «Да нет! Тот — Нюры Каирбаевой. А этот Тарантин. Таранты, ведьмы… Хоть бы Митрофанов его забрал… Дождутся ведь!..»
Вечером пришёл Дёма, Фунтов сосед. Дёма был пьян, из оттопыривающихся карманов Дёминых штанов глядели водочные пробки.
— Здорово, сосед! — сказал Дёма так, будто они виделись каждый день и, по-хозяйски пройдя через куть, заглянул в комнату матери. — Эй, матка, нагадай, кто у меня бензопилу спёр. Или чтоб перекосило его. А я погляжу.
Мать завозилась под одеялом, Дёма засмеялся и сказал Фунту:
— Я на тебя не думаю. Это ещё до тебя было. — Потом хлопнул по карманам. — Выпьем?
Фунту не хотелось пить, он уже отвык от водки, но от Дёмы трудно было отделаться, и он покорно согласился:
— Выпьем.
— Тогда пойдём ко мне!  — сразу решил Дёма.
— Зачем же к тебе. Можно и здесь. — Фунту и идти никуда не хотелось.
Но Дёма в ответ на такое предложение засмеялся всеми своими металлическими зубами:
— Чтоб вспучило? Матка твоя набормочет, и — вспучит. Я прошлый год дохлую курицу к ней в огород перекинул, а на другой день у меня свинья околела… Матка! — крикнул он в сторону комнаты. — Твоя работа? Ну ладно, я не злюсь. Око за око…
(прервал чтение)
Око за око. Зуб за зуб. Смерть за смерть. И вечный бой, покой нам только снится… Да, вот еще, не забыть. И мальчики кровавые в глазах… И круг замкнулся. М-да…
Автор: Привет! Поговорим?
Затворник: Давай попробуем.
Автор: Чем занимаешься?
Затворник: Здоровья ни хера нет, надо много успеть пока хоть как-то шевелюсь и в маразмы не впадаю. Писать начну где-то через неделю. Эти дни пилю дрова, потом в город, закупаться на зиму и разные хвосты. И потом уже, с дождями, конкретно засяду. Для начала попробую рассказ написать, дабы расписаться. А потом уже главное. Про миноискатель не шутил. От безнадеги хоть вешайся. Или и вправду золотишко взяться мыть по весне. Здесь денег ни хера совсем нет, за все платят сущие копейки. Я уже думал пастухом в Еремеевку на следующее лето подаваться. Но если нарисуется другой вариант, то это не раньше, надеюсь, осени следующего года. Летом всё же ещё буду писать. 
Автор: Прошлый раз не договорили. 
Затворник: Ты меня про войну, что ли, спросить хочешь? Ну что, если хочешь про войну, можешь спросить про войну.
Автор: Что спросить?
Затворник: Что хочешь. Ты и сам знаешь ответы.
Автор: Не буду спрашивать про то, на что знаю ответы. Хотел, теперь не буду. Тогда вот тебе стишок. Я начал писать стишки, поял? Зацени.
Утомленные перья 
Тихо плакали в ложе
И совсем уже редко 
Они гнали пургу.
А когда-то ведь было, 
Они были моложе
Уходили в запои, 
И в туман и в тайгу.

Утомленные перья 
Окончательно скисли
И все реже и реже 
Что-то там про войну.
А все больше про нормы, 
И какие-то смыслы,
И все больше про веру 
У иллюзий в плену.

Утомленные перья 
Окончательно сдохнут.
Ржа и плесень покроют 
Спины их и бока.
А на сцену поспешно 
Не успели и охнуть,
Вышли новые песни, 
Те уже на века.

Утомленные перья 
Так и будут упорно
На погосте заросшем 
Дальше гнуть о своем:
Об утраченных смыслах 
О потерянных нормах…
Спи спокойно, товарищ! 
Мы за вас не споем.

Затворник: Заценил. Не в мой огород камушек?
Автор: Скорее в свой.
Затворник: И что тебя так утомило? Сам же говоришь, что у тебя там спокойно. Тепло и сыро.
Автор: Помнишь, я на слабо написал свой первый стиш. Типа, я тоже могу. Вот этот.
Бой затих. И, пожалуй, пора. 
Вон и солнце скатилось за рельсы.
В нас приспела нужда, доктора.
Парацельсы.

Пара фраз, пара догм, пара Лель.
Блажь и трепет в потрепанных лицах.
С белым флагом ползем — не убей,
Не убий… и кончай материться.

Нам бы мир от закона спасти,
От запора спасти и от страха.
Нам свихнуться дадут по пути,
И пропить все долги и рубахи.

Нас все меньше, нас просто ничто,
И все больше дренажных расщелин.
И в финале, похоже, лишь тот 
Доползет, кто в себе не уверен.

Тот, последний, попробуя встать,
Но подняться с колен не осмелясь,
Все получит: почет и кровать,
Пару фраз. Пару догм. Пару в челюсть.

Бой затих. Нам, пожалуй, пора.
Мир завис, и опять на измене.
Парацельсы. Опять не понять,
И опять, как всегда, не измерить.

Я чего вспомнил-то? Это ведь когда еще было написано? И что, скажешь — не актуально? 
Затворник: Пока еще нет. Еще нужда не приспела. Еще мы между. Но что стихи начал писать, то молодец. А я завтра в город. Отправлю Алексу его миноискатель.

Сцена двенадцатая
На экране: «30 сентября 1461 года. Тюрьма в замке епископа Тибо д`Оссиньи Мён-сюр-Луар» Наверху появляется Жиль. Спускает на веревке корзинку с едой для Франсуа
Франсуа: Жиль, это ты? Какие новости, господин дипломированный палач? Виселица или помилование? Я бы предпочел второе, но давно готов и к первому.
Жиль: Никаких.  Сдается мне, про тебя просто забыли. Прошел почти месяц, твои бумаги давно на рассмотрении судьи, а он все медлит. Говорят, его что-то смущает. Что его может смущать в таком простом деле? 
Франсуа: Может то, что прошение о помиловании написано в стихах? Или это здесь в порядке вещей?
Жиль: Как сказать… Когда речь идет о жизни и смерти, все сгодится.
Франсуа: Так-таки никаких новостей? Ни единой? Никто не умер, не родился? Ничья жена не изменила мужу?
Жиль: Есть одна новость. Хорошая или плохая — судить не берусь. Знаешь ли ты, что новоприобретенный монарх наш, дофин Людовик, коронованный в Реймсе, проследует в свою резиденцию в Тур? 
Франсуа: Отличная новость. Да только мне-то что с того?
Жиль:  Не думал, что ты так недальновиден. 
Франсуа: Я недальновиден? Дружище, я бы на месте короля сделал крюк в сто лье, лишь бы не видеть местного епископа! Тибо д`Оссиньи… Я помяну его в своем завещании (с иронией и грозно) Пусть бог будет так же милостив к епископу, как он был милостив к бедному Вийону! 
Жиль: Что ж, это справедливо. Помяни епископа в своем завещании и своих молитвах. И не забудь короля Людовика Хитрого. 
Франсуа: Ну да, это его прозвище. Французы всегда были бойки на язычок. Принц еще сидел в Брюсселе в ожидании смерти папаши, а ему уже прилепили прозвище —Людовик-Паук. 
Жиль (заинтересованно): Так ты хочешь увидеть, что станет с Францией через пять-шесть лет, когда этот паук высосет из нее все соки, как из мухи?  
Франсуа: Хочу ли? Думаешь, палач, меня волнует Франция? Меня волнуют эти пять-шесть лет, я хочу их прожить! Да я даже помогу потрошить ее города сильней, чем это было при англичанах! Только пусть король проедет через замок!  Я назову его Людовик Благословенный, Людовик Великий, Людовик-Вселенная! Я хочу жить, палач! Я жить хочу!
Жиль (невозмутимо):  Не знаю, что будет с тобой через пять лет, Вийон… Зато я точно знаю — тебе опять повезло, малыш. Увы, из нашей тюрьмы ты очень скоро выйдешь. Новый король сегодня выехал из Парижа. И двигаться из Орлеана он будет по правому берегу Луары. Он не сможет миновать Мён-сюр-Луар. И тогда случится великое чудо. Чудо всеобщей амнистии. Вас выпустят из клеток  — убийц, воров, насильников, сводников, мошенников и бродяг. Вы возопите хвалу своему новому королю, надеретесь в его честь до беспамятства, а назавтра вас снова начнут собирать в камеры. Потому что вы же ничего не умеете, только пить вино, грабить, убивать, шляться без дела, да еще возносить хвалу своему монарху. Знаешь, что я скажу тебе перед выходом на свободу? Я скажу тебе: «До встречи, мэтр Франсуа Вийон! До скорой встречи, висельник».
Франсуа (не обращая внимания на пафос собеседника, переваривая  полученную информацию): Ну вот, ты и принес мне благую весть, голубь! Ты мудр, Цербер! Даже немного жаль будет с тобой расставаться. Но в камеру под твою опеку я уже не вернусь. Никогда не вернусь.
Жиль: Молись, Франсуа! Молись, чтобы все было так, как ты сказал. Не ты ли поминал имя господа всуе, когда хвалился, что всевышний избрал тебя? Не ты ли живешь от амнистии до амнистии? Трижды ты избегаешь смерти, Франсуа. Молись, Вийон, бог избрал тебя, но и у бога может не хватить терпения вечно спасать твою шею. 
Франсуа: Молиться? Мне ничего другого не остается. Боже Всемогущий и милосердный! Ты один ведаешь сокровенные тайны сердец; Ты знаешь, кто праведен, кто беспутен. Ты прощаешь грешников и усмиряешь гордых. Услышь молитву мою о всех заключенных этого дома смирения и ради терпения их и надежды облегчи их страдания, чтобы они скорее могли невредимыми вернуться на свободу для праведной и добродетельной жизни. Чтобы исполнились желания твои, которыми ты наделил сынов своих. Через Христа, Господа нашего. In nomine Patris, et Filii et Spiritus Sancti. Amen. Пресвятая Дева Мария, открой мне цели твои, во имя чего ты спасаешь меня? Наставь беспутного сына твоего, обрати в правду свою, защити от ненужных искушений и разреши главную загадку жизни его. Через Пресвятую Деву Марию и Господа нашего, Иисуса Христа. In nomine Patris, et Filii et Spiritus Sancti. Amen. 
Жиль: Молись, висельник, молись. Я бы на твоем месте делал это значительно более истово! Не похоже, что в твоей жизни был более подходящий повод для разговора с Господом!

Сцена тринадцатая
(авансцена)
Автор: В Дёмином дворе на Фунта бросился здоровый кобель. Дёма, матерясь, пинками загнал кобеля в будку, потом сунул туда ногу и пошуровал ещё там.
— Падла, — сказал он, отрясая колени. — Или я тебе уже не авторитет!
На крыльцо выбежала Дёмина жена.
— Ты что собаку уродуешь! — сказала, подбоченясь. — Своих алкашей хватает, ещё чужих в дом тащишь!
— Я сейчас и тебя изуродую, — убедительно пообещал Дёма.
Жена плюнула в его сторону и хлопнула дверью.
— Сука! — сказал ей в спину Дёма и повёл Фунта в избу.
В собственной избе Дёма вёл себя столь же решительно, как и в Фунтовой. По полу ходил так громко, словно бы демонстрировал кому-то беспрекословные свои права. Беспрерывно что-то доставал — то стаканы, то мочёный арбуз. А раз даже прокричал в сторону затворенной двери:
— Я тебя, сука, силком не тащил! И неча тута мне винтовкой махать! Сопатку-то наторкаю!
(усмехается)
Кто кому еще наторкает… Аника-воин. 
Привет! 
Затворник: Привет! Я дома. Из села не вылез, грязь после дождей непролазная. Алекс что-то пропал. Жаловался, что ему херово и что-то пропал.  
Автор: Ты дома, а я в Москве. Пришлось срочно собираться и через систему тайных троп выбираться. Опять, что ли, стихи? Жуть какая… В общем, уже две недели как. Обстоятельства непреодолимой силы, мать их так. Ну, с Ленькой и Алексом связался сразу между делом. Итак, про Алекса. У него очередной вывих интересов… Рассказываю. Решили мы все трое — Ленька и мы двое — зарегиться и осчастливить своим присутствием всероссийский форум спонсоров, который в Царицыно проходил в тутошный понедельник. Может ты не в курсе, но в Москве в связи с нынешними обстоятельствами много кипеша, много новых скрепных завлекух, чтобы народ-страстотерпец не так увлеченно страстотерпел. Для меня все это новости, я-то думал тут все гораздо менее размеренно и спокойно. В общем и целом повестка вроде как по нашему ведомству: официальный сходняк под маркой возрождения меценатства. А то всякие там из-за бугра говорят, что у нас теперь ни театра, ни кино, ни спорта… А вот вам, получите. Посидим, потрындим, да и денег дадим. Короче, Алекс загорелся кофе на халяву испить. У них же там много вменяемых людей будет, убеждал, с толстыми кошельками, которым на культуру денег не жалко. Они же все наши до мозга костей, только им говорить сейчас нельзя чего думают, а так они все за Навального, но только дома под одеялом. И не то чтобы убедил, но у Леньки идея появилась выйти к ним, к толстосумам этим, с речью. Суть такая: в стране идет реальное перераспределение бабла, всех вскорости прижмут и начнут капиталы экспроприировать, всех, кто не мразь конченая. И отдать все равно придется: а как иначе, все для фронта, все для победы! Так может и вправду — на культуру, на благое дело? В общем, он тоже загорелся.
А мне на все это посмотреть захотелось. Да и с Алексом вживую пообщаться. Но подписались мы на это дело зря, конечно. Во-первых, нас не зарегистрировали, но это полбеды. Алекс физически захандрил, совсем слабенький он у нас. В общем, никуда не пошли не поехали, оставили толстосумам их неправедно нажитое…
Затворник: Жутко такое читать и принимать как данность. А мы-то лучше? Я ведь, что Алекса, что тебя, когда думаю о вас по тому или иному поводу, то в памяти моей вы всплываете тогдашними. С вами нынешними, как и с самим собой не то чтобы мириться отказываюсь, а просто пропускаю мимо сознания. Ненавижу старость и любой тлен с нею связанный. И не могу понять самого смысла старости. Ни ментального, ни физического. Уверен, это какой-то программный сбой, досадное недоразумение. Буквально на днях читал в сети сентенции на сей счёт Натальи Бехтеревой, она вслед за отцом занималась проблемами геронтологии. И она говорит примерно то же. Но у неё так — это типа вроде как чисто схематичная программа самоуничтожения индивида, которая закладывается в нас от рождения автоматически как набор дежурных программ, которые мы приобретаем вместе с новым купленным компом, которую можно поменять на уровне подсознания. Другой вопрос — как? А Алекс доигрался со своими проектами. Как бы ты, а тем более он сам ни говорил, что-де это его держит на плаву, ни хера это его не держит. Все эти метания его только разрушают. Все эти дергания, поиски денег, все эти его арт-рок фестивали, музеи современного искусства…  Есть классика, джаз… Они держат. А еще круче на человеческую клетку действует звуки лесного ручья и пение птиц. В сети есть записи. Я скачал. Заряжаю теперь воду. Есть и лабораторное видео, на котором видно, как под эти звуки молекулы воды образуют причудливые узоры в виде снежинок, и устраивают что-то вроде хоровода. А ведь человек на девяносто процентов состоит из воды.
Так что у меня под это дело кстати сегодня банно-прачечный день. Топил баню, стирал, парился. Погода — то что надо. Хлад, морось, слизь. В такую погоду на контрастах такое блаженство войти в баню, а там печь стонет от жара и каменка постреливает. От одного только предвкушения как шарахнешь сейчас на каменку ковш воды, да пройдёшься по натруженным чреслам веником, адреналин капает с конца.
Автор: Ну, должно же быть хоть что-то приятное в твоем отшельничестве. Твои банно-прачечные экзерсисы напоминают мне воспоминания о Советском Союзе: все плохо, а зато метро по пять копеек и эскимо по одиннадцать… И мир во всем мире. Но вообще-то у тебя немного неправильно выстроено насчёт старости. Она не сбой, она — сбор, всего того, что делает нас нормальными людьми. И как бы даёт понять — тормозни, посмотри на мир, ибо уже физически не в состоянии спешить как раньше, оцени этот мир и себя в нём. Как тебе оценка? И с лёгким паром! Давно не был в бане, ой как давно. У тебя едва ли не в последний раз, но когда это было… О-хо-хонюшки…

Сцена четырнадцатая
На экране: «Париж. Трактир «Сосновая шишка». 3 июня 1455 года».  Сцена пуста
Франсуа (за сценой): Марго, сегодня твое вино отдает уже не уксусом, а парижской канализацией! Дай мне Шабли! И принеси неразбавленное, я хочу упасть в объятия Бахуса!
Марго (за сценой): Мальчишка,  тебе вообще лучше пить воду! 
Входит Франсуа
Франсуа: Неси Шабли, говорю тебе! Я сегодня заработал! Ты думаешь, я сошел с ума? Ничуть, твой мальчуган сегодня продал свое вдохновение и получил двадцать бланков! Немного, но это начало! Теперь дела пойдут!
(входит Филипп в сутане, садится за соседний стол)
Филипп: Мсье, скажите, как кормят в этом заведении?
Франсуа: Вполне сносно, святой отец, особенно если в вашем кармане найдется лишний су, который вам не жалко будет спустить на харчи!
Филипп: Вы здесь частый гость? Тогда подскажите, что можно съесть без ущерба для желудка?
Франсуа: Все, что угодно, только не рыбу. Ее ловят неподалеку, прямо в сточной канаве. Впрочем, если вы не очень брезгливы… А каплуна здесь готовят, можно даже сказать, восхитительно. Знаете, как это делается? Нужно очистить каплуна, посолить, облить прованским маслом и жарить на вертеле, при этом поливая отваром петрушки с вином. Чудо как вкусно! А на гарнир, что же вам посоветовать на гарнир? Да, пожалуй, святой отец, вам не понадобится гарнир — каплун такой большой и сочный, гарнир вам будет только мешать. Это называется каплун а-ля Монкорбье, в честь человечка, первый раз приготовившего это вкуснейшее блюдо. В честь меня, месье. Марго, да неси же господину священнику каплуна.
Филипп: Так вас зовут Монкорбье?
Франсуа: Совершенно верно, Франсуа Монкорбье, парижанин, мэтр теории искусств. А вы, святой отец? 
Филипп: Я священник в церкви Сен-Жермен-л`Оксеруа. Филипп Сермуаз. Часто ли вы сюда захаживаете, мой друг?
Франсуа:  Да я практически здесь живу, ха-ха! Здесь совсем рядом есть местечко, где я предполагаю устроиться на работу помощником нотариуса. Да и дом мой, где я провожу ночи, тоже неподалеку. Мой приемный отец Гийом де Вийон, вы могли о нем слышать — мужчина набожный и благочестивый, чего не сказать о его приемном сыне. Впрочем, вот и мясо. 
Филипп: Присоединяйтесь, мсье. 
Франсуа: Ну что вы, я вовсе не голоден! Лучше я угощу вас вином, святой отец. Здесь в подвале, пятая бочка от входа справа, увы, она уже наполовину опустела, но, виват, она еще наполовину полна, а в ней прекрасное Шабли урожая 1452-го года. Трехлетнее вино, святой отец, это лучшее, что есть в этом заведении, впрочем, после хозяйки. Марго, неси вина наконец!
Филипп (оценивающе): Да, хозяйка хороша.
Франсуа: Святой отец, вы, я вижу, знаток по части красивых женщин! Согласитесь, разве есть в мире еще местечко, где женщины столь же прекрасны, как в Париже? И не сказать, что парижанки не более доступны, чем луна на небосводе! (выпили)
Филипп (нервно): Франсуа, вы затронули предмет, опасный для разговора!
Франсуа: Что, святой отец, загорелись глазки? Стоит перед взором какая-нибудь невинная простушка? А вино-то воистину чудесно. Давайте-ка выпейте еще. Вот так! После пары кружек меня всегда тянет на подвиги. Хорошая фраза, надо запомнить. А не познакомить ли вас с какой-нибудь молодой вдовой? Могу предложить на выбор несколько очень славных бабенок, если, конечно, вы не предпочитаете святую Женевьеву, великую девственницу, покровительницу Парижа, мысли о которой охлаждают ваш святой пыл, святой отец.
Филипп (лениво): Не богохульствуйте, мой друг!
Франсуа: Да возможно ли? Уверен, вы еще не встречали на своем недолгом пути более набожного человека, чем Франсуа Монкорбье! Быть святее самого папы римского — это про меня!
Филипп: Вернемся к сути нашей беседы.
Франсуа: Вы о бабах? Да пожалуйста! Вам какую — блондинку, шатенку? Пухленькие — дороже. Знаете, святой отец, если у вас есть пять су, вы сможете у моего знакомого суконщика прикупить замечательный жакет, о котором давно мечтает одна моя знакомая. А коль скоро о такой вещи мечтает одна дама, значит, купив ее для другой, вы совершенно  точно не прогадаете. Так как, продолжать?
Филипп шепчет что-то на ухо Франсуа. Франсуа со значительным видом понимающе кивает.
Франсуа: О, вы хотите взять совершенно неприступную крепость! Увы, мой друг, двери в покои невинности там открывают за очень большие деньги! 
Филипп: Мэтр Франсуа, у меня складывается впечатление, что вы скорее теоретик в интересующем меня вопросе! Скажите-ка серьезно, вы вправду вхожи в дом той особы, которая меня интересует? 
Франсуа: Без сомнения, святой отец! В тот дом вхожи многие, но безуспешно (иронично) Неужели и вы хотите присоединиться к сонму безутешных влюбленных, осаждающих ее порог?
Филипп (восхищенно):  Воистину! Эту женщину знает половина Парижа! Значит, и вы тоже безутешно влюблены в госпожу де Воссель? Ну что ж, это забавно, мой друг. Давайте выпьем за ее здоровье (пьют) 
Франсуа: За здоровье моей Катрин — до дна! 
Филипп (заинтересованно): Моей Катрин? Выходит, вы влюблены в нее не столь уж безуспешно? (пьяно и капризно) Признайтесь, и я размозжу вам голову этим кувшином…
Франсуа (не слышит): Какая женщина! Но… (словно очнулся) Кто больше платит, тот хорош! (замолчал)
Филипп: Продолжайте, сударь. Вы вторично заговорили о деньгах.
Франсуа (трезво и сурово): Святой отец, лучше поговорим о погоде. Лето обещает быть жарким и сухим. Пшеница опять вырастет в цене, а вино лучше пить неразбавленное. Ваш каплун неплох, можно мне кусочек? Ведь вы же уверены, что и я, бедный школяр, поделюсь с вами! (отламывает от  петуха ногу, с аппетитом ест)
Филипп:  Делиться с вами? Едой — пожалуйста. Но ничем иным. Когда придет время, я просто заберу все!
Франсуа: Возможно, у вас хватит денег купить одну из ночей, но дни, мсье, они принадлежат мне!  
Филипп: День? Вы знаете, что делать с женщиной днем? Все эти случайные взгляды, тайные записки, цветы и подарки — суть лишь прелюдия к истинным таинствам любви, которые совершаются ночью! Вы смешны, сударь, если думаете, что они что-то значат сами по себе! 
Франсуа: Значат! Еще как! Маленькие признания… Колкие словечки… Ах, Франсуа… Мой милый Франсуа… Если бы вы знали, Франсуа… Ну куда вы пропали, Франсуа? С вами так весело, мой милый!
Филипп:  О, так вы поэт?
Франсуа: Как и все в Париже! Говорят, что даже среди священников есть те, кто предпочитает прославлять розу, а не божью благодать! А вот вы, похоже, не из наших…
Филипп:  Все эти ваши песенки интересны только вам самим, господа стихоплеты! От них пользы не больше, чем от рыбы из сточной канавы! 
Франсуа: Ну вот, видимо, вы ищете драки? А ведь я не расположен был ссориться с вами даже за сто экю! (отстраненно размышляет) Чем же я вас обидел, святой отец? Не тем ли, что не отмахнулся от вас, как от досаждающей своим жужжанием мухи? Чем вызвал ваш гнев? Не своими ли учтивостью и вниманием? А возможно вы все-таки увидели во мне соперника? Господин клирик, да посмотрите на меня внимательно! (иронично) Разве я, маленький бедный школяр, опасен вашей святой милости? 
Филипп (пока спокойно): Доедайте-ка птицу, да идите себе на все четыре стороны, сударь. Пока я действительно не рассердился.
Франсуа (встал): Нет, я совсем не понимаю истинной подоплеки вашего гнева, господин клирик! Вначале вы предложили мне познакомить вас с девушкой, к которой я питаю далеко не братские чувства. Да легко! Затем вы захотели услышать, какие у вас перспективы. Извольте, я вам скажу и это. Вас отправят в анус. Хотите, я вам переведу с латыни? А если вам не привыкать, то туда вам и дорога! А теперь мне пора.  И храни вас всевышний, мой несдержанный друг! 
Филипп от этих слов аж затрясся, но какой-то ступор овладел священником, он хотел и не мог подняться с места.  А Франсуа после произведенного впечатления просто растворился в воздухе

Сцена пятнадцатая
(Авансцена)
Затворник: И прислушался, готовый при ответных звуках из-за двери ринуться туда. Но за дверью зло промолчали. Дёма обмяк и разлил по стаканам водку.
— Это мы мой мотоцикл обмываем, — пояснил он. — Он сейчас у тестя в гараже. Двухцилиндровый. — Дёма поддел вилкой арбузную мякоть. — Горшки, что у моей бабы титьки.  В гору прёт — я те дам!
Фунту был безразличен Дёмин мотоцикл. Он тоже выпил и закусил арбузом. А закусив, покосился на дверь. Ему хотелось быстрее уйти отсюда, но Дёма разлил по второй, и Фунт, внезапно опьянев, выставил на стол локти.
— Сын во флоте, — сказал Дёма. Хотя Фунт и не спрашивал, где его сын. — Недавно карточку прислал. Вот тут, — Дёма дотронулся до собственной груди, — какая-то медаль. Не разглядеть. Может быть, задержали кого-нибудь? Сейчас по нашим морям кто только не шныряет. Самураи нашу рыбу ловят. У самих-то — кругом океаны.
— Чужая вкуснее, — равнодушно сказал Фунт.
— То-то и оно.
Дёма опять выпил задрав к потолку кадык. Выпил и Фунт. И не успел ещё закусить, как Дёма снова налил, себе и ему. Словно спешил напиться.
На стене в часах захрипела кукушка. Дёма метнул в неё арбузной коркой, привычно попал, и сказал, как бы пожаловался:
— До сих пор никак не сдохнет.
(отложил книгу в сторону)
Да уж, это точно. У вечности в плену…
Автор: Привет! По-моему, прошлый раз мы не договорили… Меня зацепило сильно, я думал потом долго. 
Затворник: О чем?
Автор: О времени.
Затворник: Нету никакого времени. Ну, скажем так — текучести оного. Ибо — это-то и есть тлен. Я тоже думал насчёт старости — это не неправильность выстроенности, это осмысленная осознанная позиция. Ибо как корабль назовёшь, так он и поплывёт. Мы сами загоняем себя в нами же выстроенные форматы. И благо бы выстроенные. А то ведь просто  — берём бездумно то, что нам привесили с рождения в нагрузку и довольствуемся. По шаблону зачаты, по шаблону рождены, по шаблонам живём. Как там у Алекса: «Как и все я по лекалу скроен, значит и в степи двойник мой в паре есть…» Понимаешь о чём я? Чтобы быть индивидуальностью, состояться, надо быть индивидуальностью во всём. Ломать форматы, в которые нас упаковали от рождения. Только тогда ты обретёшь свободу, станешь на крыло  — всё будет получаться без усилия с твоей стороны, ты приобщишься Высшей Гармонии. А вот то, что ты пишешь — это как раз для того, чтобы в стойле стоять и не брыкаться. Идти стройными рядами в очередное Царство очередного чего-то там. Про это и вожди и попики в один голос наблеивают. Но они и сами ведомые. На ту же скотобойню. Как козлы-провокаторы на мясокомбинате. Когда приедешь, я тебе подробно свою теорию за парой рюмашек поведаю. И, кстати, баню протоплю, и веник новый замочу.
Автор: Знаешь ведь, что я о другом. Времена не выбирают, в них живут и умирают. Вот мы все четверо, если каждого в отдельности взять, уже не по разу умирали в реале. Смотрели сверху на всю эту гнусь сверху. Каждый по своему. Ты, помнится, даже специально себя однажды вогнал в состояние клинической смерти, молодняк бы сказал — по приколу.  Ленька не специально, но тоже пять минут торчал в этом состоянии. Алекс вообще между жизнью и смертью болтается постоянно уже который год. Нам ведь это все теперь не страшно — тлен этот. И главное, что мы знаем, что и вправду — тлен. Ничего не будет. Ни посмертной славы, ни памяти, никакого рая или ада. Выкопает отдаленный потомок мой череп, посмотрит в глазницы и вздохнет: бедный Йорик. И все. И то вряд ли. Скорее, пнет черепушку, чтобы не мешала чермет искать. Вот сейчас, когда вся эта вселенская хрень навалилась, я понял, что жить хочу! Сейчас жить, не в сердцах потомков. И не могу, понимаешь? Смотрю на всё это, худо мне, не живется как хочется. Люди вокруг не мои. 
Опять стиш написал, я тебе сейчас кину.

Нам не дано предугадать
Ф. Тютчев

Хотелось бы? Но нет вины.
А в бессистемности причин
Искать задумчивость войны?
Как бесноватых ни лечи…

Нам не дано.
Но друг мой милый,
Какая исподволь судьба
Над дальнею моей могилой
Забыта богом навсегда?

Нам не дано. Слова манерны.
А впрочем, пройдена черта, 
Фигня война, но и в маневрах
Не видно смысла ни черта.
Беззуба «истина проста»,
Бесславны наши командоры.
Мы вновь уселись на заборы
Высматривать вдали Христа.

Затворник: Это нормально. Помнишь, я тебе говорил, что люди по сути делятся на наблюдателей и на тех, за кем наблюдают. Ты, как оказалось, тоже наблюдатель. А остальные шевелятся. Суетятся. 
Автор: Особенно те, которые у кормушки. Каждый день, каждый божий день привлекают очередного врага к ответственности. За слова. И дают. Кому два миллиона штрафа, кому восемь, десять, пятнадцать лет. Скоро расстреливать начнут. За слова. Причем за те, которые сказаны были давно, еще до войны. Я от такого шевеления в ступор вхожу. Тошно мне. Сами, представляешь! Никто их не заставляет. 
Затворник: А кроме стихов что-нибудь сейчас пишешь?
Автор: Нет.
Затворник: Совсем?
Автор: Совсем. Никого не трогаю, починяю примус. 

Сцена шестнадцатая
На экране: «Париж, площадь у церкви Сен-Бенуа. 5-ое июня 1455 года, вечер» Франсуа вышел подышать прохладой. Вместе с ним Изабелла
Изабелла (немного кокетливо):  Вот и вечер, как быстро закончился день. Здесь так интересно, жалко, что мне завтра уезжать.
Франсуа: Считай…  (удары колокола) Девять! Да, хороший получился праздник.
Изабелла: Как все было чудесно! Ты, Франсуа, хоть и ученый, а совсем не зануда. Как ловко ты уговорил этого портного купить сразу всю нашу ткань! 
Франсуа: Ерунда! По-моему, Жан тоже не прогадал!
Изабелла: Приезжай к нам в Бур-ла-Рен. Матушка возьмет тебя в лавочники, у тебя талант.
Франсуа: Теперь я подневольный человек — помощник стряпчего. Хотя, кто знает… Рен — красивый город?
Изабелла:  Провинция. Зато тихо, спокойно. Торговли почти нет. Молодых мужчин не осталось…
Франсуа: После войны всем несладко. 
Изабелла: Это недалеко. Маленькая церковь, аббатство с матушкой настоятельницей. Приезжай…
Франсуа: Тихо, спокойно… Да ну, это не по мне.
Изабелла: Не отказывайся сразу, Франсуа. Разве мы можем знать наперед, что будет завтра?
Франсуа: Завтра? Я точно знаю — завтра так же ненадежно, как перемирие. Если не война, то точно  — бедная старость… В Париже она имеет привкус обреченности. Сколь страшна бедная старость знает только нищая молодость.
Изабелла: Франсуа, ты прожил совсем мало лет, а рассуждаешь как взрослый.
Франсуа (весело): Мне  — двадцать четыре, и я еще ребенок! И хотел бы им оставаться, да не выйдет! Отец гонит меня на службу, матушка вторит ему. Как быть бедному Франсуа?
Изабелла: А вот мне семнадцать, я уже взрослая и мне пора замуж.
Франсуа: Ах, проказница, вот почему ты так настойчиво зовешь меня в свой тихий рай!
Изабелла: Я — порядочная девушка. 
Франсуа: Конечно, моя маленькая Изабелла! И я полюбил тебя. Но, как брат сестру (приобнял  Изабеллу. Изабелла замерла в объятиях Вийона. На сцену влетает Филипп)
Филипп: Клянусь Господом Богом! Мэтр Франсуа, я вас нашел! Сейчас вам не поздоровится!
Франсуа (невинно): Милостивый государь, на что вы сердитесь? Разве я перед вами чем-нибудь провинился? Чего вы от меня хотите? Я не сделал вам ничего дурного…
Все последующее действие проходит словно в рапиде. Филипп подскочил к поднявшемуся Франсуа и попытался его толкнуть. Тот увернулся. Со второй попытки Сермуазу удалось повалить Вийона. Сермуаз зол и страшен, он не видит никого вокруг. Напуганная Изабелла убегает. Сермуаз решителен. Вийон вскочил, но Филипп толкнул его еще раз и усадил на место. Толкнул еще раз, уже значительно решительней 
Франсуа: Сударь, что с вами?
Филипп: И вы еще осмеливаетесь спрашивать?
Филипп достает кинжал бьет им Вийона в лицо. Брызжет кровь. Еще раз. Достал, ударил, кровь, больно. Франсуа побежал. Остановился. Достал кинжал, развернулся, отмахнулся. Попал — не попал, не важно. Сермуаз не чувствует боли. Бьет Вийона еще раз, снова попал в лицо. Перехватил свой ножик поудобнее. В этот момент Вийон из всех сил толкает Филиппа и валит его с ног.  Отбегает. Филипп поднимается. Франсуа видит камень. Наклонился, поднял. Бросил. Сермуаз упал. Франсуа убегает.
Филипп: Словно свинью… Добил… Ничего не вижу. 
Какие-то люди вышли из-за кулис, подняли Сермуаза, спросили: «Что случилось, святой отец?»
Филипп (тихо): Где он? Где Монкорбье?
Ему ответили:  «Убежал».
Филипп (так же тихо): Трус! Жалкий ублюдок… 
Его спросили: «Кто виноват? Кто виноват?»
Филипп: Кто виноват? Смешной вопрос. Я. Я развязал эту драку. Я виноват, Господи!

Действие второе

Сцена первая
На экране: «Городок Бур-ла-Рен недалеко от Парижа. Двор женского монастыря  Пор-Руаяль. Август 1455 года». Под мышкой у Франсуа  кусок ткани. Изабелла в платье.
Изабелла: До чего же жарко! Такого лета не помнит даже месье Жан, отставной сержант, живущий у нас по соседству. А ему уже целых тридцать лет! Франсуа, так ты раздумал на мне жениться? Может, это и хорошо. Про тебя говорят, что ты не очень добродетелен. 
Франсуа: Как сказать… Возможно, я просто стал умней? Зачем искать тень под одиноким деревом, если в трех шагах целый лес? 
Изабелла: Ты выражаешься слишком вычурно. Я тебя перестала понимать.
Франсуа: Ты и раньше не очень-то меня понимала. Я скажу проще — зачем ограничиваться одной, если можно попробовать всех? 
Изабелла: Как можно любить всех?
Франсуа: Любить одну — тяжелый грех. Господь для того и создал множество женщин,  чтобы мужчины не уставали выбирать. Когда стоишь в очереди за счастьем, есть маленький шанс его не упустить. В противном случае  непременно прогадаешь.
Изабелла: Вот мы и пришли. А ты все-таки плохой человек, Франсуа! Отец бы сказал — полное дерьмо. Матушка Югетта! Вы где?
Франсуа: Югетта! Ты заказывала сукно? Оно прибыло… Значит, ты намеренно оскорбила меня?
Изабелла: Да нет, я просто определила твое место в очереди. Матушка Югетта! (появляется Югетта дю Амель)
Югетта:  Да, дитя!
Изабелла: Вы заказывали полотно для шитья?
Югетта: Покажи-ка. Весьма неплохо.
Изабелла: В платьях из нашего сукна ходят многие парижские модницы. Для вас отец постарался, сделал даже лучше.
Югетта: Что ж, вырази ему мою благодарность. И скажи, что деньги я передам на днях.
Изабелла: За благодарность — спасибо. Но отец сказал, чтобы деньги я взяла с вас на месте. Ведь вы еще должны за предыдущий заказ? А до этого? Расплачивайтесь, госпожа аббатиса, или я сукно тоже отдам на днях.
Югетта:  Ты, маленькая дрянь! Давай отрез, божий недоносок, а то я нашлю на тебя господню кару и ты окривеешь на оба глаза!
Изабелла: Да не боюсь я ваших угроз. Отец сказал, что Господь не карает по заказу. И еще он сказал, что наша аббатиса не только очень любвеобильная, но еще и жадная, как целый отряд монахов-бенедектинцев.
Югетта: Я не жадная, я — хозяйственная. А ты за богопротивные слова будешь гореть в аду!
Франсуа: Отдашь сукно?
Изабелла: Конечно, нет! 
Франсуа (без тени иронии):  Кажется, у нашей маленькой непослушницы от жары здорово потекли мозги! Девчонка совсем перестала соображать кто перед ней! 
Югетта: Господь велит заботиться нам о неразумных детях его. 
Франсуа: Моя госпожа, твои слова как обычно верны. Я думаю, что эту маленькую дрянь стоит немного остудить. Хотя бы в этой лохани с водой (схватил Изабеллу сзади и, пыхтя, засунул в лохань. Изабелла вырывалась, но Франсуа ловко держал голову девушки под водой, пока та не затихла)  Ну вот, теперь она готова выслушать твою проповедь, моя госпожа (Франсуа вывалил Изабеллу из лохани и прислушался к дыханию девушки) Дышит, чертовка.  Как она мила, согласись, Югетта?
Югетта:  Теперь, когда бог успокоил ее расшатанные нервы, мы должны вылечить ее подвинутый разум. Ты наверняка знаешь, как это делается, мой любезный Франсуа! Я  буду молиться, держа бедное дитя за руки, чтобы в порыве благодарности она не причинила тебе какого-нибудь нечаянного вреда.
Франсуа: Ее одежда насквозь промокла. Разве можно оставлять девочку на ветру в таком виде?
Югетта:  Ее нужно перенести в мою комнату. Но сначала сними с нее это все… Брось здесь. Бедное дитя! Что стоишь? Понесли! Ах, что же с ней сейчас будет…
Франсуа перекинул голую Изабеллу через плечо как куклу и поволок в сторону аббатства. Югетта дю Амель величественно пошла следом

Сцена вторая
(Авансцена)
Автор: Фунт посмотрел на незашторенное окно. Стёкла были черны от сгустившихся за ними сумерек, и там, за окном, ровно шумели на ветру приусадебные деревья. И Фунту снова захотелось уйти, он подумал, что надо бы быстрее допить водку, тогда Дёма пойдёт спать, или хотя бы перестанет его замечать и можно будет незаметно уйти. А Дёма уже пел. Потом навалился грудью на стол и спросил тихо, почти прошептал:
— Матка-то как, колдует?
Фунт растерялся и перестал жевать.
— Да ты брось, — поспешил успокоить Дёма. — Я в эти дела не шибко-то и верю. Хоть вот же, старухи заговаривают болячки. И никто их ведьмами не зовёт. А то — Таранта, Таранта… А что — Таранта?
— А почему Таранта? — спросил Фунт. — Это что, имя?
— А хрен её знает. — Дёма распрямился и стал разминать в пальцах папиросу. — Может имя, может что. Вот она колдует, говорят, и вызывает: Таранта, Таранта… Может это подруга её, оттуда. — Дёма наклонил голову и выразительно скосил глаза вверх, так что и Фунт невольно последил за его взглядом. — Кто-то же ей помогает. Вот прошлый год засуху наколдовала за то, что ей сена не выделили. А на что ей сено, если у неё козы даже нет? — Дёма сунул папиросу в зубы и стал искать по карманам спички, которые держал в руке. — Мать, тебе чего? — сказал он, глядя мимо Фунта.
(замолчал)
Наколдовал бы кто нам чего путного. А то всё то да потому.
(писк смартфона) 
Вижу, ты в сети. Привет. А я с вестью. Все свои дела в Москве доделал, через неделю убываю на родину. Наконец-то. Здесь не могу. 
Затворник: Вспомнил Есенина. А жизнь кипит, вокруг меня снуют и старые и молодые лица. Но некому мне шляпой поклониться, ни в чьих глазах не нахожу приют. Мне знакомо.
Автор: Слушай, тут действительно жизнь кипит. Выбрался в центр, думаю — осмотрюсь. А вокруг красота, словно ничего, вообще ничего не происходит. Все чинно-благородно, туристы на Красной площади, транспорт по расписанию, магазины ломятся от тряпок, никакой тебе зет пропаганды, разве что встретишь на остановке плакат «Наша профессия – родину защищать». И в глазах у людей ничего не отражается. Ни страха, ни ненависти, ни злобы. Все как обычно. Типа так и должно быть. А Валька, мой друг из Днепра, с утра мне написал: сегодня ночью херачили как давно не было. «Мопеды» катались прямо по крышам будто, лупила пэвэошка и даже с калашей хуярили, кругом грохало близко и далеко. Дети старшие два часа в коридоре сидели, один я дремал, чего бегать, прилетит, пора, значит, и так засиделся. Бесцельно, главное. (на секунду замолчал) Как говорится – почувствуйте разницу.
Затворник: А ты чего хотел? Чтобы у вас там «мопеды» катались? 
Автор: Не знаю. Но это страшно. Страшно, что всем всё по барабану. Слушай, ты колдовать умеешь? Ну, как там у Лавкрафта? О, ты, кто лежит мертвым, но вечно видит сны, слушай, слуга Твой взывает к Тебе. Услышь меня, о могучий Ктулху!  
Затворник: Нет, не пробовал. А ты сам случаем не в психушке сейчас? Чего наколдовать собрался? Поди, мир во всем мире?
Автор: Так с кондачка ничего не получится, это слишком глобально. Что-нибудь попроще. Чтобы люди поумнели, например.
Затворник: Мы с тобой этим постоянно занимаемся. Ну и как у нас успехи? 
Автор: Точно… Я тут попробовал прикинуть, как будто я пишу знаешь какой рассказ… Закончилась война, вот совсем недавно, и я зачем-то, по неизвестно какой надобности поехал в Киев. И вот он я — русский человек, который всем сердцем и всеми потрохами был против этой войны — в украинской столице. И по законам жанра, типа герой в предлагаемых обстоятельствах, наша недавняя отечественная история благосклонно вываливает варианты на выбор: Берлин сорок пятого, Кабул восемьдесят пятого, Грозный две тыщи пятого. Типа подставляй себя в любой из вариантов и вперед. И я понял, что ни один не подходит. Вообще ни один. И еще понял: у этой войны не будет победителя.
Затворник: Все твои предлагаемые обстоятельства не стоят и полушки в базарный день. Война не спорт. Победитель на каком-то из этапов обязательно становится завоевателем, а проигравший завоеванным. И те и другие не знают вины или жалости. Тебя в предлагаемых обстоятельствах непременно пристрелит какой-нибудь мальчишка. И совсем необязательно, чтобы у него в недавнем прошлом была какая-нибудь своя плохая история, допустим убило бомбой родителей. Он по определению не будет разбираться, для него хороший русский — мертвый русский. И долго еще будет так. Теперь это почти навсегда. Послушай меня, не надо тебе на Украину. Сиди в своем Казахстане. Что случилось, то случилось. Если звезды зажигают, значит это кому-нибудь нужно.
Автор: Ты это серьезно? Вот это всё — Буча, Мариуполь — нужно?
Затворник: Нужно. Именно так — страшно и жестоко. Миру давно надо было надавать хороших оплеух. Всем без исключения. Ты вот ждал на заборе Христа? Чего же ты испугался, когда он пришел?
Автор: Это у нас типа Христос пришел? Это гарант, что ли?  
Затворник: Нет, Путин не Христос, упаси бог. Христос же не ястреб, он голубь.  Маленькая нахохлившаяся никчемушная птичка. Возможно, он и сам не знает. Возможно, даже бог этого пока не знает. Какие-нибудь пацан или девчонка из тех, кого упекли у нас за решетку. Которые неизвестно почему затупили и вышли против кучи омоновцев с плакатом «Нет войне».   
Автор: И чего теперь дальше? Содом и Гоморра?
Затворник: У меня совсем другие планы на дальше. Бог больше не будет экспериментировать с человечеством. Он уже это делал, и всегда выходила ерунда какая-то. Христос придет или уже пришел скорректировать вводные. И он это сделает, в пользу любви, а может здравого смысла… И снова ничего не получится. И дальше опять пойдет по накатанному. Потом он придет еще раз, и еще раз… Вот что будет.
Автор: Нет, а на это уже я не согласен. И было, и будет, и ничего нового под солнцем? Ну нафиг! Должно меняться, извини за тупую веру. Просто вот — должно и всё!
Затворник: Как скажешь. У каждого свой Христос. Мой давно уже ничего не может.
Автор: Это выходит: все, что ни делается, все к лучшему? Дурацкий императив.
Затворник: Это вообще не императив. Не передергивай. Я войну не оправдываю никак. Слушай, ну хочешь ты ехать в Украину – ехай. Хочешь писать рассказ – пиши. Ты уже взрослый мальчик.
Автор: Я взрослый. Ты прав. Я разберусь.  
Затворник: Вот и не начинай сам. 

Сцена третья
На экране: «Городок Бур-ла-Рен. Декабрь 1455 года  Двор женского монастыря  Пор-Руаяль»
Франсуа: Наконец-то! Да, да, да!!!
Югетта: Что, милый?
Франсуа: Свободен! Вот, читай! Наконец-то! Ну, теперь-то, когда я вернусь!
Югетта: Значит, помилован?
Франсуа: Миллион раз да! Да хранит господь нашего короля! 
Югетта:  Значит, тебе нужно готовиться к отъезду?
Франсуа: Немедленно еду! Что мне собирать здесь?
Югетта: А меня, Франсуа, ты забыл?
Франсуа:  Я вспомню о тебе в своем завещании.
Югетта: И все?
Франсуа (тихо):  Твое имя останется в веках. Тебе мало?
Югетта (грустно): Конечно, мало. Мне надо немножко больше. Мне нужен ты, маленький Франсуа. Твои нежные губы, смешные словечки, твои глупости. 
Франсуа: Вспомни о том, что ты принадлежишь не мне, а Господу. И забудь меня. Забудь сразу, как только я покину этот город.
Югетта: Ну что ты, как я могу? Наоборот, я постараюсь запомнить все. Я запомню, как твои пальцы искали петельки корсета в темноте, как ты грубо ругался, когда случайно натыкался на узелок. Я никому не расскажу, хотя важнее этого в моей жизни уже ничего не будет. Я никому не расскажу, что лучшего любовника у меня не было и уже не будет никогда. Я буду помнить это, даже когда сам епископ начнет расстегивать в темноте корсет на моей спине. 
Франсуа: Я никогда не говорил тебе, что эти шесть месяцев я назову лучшими в своей жизни?
Югетта: Никогда.
Франсуа: Можешь пережить меня на пару веков, и ты обязательно об этом узнаешь.
Югетта: А еще о чем?
Франсуа: Что ты сможешь гордиться мной! И знаешь, как французы будут называть твоего маленького Франсуа?
Югетта:  Великий сорванец?
Франсуа: Непременно! А еще?
Югетта: Гениальный проказник?
Франсуа: Обязательно! И все же?
Югетта:  Неужели вечный школяр?
Франсуа: Не хотелось бы… Разве бывает что-нибудь вечное? Ну же… Самое точное слово, назови его. Итак  — П.
Югетта: Плут?
Франсуа: Да, такое же короткое и хлесткое. 
Югетта: Не знаю.
Франсуа:  Поэт.
Югетта: Фи!
Франсуа: Самый лучший поэт!
Югетта: Да хоть какой! Фи! Мой сорванец, мой плут, мой проказник и вдруг какие-то песенки? Ты меня разочаровал. Ты хочешь сказать, что ты, Франсуа де Лож, самый умный, самый смелый, самый сильный, не станешь профессором философии?
Франсуа: Никогда!
Югетта: Парижским прево?
Франсуа: Вот еще!
Югетта: Епископом?
Франсуа: Я?
Югетта: И ты станешь писать про цветочки и козочек на лугу? Ха-ха-ха! Ну, тогда ты, маленький вечный школяр, не удивишься ли ты, если не через пару столетий, а всего лишь через пару лет меня назовут аббатисой-распутницей?
Франсуа: Я умру от счастья! 
Югетта: Ныряющей в мужские постели так же буднично, как в миску со спаржей?
Франсуа: Лучше этого ничего не может быть!
Югетта: А когда наши благословенные жаркие ночи назовут буднично — любовными утехами?
Франсуа: Я скажу  — правда. Всё — правда. Слова — это лучшее, что есть у людей. Да, красивые слова не всегда стоят своей оболочки. Но зато во фразе про любовные утехи заключен целый мир. Ведь мы-то знаем, как правильно расшифровать каждую букву. И если окажется невозможно обойтись без бранных слов, то значит так тому и быть. Пусть все было и все окажется правдой  — и про козочек, и про распутницу… И про то, что твой Вийон вряд ли станет профессором, а, увы, так и будет прозываться мэтр Вийон. Не школяр и не профессор, не два, не полтора. 
Югетта:  Тогда иди, неудачник.
Франсуа:  Прощай, любезная моя Югетта.
Югетта:  Прощай, мой маленький Франсуа.

Сцена четвертая
(Авансцена)
Автор: Фунт оглянулся. Позади него стояла старуха. В одной руке она держала деревянную иконку, в другой — бутылку с бесцветной какой-то жидкостью.
— У-у, выблядок ведьмячий! — прошипела старуха на одном дыхании и плеснула в Фунта из бутылки.
— Мать! — властно прикрикнул Дёма и хлопнул по столу. — Уйди!
Но старуха не послушалась сына. Положив иконку на стол, она быстро перекрестила Фунта и сунула бутылку к самому его лицу. Фунт подскочил, жидкость залила ему глаза. Он подумал, что это кислота, и выбил бутылку из старухиных рук. Тогда старуха цепко ухватила его за волосы и повисла на них всей своей тяжестью.
— Корчит! Корчит! — взвизгнув, закричала она. — Корёжит-то, свята водица!
Пригибаясь от тяжести, Фунт мотнул старуху в сторону и сразу же почувствовал, как с хрустом полезли из него волосы. Лицо перекосило от судорожной боли, из глаз брызнули слёзы. Фунт упал на колени и схватил старуху за запястья.
Где-то рядом толокся Дёма. Потом вдруг отступил на шаг и захохотал.
— Это она тебя за ведьмака, за ведьмака приняла! — кричал он, будто деля с Фунтом радость. — Мать, темнота, ты же убьёшь его!
(Почему-то неожиданно задумался)
А действительно, чего ей надо? Сколько, кстати, матери? Ах да, вспомнил, семьдесят… Это возраст? Это получается, что и я совсем уже старик? И мне тоже уже пора… Это он когда о тлене, то, выходит дело, обо мне, что ли? 
Затворник: Привет! 
Автор: Привет! Я, слава богу, дома. Добирался почти сутки. На самолете летел, трясся. Они сейчас регулярно задерживаются по техническим причинам. Правда, не все падают, это пока радует. Потом осматривался. Здесь совсем другая атмосфера. Ну, что я тебе рассказываю… Приезжай в гости. У меня двушка, диван свободный, закрывай свою халупу и на недельку ко мне. Давай, а?
Затворник: Что надумал? Что будешь делать?
Автор: То же, что и всегда. Ничего не буду делать. Просто буду жить. 
Затворник: Ты же хотел что-то делать. 
Автор: Не хочу ничего, хочу просто жить. Засыпать, просыпаться, ни о чем не думать. Здесь боятся, что Казахстан будет следующим. А я не боюсь. Не Казахстан.
Затворник: Занятие для себя уже нашел? 
Автор: Пока нет. Думаю. 

Сцена пятая
На экране «Париж. Таверна «Мул». Рождество 1456 года»  Ги Табари и Франсуа  делают заказ
Ги Табари:  Дай-ка еще хлеба, хозяин. И вина. Любого, подешевле. Есть молодое этого года? Кувшин. Нас двое с моим другом и мы голодны, как тараканы.
Франсуа: А у тебя ветчина с собой? И сыр? Неплохо. Холодно. Пойдем поближе к огню. Кажется, вон того я знаю. Мэтр Колен?
Колен: Вийон? Де Монкорбье?
Франсуа: Теперь только Вийон, после знакомых вам событий.
Колен:  Давненько вас не было в Париже, мэтр Франсуа. Получили помилование?
Франсуа: По всем статьям. Чист перед законом, голоден, в карманах ни беляшки… 
Колен: Жаль.
Пти-Жан:  Присаживайтесь, господа клирики, грейтесь.
Ги Табари: У нас остатки ветчины и сыр. Если бы в кошельке позвякивали монетки, то жизнь была бы вообще хороша.
(все дружно посмеялись)
Франсуа: Мой друг Табари. Так же беден, как и я, но не теряет присутствия духа. Чего обо мне, увы, не скажешь.
Колен (подбрасывая в руке кости): Интересно, здесь есть какой-нибудь веселый гуляка из провинции? (оглядывается) Нет, эта парочка за соседним столом мне не подходит. Прирежут за пару денье и глазом не моргнут.
Франсуа: Прирезать можем и мы, да что толку. Они, похоже, не богаче нас.
Ги Табари: Ну да ладно, просто поедим вволю, погреемся у огонька, да отправимся спать.
Франсуа:  В холодную конуру? А когда в карманах монета, можно рассчитывать на теплую постель, на любезную мамочку и пышную девочку на выбор.
Пти-Жан: Мне нравятся пышные. Не люблю парижанок — злые на язык и худы без меры. Фламандки лучше и не такие дорогие. И не задают лишних вопросов.
Колен: Да и не все парижанки инспектируют твой карман. Некоторые знают, что лучше не совать свой носик в мои дела.
Франсуа: Я смотрю — здесь собрались отчаянные сорванцы. Так, может, плюнем на условности и обсудим одно дельце? Оно касается некоторого количества рыжья, которое давно лежит без дела в двух шагах от этого места. Я слышал, Пти-Жан, ты хороший специалист по отгадыванию чужих секретов.
Пти-Жан:  Сказать по совести, неплохой. Бывало, приходилось находить ответы на три-четыре шарады за раз.
Франсуа: А больше?
Пти-Жан: Если никто не станет мешать (рассмеялся) думать.
Франсуа: Охраны не будет. Сторож спит после вечерней молитвы, как счастливый папаша, только что спихнувший замуж свою последнюю дочку.
Ги Табари: А много, э-э, рыжья?
Франсуа: Для человека, давно не державшего в руках и су — много.
Колен:  Одна проблема, мэтр Франсуа. Мой вес.
Франсуа: Во дворе есть лестница. По-моему, крепкая. Если полезем по одному, выдержит. Ну?
Колен: На дело, жохи!
Ночь без балдохи  — вот лучшая для нас пора.
Ги Табари: Кирнем немножко перед дорожкой
И за душник возьмем бобра.
И пусть до самого утра
Тубанит он и бздит в мандраже,
Не смея даже провякать: «Стража!»
Пти-Жан: Но все-таки не выйдет весь.
Чтоб нам за лоха не подсесть.
Решив с чертями тряхнуть костями
Стригите быдло втихаря. 
Колен: Марухам в грабки справляйте бабки,
Не ботайте по фене зря.
И зырьте — нет ли где шныря.
Ги Табари: А засветились — двинь тюленя без сожаленья
В мурло иль жменю.
И когти рви что прыти есть.
Чтоб нам за лоха не подсесть.
Франсуа: А может лучше, на всякий случай, с блатной житухой завязать?
Ведь наша доля — не видеть воли и из мешка не вылезать.
Или на гопе замерзать.
Но нынче, если подфартило, глуши терпилу,
Но лишь вполсилы и лишь пока не гавкнут: «Шесть!»
Чтоб нам за лоха не подсесть.
В пузырь не лезьте, все ладом взвесьте.
В наезд по лезвию идите, не наследите.
И псам не дайте вас заместь.
Чтоб нам за лоха не подсесть.

Сцена шестая
(Авансцена)
Затворник: В ту ночь Фунт так и не уснул. Вернувшись домой, он долго, не зажигая света, сидел в кути. На дворе, в кромешной темноте, путался в бурьяне ветер, тяжелели на небе невидимые тучи, несколько капель, как из горсти, разом ударили по стеклу. Всю ночь за перегородкой дышала мать. И Фунт вслушивался в её дыхание так, будто это приметы его собственной жизни. Фунт вслушивался в материнское дыхание, как в самого себя. Раскололось надвое небо, сверкнула молния, пролился дождь. Фунт хотел открыть окно, но рама не поддалась. И Фунт почувствовал удушье.
Почти весь июль шли беспрерывные дожди. Над теплотрассой и вокруг, до самого кирпичного забора, густо поднялся в человеческий рост бурьян. И за всё это время никто не заглянул в колодец: ни слесарь, ни случайные люди. Колодец был вырыт неподалёку от дороги, Фунт протоптал к нему скрытую тропинку; он всё реже выходил теперь в посёлок, и всё больше, если не шёл дождь, сидел на парящем бугорке у лаза, — либо спал, проваливаясь в бесконечные сны.
(оторвался от книги)
Привет! Обживаешься?
Автор: Странно жить в полный рост, но очень классно. Всякие приятные мелочи типа входить в ФБ без ВПНа, не бояться в транспорте доставать из кармана смартфон, спокойно смотреть в глаза окружающим — знаю, что мы не придем к ним завтра в четыре утра, перейдя границу у реки. 
Затворник: С последним нестыковочка. Не ты ли в начале девяностых тоже лодочку покачал, в сепаратизм поиграл? Статейку «Край России» помнишь? А «Социальная шизофрения»? Талантливо было написано. Громко, аж сам Нурсултан встрепенулся.
Автор: Было дело, поиграл. Хорошо не заигрался. А сколько их упало в эту бездну, разверстую вдали?.. Дебил был потому что. Мудак-малолетка. Долго взрослел. Прямо по Чехову, по капле. Ты никогда не задумывался, что самое легкое — противопоставить «нас» и всех остальных? «Мы» же по факту не можем быть плохими, ошибаться не можем. Значит плохие — не мы, другие, все остальные. Кто там у нас сейчас во врагах — англосаксы, пиндосы, укробандеровцы? Иные. Помнишь, еще вроде Ленин говорил: «Кто не с нами, тот против нас»? 
Затворник: Ты не только дебил, но еще и неуч. Это еще от Христа идет. Как там было в Евангелии от Матфея: «Кто не со Мною, тот против Меня; и кто не собирает со Мною, тот расточает». 
Автор: Вот видишь, еще от Христа. Он бы наверняка, если бы его не грохнули, пересмотрел свои позиции. По капле бы потом выдавил. Это вообще-то изживается с возрастом. Ну, если на плечах не тыква. Поэтому, считаю, молодых, сильно молодых, нельзя во власть. Но и пердунов тоже нельзя. Мы с тобой теперь кухонные советники…
Затворник: Кстати, всегда хотел спросить: что тебя тогда остановило? Может обоссался, когда сам Назарбаев наехал?
Автор: Да не обоссался я. Понятно же было, что дурак. Просто лишили газеты. А садить? Зачем? Я потом и сам поумнел. А эти садят…
Затворник: Поверь, это самое глупое, что они могли бы и делают. 
Автор: Они-то думают, что самое умное. Что остановило… До сих пор понять не могу. Ну, обиделся, конечно… В челноки подался… Собственно, потом поднялся, квартиру в Москве купил… 
Затворник: Вот и оставался бы мелким лавочником. 
Автор: Мечты… Какой из меня лавочник, тем более мелкий? Кем родился, тем и пригодился.
Затворник: Типа ты писателем родился, что ли?
Автор: Типа того…

Сцена седьмая
На экране: «Таверна «Мул» Три часа спустя». На сцену влетают Франсуа-Денис, Пти-Жан, Колен де Кейо. Одеваются, продрогли. Ги Табари, охраняющий одежду, просто исходит от нетерпения
Ги Табари (нетерпеливо): Ну! Говори, Франсуа!
Франсуа: Чего ты испугался? Все ладом, мой друг!
Ги Табари: Неужели взяли? Сколько?
Франсуа: Сто экю. Вот мешок несет Колен.
Ги Табари: А мне, сколько мне причитается?
Пти-Жан: За то, что постоял в сторонке?
Ги Табари: Так вы же сами мне приказали посмотреть за вашей одеждой!
Колен: Все под контролем, не обидим! Сколько, ты думаешь, тебе полагается?
Ги Табари: Дайте мне мою долю! Честно. Четверть!
Колен: Как, говоришь, тебя зовут? Случайно не Джаннетто? Помнишь, как тот пытался вырезать фунт мяса у неисправного должника?
Ги Табари: Я не Джаннетто, я клирик Ги Табари.
Колен: А раз ты клирик, а не жадный еврей Джаннетто, то возьмешь по совести. Скажем, десять экю. Огромные деньги, между прочим.
Ги Табари: Хорошо, я согласен.
Франсуа: Пти-Жан, отсчитай. Получил? Спрятал? А теперь, мой милый друг, послушай моего доброго совета  (очень спокойно и очень наставительно, медленно и внятно) То, что мы сделали, достойно осуждения. То, что мы сделали — плохо, а если сказать точнее — просто дурно. Как ты думаешь, кто-нибудь из следователей парижского суда не захочет узнать, кто это сделал? Отвечай!
Ги Табари: Конечно!
Франсуа: Конечно — что?
Ги Табари: Захочет!
Франсуа: Захочет…  А если узнает? Если узнает, мы все будем висеть на виселице, вместо головы — мешок из рогожи. А кто ему об этом расскажет?
Ги Табари: Надеюсь, никто…
Франсуа: А уж мы-то как на это надеемся!
Ги Табари: Франсуа, ты, может быть, думаешь, что я?
Франсуа: Ни в коем случае! А знаешь, почему?
Ги Табари: Почему?
Франсуа: Потому что тебя мы убьем раньше. Ты только подумаешь нас сдать, а твой труп уже будет плыть по Сене в сторону Англии. Запомнил ли ты мои слова, клирик Ги Табари? Может быть, тебе их объяснить по-другому?
Ги Табари (удивленно): Друг мой Вийон!
Франсуа: Друг мой Табари! Так понял?
Ги Табари (угрюмо): Понял.
Франсуа: Тогда ступай. Иди. И забудь обо всем. Ты счастливо разбогател — так радуйся! (Ги Табари пятится, а потом пулей вылетает вон) А сколько там на самом деле?
Колен: Пятьсот (достает еще один мешок, существенно больше первого)
Франсуа: Ого! Неплохо для одной ночки! Вот это я понимаю — улов.
Пти-Жан: Да, сейчас не все лица королевской крови так же богаты, как каждый из нас! Будь я герцог Алансонский, и будь у меня своя Орлеанская дева, я подарил бы ей не одну белую лошадь, а целый табун! 
Франсуа: И сидел бы как твой герцог по воле нашего короля Карла в крепости Эг-Морт! Боюсь, мой друг, со своим примером ты попал пальцем в небо. Не надо быть тем, кем быть не надо! Герой минувшей войны герцог Алансонский, да будет тебе известно, после того как он в очередной и последний раз недавно доблестно оправдал святое имя Орлеанской девы, оказался по приказу нашего короля, да хранит господь его самого и детей его, под стражей и мне очень бы не хотелось оказаться на его месте. 
Колен: Вот и делай после этого добрые дела!
Франсуа: Особенно такое, какое провернули мы только что! Ведь лежа в сундуке эти денежки никому не приносили пользы! Я бы даже сказал  — были мертвым капиталом! 
Колен: Значит, если мы завтра начнем их пропивать, то…
Франсуа (наставительно): То нас вмиг вычислят и заграбастают!
Пти-Жан: Это что же выходит? Я не смогу воспользоваться ни одним из ста двадцати причитающихся мне экю?
Франсуа: Почему нет? Поезжай в провинцию, купи домик в деревне, начни свой маленький честный бизнес.
Пти-Жан: Это я — честный бизнес?
Колен: Запомни, Пти-Жан, самый честный бизнес ведут воры и мошенники. А все честные добропорядочные торговцы по определению — воры и мошенники. Тебе будет очень легко прибиться либо к одним, либо к другим. Хочешь кинуть монетку на удачу?
Пти-Жан: А ты, Франсуа, как ты потратишь свою долю?
Франсуа: Я поем, а потом куплю дюжину свечей. А потом у меня не останется времени на глупости. 

Сцена восьмая
(Авансцена)
Автор: Как-то ночью под Фунтовой лежанкой застучало в горячей трубе. Стучало всю ночь, методично и гулко. Сначала то был просто металлический стук, потом в трубе зарокотало, и вот уже каждый удар предварял этот рокот, накатывающийся издалека и как бы ударяющийся о невидимую преграду. Фунт перенёс постель в дальний угол, боясь прорыва пара. Но трубу не прорвало, под утро удары стихли, и на стыке, из-под прокладки, тонкой ржавой струёй засочилась горячая вода. Днём он прятался в бурьяне, ожидая приезда аварийщиков. Но никто не приехал и не пришёл. За день под стыком образовалось курящееся пятно грязи. Фунт подставил под струю банку, и скоро банка наполнилась до краёв. У воды был привкус ржавчины и какой-то степной травы. Фунт стал пить эту воду.
Дожди ушли, отгромыхав напоследок грозой. В три дня под солнцем высохла земля. И уже август походил на сентябрь: хоть и держались ещё на деревьях листья, но кое-где порыжели, и как-то по-особенному, по-осеннему подрагивал на закате горизонт.
В августе Фунт ходил на кладбище. За заводскими корпусами зиял рытвинами и провалами старый глиняный карьер. За карьером, за забурьяненными всхолмиями далеко тянулось опалённое солнцем поле. И Фунт долго брёл карьером, часто отдыхая и приваливаясь к останцам; потом — полем, с хрустом приминая жёсткую стерню. И когда впереди, за оврагом, замаячило покосившимися крестами старое кладбище, Фунт вдруг почувствовал вязкую слабость под сердцем.
Могилу жены он нашёл не сразу. Прежде долго бродил вдоль оградок и расплывающихся холмиков. Кладбище было пустынно, и так же пустынно было вокруг. Пустынным было небо, выгоревшее поле по ту сторону оврага. Поле маревело под горячим ещё августовским солнцем, и само солнце, как вылущенный подсолнух, плавилось одиноко на полдневной точке зависания.
Привет! Знаешь, кем работаю? Оказалось, что здесь я тоже ни в каком ином качестве не нужен. Да я и не умею ничего. Дворником при местном ЖЭКе. Здесь это называется ОСИ. Общество собственников имущества. Платят немного, но я тоже стал скромен. Во всем иду по твоим стопам. 
Затворник: Какая крутая карьера! Журналист, редактор газеты, мелкий лавочник, неполучившийся писатель, дворник… Жаль, что времена котельных прошли. Был бы ты и при деле, и при месте, и при деньгах. А так, ну будем считать это бесплатным фитнессом. Сочинился стих. Слушай. Бесправен, нищ и сир он зло утюжил снег. Лопата приросла к его усталым пальцам. О, он бывал велик — воитель и стратег. Так дайте сто тенге засранцу и страдальцу… 
Автор: Четко. А еще что-нибудь? Сериал твой взяли в производство?
Затворник: Взяли. Снимают вроде. Изнахратили всё, под себя подогнули. Надо отказываться от поименования в титрах. 
Автор: Зато денег, поди, дали. Много?
Затворник: Мало, но мне хватит. Давай я тебе пошлю их требования ко второму сезону. Я тяну, договор не подписую. Это мрак, что они хотят с этим сделать. Что-нибудь посоветуешь.
Автор: Могу сразу, не читая этот их казуистический маразм. Не подпишешься ты, наймут другого. А тот не оставит от твоей идеи ни единого родного волосочка. Не лучше ли самому?
Затворник: Классика жанра: я тебя породил, я тебя и убью. Ладно, буду коньюнктурщиком под псевдонимом.  Тем более они не хотят, чтобы я ее убивал. Просто под себя хотят подмять. 
Автор: Никто не хочет никого убивать. Но убивают. И подминают. Я тут метелкой машу и думаю. Все мы — листья на асфальте. Облетели. Пора убирать.
Затворник: Тебе же там хорошо, ты говорил. Неуж плохо?
Автор: Быть с метлою  — хорошо. А с ручкою — лучше. Я в писатели пойду. Пусть меня научат. Попробовал предложить своего Вийона местному театру. Посмеялись — какой сейчас Вийон. Остальное тоже не берут.
Затворник: И что?
Автор: Да хоть в петлю. Ладно, ерунда все это. Пойду метелкой махать, навалило.

Сцена девятая
На экране «Париж. Дом каноника Гийома Вийона. Рождество 1456 года».

Франсуа зажигает на столе свечу. Бросает на стол несколько свитков бумаги. Франсуа размышляет. Потом садится и пишет. Быстро, решительно, сразу, отогревая руки дыханием.
Франсуа: Так. Бумага? В достатке. Свечи… Свечи, свечи… Вот свечи  (потрогал стены) Холодно… Опять экономите на дровах, папенька… Завернулись в два одеяла и сладко дрыхнете, каноник Гийом Вийон? Ну и хороших вам снов, месье. Перо. Чернила. Кувшин с вином (обратился к кресту, помолился)  Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матере и всех святых, помилуй нас. Аминь. Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе.

Кажется, можно начинать. Завещание? Предуказанье? Не знаю, что там у меня получится. Что-нибудь да выйдет… Ну-ка, помощник нотариуса Франсуа Вийон, как там  — в год одна тысяча четыреста пятьдесят шестой от рождества Христова? Что ж, так и запишем (пишет) Год пятьдесят шестой пошел (оторвался от пера) Прекрасно для начала поэмы — просто и несуетливо (снова пишет)  Я, Франсуа Вийон, школяр (снова оторвался от пера)  Да, именно так — бедный, несчастный Франсуа Вийон. Что ж так холодно-то, пресвятая Дева? (пишет) Сжав зубы и трудясь как вол, Решил: коль есть он, божий дар, отдай ему сердечный жар. Так римлянин Вегеций учит. Иначе горький перегар надежд несбывшихся замучит (задумчиво) Вот и Вегеций пригодился. А теперь просто (снова склонился над рукописью) К нам приближалось Рождество, Когда все волки ветром сыты, Когда в округе все мертво И ставни наглухо закрыты. Да что ж так холодно-то? И дует из закрытого окна… А ставни наглухо закрыты. Я, глядя на огонь … Скоро менять свечу… сердито Может, на свечу? Пусть лучше — на огонь…Решил немедленно сломать Любовную тюрьму, где скрыто Был сердцем вынужден страдать (рассмеялся) Любовную тюрьму! Что ж, это  — чудесная аллегория… Надо же, господин Вийон, любовную тюрьму… На то решился потому, (задумался) И почему же? А вот, например… Что, хоть и кошка между нами Не пробегала, смерть саму Она своими же руками Готовит мне (задумался) Вы считаете, моя милая Катрин, что не пробегала? Вы изволили томно вздыхать и утешать бедного Вийона, смущенно поглаживать эти куцые волосики, а за глаза при этом смеяться надо мной? Какая же это мука — любить тебя, Катрин… Лучше бы я овладел тобой сразу и безжалостно, и не лил бы сейчас чернильных слез. Умная, красивая, ветреная и продажная… Тебе мало всех богатств Парижа, что тебе может дать бедный школяр? (усмехнулся) Что может дать? Я могу прославить тебя, ненасытная моя Катрин де Воссель.  О, ты даже не представляешь, какую я могу оставить о тебе память!  Под небесами Молю я всех богов любви: Пусть отомстят коварной даме И скрасят горести мои (задумался) Что, возлюбленная моя Катрин! Жарко на сковородке моих чувств? А будет еще жарче, кокетка! Ах, вы уже впились в текст глазами, да?  Вы ищете продолжения?  А я ведь принимал как дар Улыбки, ласковые взгляды, (задумался) Оказывается, я был не один… Бедный Сермуаз, упокой господи его душу. Аминь. Пылал любви моей пожар, Впивал я ложные услады, Но белой лошадью парада Я написал — белой лошадью? Спасибо, Пти-Жан, тебе за белую лошадь. Вот и она пригодилась. Бедный герцог Жан, продли господь его дни! Все это было. Я убит. Мне все сменить на свете надо, Пусть сердце в дом иной стучит. Превосходно! Объяснил все, но ничего не понятно! И быстрей дальше, легче, ритмичней! Чтоб избежать беды, сбегаю Мне лучше скрыться с глаз долой! (задумался) И куда же мне лучше скрыться? Шампань? Прованс? Анжер? (речитативом) Шампань, Прованс, Анжер… А куда ж я уезжаю в действительности? Ладно, пусть будет… Прощай! В Анжер я уезжаю. Поскольку хоть чуть-чуть со мной Делить не хочешь рай земной. Отныне мертвый я скиталец, Среди возлюбленных — святой, Среди любовников — страдалец (с минуту просто пишет, яростно, сосредоточенно) Мой неосторожный читатель! Вот тебе моя загадка. Не был ли ты в положении крысы, на пути которой к своей вожделенной норе валяется мертвое тело? Неужели ты повернешь назад, безутешно виляя своим тонким хвостом? Нет, я заставлю тебя прогрызать в трупе дорогу к дому! Моя возлюбленная Катрин! Ты никогда не верила в истинность чувств маленького Франсуа! Обещаю — я поступлю с тобой безжалостно! Ну что ж, я проведу вас своим изысканным лабиринтом по дороге любопытства! Так вам еще немного тайны? Извольте! Той, о которой речь была, Из-за кого иду в изгнанье, Которая, как гений зла, не испытала состраданья, Отдам я сердце на прощанье. Пусть мертвое его хранит, А козни все и злодеянья Ей, верно, сам Господь простит (и снова склонился над рукописью)

Сцена десятая
(Авансцена)
Затворник: День он проспал тут же, у могилы жены, прижимаясь спиной к кресту. Сначала он хотел зарыть рядом с крестом останки ребёнка, но потом подумал, что жена при жизни сознательно уничтожила его, не желая рожать. И он положил их на время у креста, а сам прилёг рядом и уснул. Спал он несколько часов, притянув к животу колени. И когда проснулся, солнце шло на закат, а из оврага тянуло вечерней прохладой. Тогда Фунт собрал кости в тряпку, спрятал под рубахой, и, постояв напоследок у креста, равнодушно побрёл назад.
Пошли дни. Фунт всё реже и реже выбирался на поверхность. Он сторонился всякой жизни, боялся людей, потому что наверняка знал: ничего, кроме пакости, от них быть не может. Он часами лежал на подстилке, безо всяких мыслей глядя в потолок, а то разглядывал собственные ладони. Ночами спал, но и ночи как бы вращались вокруг того же бессмысленного взгляда.
В конце августа Фунт сорвался с лестницы,  зашиб бок и совсем перестал выбираться наверх. Он стал ощущать сон как провал. И он сверзался в него, стоило только закрыть глаза. Однажды, пия воду, он почувствовал на зубах странный хруст. Фунт заглянул в банку, там плавали утонувшие сверчки и мокрицы. У них был мягкий маслянистый вкус. Тогда Фунт стал ловить их по всему колодцу, и когда набирал полную горсть, разом съедал.
(горько)
Что, брат, худо тебе? Но все ты правильно сделал. В мире, брат, совсем мрак. Уходи, брат, уходи. Не до тебя. Совсем уходи.
Смотри, я тебе расскажу, что в мире творится. Одна война, вторая, третья… В двадцать первом веке, брат, массово режут людей. Шли, шли и пришли. Здравствуйте, девочки. Ты спросишь: как так? А никто не знает. До тебя, брат, с твоей бедой, никому нет дела. Ни людям, ни богу. И до меня нет. Но ты слабый, брат. Слабому в этом мире худо. А я еще повоюю.
(в зал)
Эй, где ты там? Уже скоро зима. Не знаешь, Жана поперли уже из Литвы, или еще пока оставили? 
Автор: Жан после смерти жены совсем перестал писать. И я его понимаю. О чем? Зачем? Какой смысл? И что писать? Вот уж кому не позавидуешь… Чужая страна, которую он никогда не сменит по собственной воле на родную. Его не вышлют, он никому не мешает. Мы сейчас все никому не мешаем. Помнишь у Пелевина: «Кто не хочет работать клоуном у пидорасов, будет работать пидорасом у клоунов». Мы остались вне первых и вторых. Не выше и не ниже, ни под одними, ни под другими. Вне. Даже ты. Кстати, как там второй сезон, ты подписал договор?
Затворник: Нет, не подписал. Не буду объяснять. И насчет пидорасов не согласен. Сейчас начал большую вещь. Роман. Ленька сказал, что, по его мнению, в Украине все скоро закончится. Ну, может год. В Израиле все это уже десятилетиями длится. Там мрак, конечно, но они разберутся. Жить надо сейчас. Работать надо сейчас. Ленька снова будет издавать. И первым меня. Пусть еще год, ладно, я закончу к тому времени. Лишь бы здоровье не подвело. Пишу много, жадно, легко. Давно так не было. Когда пишу, забываю кто я. 
Автор: Завидую тебе. 
Затворник: Бросай хныкать. Бросай свою лопату, метельщик. Займись делом.
Автор: Уже бросил, не выдержал. Слаб.
Затворник: Помнишь, Жан писал как-то про перевал тишины. Про то, как мучительно лезть в гору и как стремительно слетать с горы. Про счастье постоять на вершине. Перевал тишины. Попробуй. А Вийон твой — говно, я разве тебе не говорил? Не жалей его, напиши что-нибудь другое.

Сцена одиннадцатая
На экране: «Утро следующего дня» Там же, Вийон пишет, сосредоточен
Франсуа: Кажется, пора заканчивать. Я, по-моему, просто схожу с ума. Может, это переделать? Условия формированья, оценочные означенья, взаимопреобразованья, Отождествленья и сравненья. От этого столпотворенья  Любой лунатиком бы стал Иль спятил. Я сие ученье У Аристотеля читал (смотрит в зал) Как там предрекала моя любезная Югетта дю Амель, аббатиса из Бур-ла-Рена? Ты будешь писать про цветочки и козочек на лугу! Посмотри-ка, Франсуа, как они весело скачут по бумаге, эти бессмысленные закорючки, действительно похожие на маленьких козлят! Так переделать? Или оставить? А есть у меня время шлифовать фразы? И главное — зачем? Да, дворцы строят из мрамора… Зато замки  — из булыжника. И мостовые тоже. Так и есть. Оставлю! Все, сегодня я сказал, что хотел. А завтра  посмотрим. Великое дело, напишу еще. Маленьких козлят на мой век хватит. Ах да! Совсем упустил из виду. Под сим и подпись проставляю — достопочтенный мэтр Вийон. По виду — как метла живая. Инжира, фиг не ведал он, Как и шатров, так и знамен. Своим друзьям он завещает Зажатый в кулаке биллон. И этот грош вот-вот растает. Точка. О душе хватит. Пора подумать и о бренном теле. Согреться, выпить и поесть — вот что мне сейчас крайне необходимо! И — в путь! Бежать, покуда церковь не хватилась своих золотых! А хватится — меня нет. Всё — в Анже, к дядюшке, может пристроит ко двору герцога. Говорят он художник, мыслитель, меценат. И где же твое место, скиталец Вийон? Да что гадать попусту? В путь!

Сцена двенадцатая
(Авансцена)
Затворник: Прошло ещё сколько-то дней. Фунт сжёг спичками жидкую на подбородке растительность и похоронил в углу теплотрассы кости. Сверху он устроил постель, и перед сном буровил землю пальцами, находил в земле кости, и так, с рукой в земле, засыпал. Зашибленный бок с каждым днём болел всё настойчивее, боль была глухая, но беспрерывная, и он уже не мог спать на больном боку.
В сентябре через раскрытый люк падали в колодец сухие с тополя листья. В сентябре солнце било в люк под углом. А когда зарядили дожди, листья разом промокли и остро запахли осенью. В день, когда прошёл первый сентябрьский дождь, Фунт сблевал непереварившимися в желудке насекомыми. Весь день он лежал на спине, так что капли, падая на лестницу, брызгали ему в лицо. А ночью, проснувшись, вдруг увидел над собой рассохшиеся доски потолка. Он не видел их тридцать лет. С той самой поры, когда мать на ночь пела над ним песни. А он лежал вот так же, на спине, и глядел в потолок. Тогда ему казалось, что он ни за что не должен засыпать. Сон был заговором против него. Ведь, пока он спал, вокруг что-то происходило, и происходило без него. И он не хотел с этим мириться. И Фунт смотрел в потолок, гнал сон. А мать пела и пела. И уже веки наливались сонливой тяжестью. 
(отложил ноутбук, встал, потянулся, посмотрел в зал)
Странно, ты не поздравил меня с днем рождения, несмотря на то, что делал это почти регулярно. Наверное, ты принял мою теорию времени, которое открывается не всем, схлопываясь и расширяясь подобно вселенным. Время — оно такое. И ты всегда помнил, что я Стрелец на излете. А вот Алекс и Ленька поздравили. Я отправил Алексу его железяку, пришлось долго искать большую коробку, тащить все это в город, там отстоять очередь на почте, но я наконец-то окончательно свободен от всяких глупостев, могу ни о чем не думать, только писать. У нас бесснежно и морозы, но я успел заказать уголь, поставил усилитель сигнала, теперь у меня довольно стабильный интернет, я качаю кино на одном замечательном пиратском сайте. На пару раз пересмотрел «Однажды в Америке», не говорил тебе, что это кино на все времена? Может ты сможешь все же приехать, ты бы привез мне все фильмы с Янковским, это гений, таких больше не будет. Натолкнулся случайно на статью о позднем Тарковском. Сразу же пересмотрел «Жертвоприношение», ибо «Ностальгию» помню практически наизусть.  
Автор: Привет. Я не забыл. В твой день рождения у меня умерла кошка. День в день. Мы устраивали ее похороны. Кремация. Дорога на радугу. 
Затворник: Ну что ж… Случается. Долго прожила?
Автор: Восемнадцать лет. Все когда-нибудь заканчиваются.
Затворник: Знаешь, для меня поздний Тарковский, весь поздний Тарковский — это о мучительном праве перестать любить. Особенно даже не «Ностальгия», а именно «Жертвоприношение». И знаешь, я о себе думаю, что я этого права уже достоин. 
Автор: Я тут размышлял на досуге. Не странно ли, ты родилась и сразу стала им нужна. Тебя тискают, гладят, кормят, любят. Тебе разрешают рвать ковролин, грызть ножки стульев. Потом приходит старость, но тебя продолжают любить, хотя ты это уже не совсем ты. Другая ты. Продолжают кормить, гладить, тискать, класть на человеческое пузо. Ты за всю жизнь не совершила ничего такого особенного, ты просто была. А потом ты померла, а тебя все так же продолжают любить. Твою фотку поставили на компьютер фоном рабочего стола, чтобы случайно не забыть выражение твоей глупой морды. И это будет длиться и длиться. А человек? Родился, его тискали, кормили, гладили по волосам. И любили, непременно любили, а как же. Потом человек вырос и взял в руки автомат. А потом он обязательно убил. И убил не солдата, не воина, а маленькую девочку. Жестоко. Картинно. Поглумился. Вначале он ее изнасиловал, а потом убил. И снял все это на камеру. Понятно, потом убили его. А то как же. И правильно. Око за око. Жизнь схлопнулась пустым мыльным пузырем. 
Затворник:  Ты уже можешь размышлять на такие темы?
Автор: Не могу, к сожалению. У меня на этом месте все мои думки заканчиваются, приходит пустота. Я опять ничего не понимаю. Я опять не понимаю чего-то главного.
Затворник: Приезжай. Я тебе все объясню. Про жизнь, про слезы, про любовь.
Автор: Про любовь я знаю. Она есть. Ты ничего не можешь с этим поделать.
Затворник: Я — нет. А ты можешь.  
Автор: Ты знаешь, ты лучше пересмотри Германа. И если ты считаешь, что мы хоть что-то можем, то ответь мне. У нас с тобой сил хватит?
Затворник: Читал тут намедни, что йоги живут по две тысячи лет. Это, конечно, не бессмертие, но можно попытаться переплюнуть. Времени нет. Есть только цель.

Сцена тринадцатая
На экране: «Замок в Блуа. Весна 1463 года» Шарль величествен, окружен свитой. Вводят Франсуа
Шарль: Вы, Старость, мне обузой стали,
Вконец измучили меня.
Отныне, видно, жизнь моя —
Лишь гнев да скорби и печали.
Хочу, чтобы вы твердо знали:
Любить вас не намерен я!
Вы, Старость, мне обузой стали,
Вконец измучили меня.
Вы Молодость мою прогнали!
Живу я, дни свои кляня.
Могу ли, правды не тая,
Вас, мать всех зол, хвалить? — Едва ли.
Вы, Старость, мне обузой стали. 
Господин Вийон, вы слышали? Вот образчик моего нынешнего творчества. Я уже старик, мой друг, это стихотворение — венец моих ночных бдений. Говорят  — вам совсем негде преклонить голову. Что ж, оставайтесь… ненадолго. 
Франсуа (кашляет. Он похож на старика):  Мой господин, я надеялся…
Шарль (так же вальяжно): Выглядите вы крайне неважно. Мне рассказывали —  вас выгнали из Парижа.
Франсуа:  На десять лет. Я был невиновен, монсеньор.
Шарль: Нет, нет, не приближайтесь, стойте там! Десять лет… Да, крайне неважно выглядите. Вас накормят (с сомнением) А вы все еще пишете стихи? 
Франсуа: Нет, монсеньор, стихов я не пишу. Мои мысли, да, случается, я переношу их на бумагу. И даже иногда связываю строчки рифмами. Но ведь крик и страх нельзя назвать стихами, не так ли? А разве можно назвать стихами иронию? Стихи (усмехнулся) пишете вы, мой господин. 
Шарль: Вы стали философом, хотя и остались несносным мальчишкой. Я даже не стану на вас сердиться. Пока не стану. Где это вас так потрепало? Ваша жизнь…
Франсуа: Любая жизнь — бессмысленна, монсеньор. Тем более — моя.
Шарль (нравоучительно): Не скажите, господин Вийон. Она бессмысленна, когда вы сами делаете ее таковой. А что произойдет, если этого философа вымыть, накормить и одеть в новую чистую ливрею?..  Не станет ли он, скажем, хорошим слугой своему господину? 
Франсуа: Монсеньор, пустые хлопоты. Я уже не смогу стать слугой. Даже хорошим. Было время, я пытался, видит бог, как я тогда пытался! (задумчиво) Да, было бы неплохо — сменить одежду и наконец поесть по-человечески…  Вы не обманете меня, мой господин?  Ваши благодеяния беспредельны… Я приму их, монсеньор. Велите — буду выносить ваш ночной горшок!? Только, ради бога, не требуйте от меня поэзии. 
Шарль: В таком случае, держать вас при дворе нет никакого смысла. А мой ночной горшок, уж вы не сомневайтесь, вынесут. При дворе есть люди, почитающие это за честь, а не за обязанность. Все-таки, Вийон, изменились вы не в лучшую сторону. Вы остались так же вульгарны, как были несколько лет назад, но, увы, утратили легкость. Не знаю — ума, обращения… Порой с вами было интересно… Где, позвольте узнать, всегдашняя острота вашего языка, мой друг? 
Франсуа: Все в прошлом, мой господин. Стихи, сарказм, сытое брюхо. Все в прошлом. 
Шарль: О, я гляжу, Вийон просит сострадания? Вийон больше не готов злословить? 
Франсуа: Злословить? Кем-то пущенные сплетни, мой господин. Всего лишь россказни. Вы же знаете — я не терпел насмешек, поэтому говорил первым.  Но злых слов я не произносил никогда. Что толку? Судьба не любит открытых глаз. 
Шарль: Итак, вы отказались от права писать стихи. Кто же вы сейчас — крестьянин, строитель, а может могильщик?
Франсуа: Увы, но класть камни или рыть землю я уже более не способен. 
Шарль: Рыть землю? Сомневаюсь, что вы когда-нибудь занимались этим заслуживающим похвалы трудом. Воистину, друг мой, о чем с вами говорить? Не о том же, какая разница между английской и французской тюрьмами? Говорят, застенки для вас как родной дом. Вот оно, то единственное, в чем вы досконально разбираетесь, господин Вийон. 
Франсуа (грустно): В разнице? Я должен еще знать разницу? Вы считаете, что тех пяти французских тюрем, доставшихся мне не по моим грехам, недостаточно? Мне еще следует побывать и в английской?
Шарль: Вот вам и маленькая толика смысла в вашей бессмысленной жизни. Следует побывать в английской… Какой изящный эвфемизм! Побывать… Попутешествовать… Посетить… Учитесь, господа, у мудрого Вийона выбирать слова для неспешной беседы с любимым сюзереном. Вы заинтересовали меня, Вийон. Развлеките же меня разговором так, чтобы я захотел оставить вас при дворе не только по законам гостеприимства и не только на одну ночь. Рассказывайте… Рассказывайте, мэтр Франсуа.
Франсуа (устало): Рассказывать? Извольте, если это — плата за постой. Только что бы вам хотелось услышать? Какую из парижских тюрем вам описать? Или нет… Что парижские? Веселая компания кокийяров, встречающая новичка задорным приветствием «привет будущему висельнику»! Еще они могут прирезать за неудачно сказанную шутку и отобрать кусок хлеба у бедолаги, не знающего их обычаев и их тайного языка.  Зарешеченные окна, в которые чаще залетают комки грязи, а не ломти хлеба. Если повезет, в вашу корзинку положат яблоко. Не всегда, туда могут вывалить и содержимое ночного горшка. Вам не надоело слушать, монсеньор?
Шарль (весело, но брезгливо): Вот потеха, мой друг! И вы это едите? 
Франсуа (не слыша комментария герцога): Одиночки, монсеньор. Они страшнее всего. Одна из них  — та, что находится в подземелье замка епископа Тибо на берегу Луары… Каменный колодец. Голод. Ветер, завывающий по ночам. Лай собак и перебранка сторожей. И — страх. Жуткий страх остаться в этой каменной могиле навсегда. (устало) Мой господин, вам следовало бы самому побывать в одной из них. 
Шарль: Дерзите, господин поэт? В вашем положении это, по меньшей мере, странно.
Франсуа:  Я не смею вам дерзить! Увы! Мой язык, он гораздо быстрей моих мыслей. Я просто хотел сказать, что иногда, в качестве экскурсии, маленькое развлечение… Там даже не надо оставаться надолго, хватит и нескольких минут. 
Шарль (задумчиво): В качестве экскурсии? Вы будете моим Вергилием в этом дантовом аду? Вернуться в те дни, когда я долгие годы провел в английских застенках?.. Говорят, тут недалеко, в Орлеане, в замке епископа тоже страшная тюрьма. Не соблаговолите сопровождать меня в это любопытное место? 
Франсуа: Монсеньор! Разве до вас не дошла поэтическая похвала, направленная вашей несравненной дочери Марии, да продлит господь ее дни? Я вечный должник вашего семейства! Три года тому принцесса проезжала через Орлеан. Вы, монсеньор, походя, даровали свободу местным узникам. Как кстати я тогда оказался в числе освобожденных!
Шарль: Вы? В числе освобожденных? Из орлеанской тюрьмы? О, моя маленькая Мария! Небеса поражены ее святой кротостью! (назидательно) А вот напоминать о благодеянии с вашей стороны совершенно некстати. Божья воля, провидение, господин Вийон! Мария была всего лишь провозвестником судьбы, поводырем ваших надежд. Поступки людей — суть продолжение воли всевышнего.  
Франсуа: Как вы добры, монсеньор! Да хранит вас и вашу царственную дочь господь!
Шарль: И все-таки вернемся к сути нашей беседы.
Франсуа: Господин мой, я теряюсь — что еще мне рассказать.
Шарль: Что? Расскажите, как попадают за решетку. Случайно, а возможно вы так решили покончить счеты с жизнью?
Франсуа (задумчиво): С такой? Моя жизнь сейчас не стоит ни денье, поэтому я за нее держусь обеими руками. 
Шарль: Не томите же нас, господин Вийон. Когда вы последний раз сидели в тюрьме? Только не смейте лгать. Говорите правду.
Франсуа:  Я на свободу вышел месяц назад.
Шарль: Рассказывайте все! Это было в Париже? Ведь у вас там дом, родина, там ваши друзья? 
Франсуа (горько): Дом? Странно, но этим простым словом я бы не решился назвать ни одно свое пристанище на земле. Дом, монсеньор, это — дом. Это богато обставленный мебелью зал, это кабинет с резным секретером, это гостиная с дубовым столом, это камин и сад с маленьким зданием, где живет прислуга. Это окна спален, выходящие на Сену. Это слуги, прилетающие на свист в мгновение ока. Это конюшня с тремя жеребцами, накормленными и готовыми к выезду. Вот что такое дом, монсеньор. (назидательно) Человек, имеющий дом, никогда не станет поэтом. Чтобы творить, нужно жить во дворце, монсеньор.  Либо в убогой лачуге без камина. Человек, имеющий дом… Вот — опора любого государства и объект пристрастного внимания поэта. А вы говорите — дом. Друзья, монсеньор? Друзья… (очень горько) Кем назвать двуногое чудовище, убившее в драке пятерых сотоварищей, которое делит с вами придорожную канаву и согревает вас своим телом в январскую стужу? А знатный горожанин, рискующий своим саном, когда выдергивает вас из тюрьмы? А цирюльник, пускающий вас на бесконечный постой, снабжающий ежевечерним цыпленком и бутылкой вина по одной высоколобой причине  — вволю наговориться с образованным парижанином? Воистину, все они мне гораздо большие друзья, чем я сам. Но, увы, господин мой, когда приходит время посмотреть в лицо смерти, тогда рядом нет никого. Один на один, как с зеркалом. Один на один, как с ветром в поле. Один на один, как поэт с рифмой.
Шарль: Увы, господин Вийон, если вы хотели меня разочаровать, то вам это удалось. Вам бы следовало выбрать другой объект для своих трагических сентенций. Скажите, только без пафоса и ненужного жеманства, что вы делаете по ночам? Крепко спите? Вряд ли. Наверное, ведете диалог с собственной совестью? Пытаетесь просить прощения у Господа за пустую никчемную судьбу?  
Франсуа: Господин мой! Я — маленький вечный школяр, мне не пристало занимать Всевышнего всякой ерундой — пустыми просьбами и суетной мольбой. Разве не постыдно отвлекать господа по пустякам? Он и так сделал для меня больше, чем можно было ожидать. 
Шарль: Как интересно! Что же это?
Франсуа: Я вам скажу, монсеньор. Он дал мне свободу.
Шарль: Идите, Вийон. Вас накормят, дадут вам постель и вина. А завтра… Завтра я не смею покушаться на вашу свободу, Вийон. Да. Всего лишь один вопрос напоследок. Скажите  — отчего же вы так глупы, мой друг?

Сцена четырнадцатая
(Авансцена)
Затворник: В колодец через люк полился дождь. Или он шёл давно, но Фунт его попросту не слышал. Несколько капель упали ему на лицо. И откуда-то сверху, из шума дождя, вдруг явственно донёсся голос матери. Фунт попробовал приподняться на локтях, потом снова лёг. И засмеялся, растирая по лицу брызги. А голос матери становился всё отчётливее и громче. И Фунт понял, что больше он сюда не вернётся, что мать где-то рядом, и что она пришла за ним. 

Спи, дитя моё, усни,
Сладкий сон тебя мани.
В няньки я тебе взяла
Ветра, солнце и орла…

(захлопнул книгу)
Всё? Всё. Как всегда — финал открытый. Наверное, это правильно. Эй, ответь! Ты дочитал? Это правильно? Эй, где ты там?
Автор: Я еду. Еду к тебе.

​

Занавес