Этот рассказ я писал в первые месяцы войны, когда стало ясно, что нас постигла катастрофа, но масштаб этой катастрофы мы еще не осознавали.
Буква «Z» тогда только-только появилась на бортах российской брони, стенах российских домов и стеклах российских автомобилей. Она не воспринималась серьезно. Таких слов, как «зетнутые», еще не употреблялось в обиходе.
И было совершенно непонятно, как жить. Разум просто отказывался воспринимать происходящее. Не может же по-настоящему быть такое, что Россия бомбит Харьков, Киев…
Оказалось — может.
Эта зарисовка входит в цикл «Авторитарные рассказы». Она была опубликован в издании ROAR Линор Горалик, которая первая дала возможность публиковаться антивоенным авторам, тем, кто не мог более печататься в России.
Сам цикл вошел в книгу «Свои люди в аду». Это сборник повестей и рассказов. Книга вышла в замечательном издательстве «Litsvet» в Канаде в 2024 году усилиями моего друга, издателя Леонида Кузнецова.
СОЛЕНЫЕ КОТЛЕТЫ
Говорили, что Харьков окружен. Еще говорили про бои в Киеве, захвате Чернобыльской АЭС, ракетных ударах. Понять было решительно ничего невозможно, хотя Оля смотрела не только российские каналы, но и украинские, и западные: что-то горело, взрывалось, кто-то густо матерился, кто-то лежал на забитой обломками, запорошенной пылью улице — живой ли, мертвый ли? Ездила и стреляла техника. Чья? Она же вся одинаковая.
Если буква Z, наверное, наша.
— А наша — это чья?
— Российская, дочка, — объяснял отец, отворачиваясь. — Мы же с тобой россияне.
Папа явно не испытывал восторгов от происходящего, хоть и пребывал на госслужбе, на довольно значительной должности в экономическом блоке. О начале войны он не знал, увидел утром в четверг по телевизору, пришел вечером с работы бледный и выпил, хотя обычно себе такого не позволял…
Татьяна предпочитала не вникать, но телевизор держала включенным, и телевизор кричал о том, что российские военные вошли без сопротивления в Мелитополь и их там приветствовали местные жители, что украинские солдаты бегут и сотнями сдаются в плен, что цели спецоперации вот-вот будут выполнены и единый народ России и Украины, наконец-то, заживет счастливо. А еще соседка пришла и рассказала, что многих лекарств нет в аптеках, смели все, и крупы тоже исчезли в магазинах. А Ольгин парень заходил и сокрушался ценой на технику — вот же дурак, не подумал новый айфончик купить перед войной, теперь такой стоит двести тыщ…
И становилось все яснее и яснее, что жизнь разделилась на «до» и «после».
Но уже начинались философские разговоры о том, что, конечно, жаль, что так вышло, но что уж теперь поделать. Надо жить дальше.
А ведь и не поспоришь, да и ни к чему: надо. Надо жить.
Правда, многого, очень многого люди еще не поняли. Вот, к примеру, такое…
— Мама, Натка не хочет разговаривать.
Серые глаза Оли блестели от слез. Она протягивала Татьяне телефон, руки тряслись. Дочка сейчас походила на взъерошенную, растерянную, посаженную в клетку пичужку.
— Мама, она сказала, что никогда не будет больше с нами разговаривать. Она… Она такое сказала…
Татьяна лепила на кухне котлеты. Накануне привезли мясо — очень хорошее, прямо замечательное мясо — парное; муж брал у приятеля-фермера. Дороже, чем магазинное, но того стоит, да и — могли себе позволить, слава богу. Не нищеброды.
Хорошее питание — это очень важно.
Мясо сочное, раскинулось пластами на разделочной доске, Татьяна ловко резала бледно-розовый ломоть на одинаковые куски, кидала не глядя, но всегда попадая, в жерло мясорубки, перемежая их моченым в молоке белым хлебом и кусочками сыра. Мясорубка довольно урчала и извергала из себя плотненькие жгутики фарша.
Это выглядело вкусно.
Татьянины руки в перчатках двигались ладно, быстро — загребали шмат фарша, формовали его, метко швыряли в фырчащее масло на сковороде: шлеп-шлеп-шлеп, шшшш, раз — и ловко перевернуть котлетину, и такая уж Якушева мастерица была, что ни крошки не просыпалось. Раз, и готово, а как пахнет! У самой слюнки текли. А хороша сейчас была — раскраснелась на кухне-то, прядь черных волос на глаза падала, на лбу испарина. Хозяюшка.
Муж с утра спешно убежал на работу, вызвали на срочное совещание. Даже не успел поцеловать на прощание. Татьяна за него волновалась. Война — это, конечно, очень неприятная штука, не поймешь, что теперь ждать.
Дочь с утра, не успев проснуться, по уши погрузилась в новости, чаты, и вдруг прибежала на кухню:
— Мама, а как же Ната?
Татьяна, откровенно говоря, растерялась. Она не то, что забыла, просто не подумала, что сестра-то Неля живет в Харькове, а Харьков, кажется, бомбили с утра — или она что-то не поняла? Не вмещались эти факты в ее сознание. Это, оказывается, так странно, когда бомбят Харьков.
Понимаете, какая штука: не совсем ясно, почему надо бомбить Харьков.
Отвлеклась Татьяна от котлет, вытерла передником руки, попросила дочь посмотреть подробнее. Дочь показала сразу несколько роликов, и Татьяна услышала канонаду на горизонте, растерянных людей, которые пытались понять, где стреляют (кажется, это Салтовка?), показывали уже и воронки от взрывов, сгоревшие автомобили, выбитые взрывной волной окна.
— Ну стекла-то вставят, — нерешительно сказала Татьяна.
— Мама!
— Ну что ты… Не пойдут же наши воевать в города — они же понимают, что там невинные люди. Вот, сейчас же сказал этот в погонах — удары только по военным объектам. Хотя это, конечно, ужасно… Наши не давали о себе знать, Оль?
— Нет.
— Позвони Наташе, узнай, как там они. Ладно?
— Я боюсь, — сказала Оля.
— Чего ты?
— Боюсь звонить.
Татьяна вздернула брови.
— Ну ты что, вы же такие умницы, такие друзья всегда были. Позвони, Олечка, надо все-таки узнать, может, им помощь какая-то нужна.
Татьяна ни за что не призналась бы дочери, но она и сама боялась звонить. Отношения с сестрой у нее были всегда непростые; она в семье была младшенькая, любимая, балованная. Нелька же никак не могла смириться с тем, что утеряла статус единственной и неповторимой и всегда старалась сестру подколоть, а то и гадость сделать.
Но это не значит, что они друг друга не любили. Ссорились, даже дрались, но — любили, еще как.
Потом Неля вышла замуж за симпатичного, слегка простоватого инженера из Харькова Игоря Жебко и уехала к нему жить, Татьяна встретила Олега, сумевшего сделать очень приличную карьеру. Неля жила небогато; Татьяна привыкла к достатку. Одно время она пыталась сестре оказывать покровительство и помощь — и сильно они разошлись из-за этого.
— Потачек не приму, — кричала резкая Неля. — Ты смотри, какая барыня!
Таня даже расплакалась, помнится, от обиды, а Олег утешал, утешал, и вдруг сказал:
— А чего ты ревешь? Ты же вправду им деньги совала, потому что расплатиться хотела за те, детские унижения.
Таня дар речи тогда потеряла, три дня с мужем не разговаривала, а потом поняла — все так. Муж, оказывается, ее до донышка видел, такое видел, что она сама старалась не замечать. Имелась корысть такая: унизить.
Она очень тогда переживала, что способна оказалась на такую низость, звонила Нельке, прощения просила и добилась желаемого — сестры примирились и даже учинили традицию летом отдыхать вместе, семьями. Ездили то в Одессу, то в Анапу, а то и в Болгарию на Золотые пески…
Тогда-то и сдружились их дочки — Оля и Наташа, две смешные, трогательные веснушчатые девчонки, похожие друг на друга, только одна с легким украинским говорком (от отца), а другая с неистребимым московским «аканьем».
Потом наступило опять значительное охлаждение — в 14-м. От окончательного разрыва тогда спасло то, что Олег, а вслед за ним и вся семья, проявили себя людьми трезвыми и общей крымской эйфории не поддались. Олег, работавший по линии экономики, являлся домой с работы серый и рассказывал в фактах и цифрах, во что крымская эпопея России обойдется — он это знал лучше других. Татьяна ужасалась. Историческая справедливость присоединения Крыма Якушевыми под сомнение не ставилась, но цена казалась слишком высокой.
— Лучше бы мы этот Крым просто купили, — в сердцах высказался Олег. — Ох, как вышло бы дешевле, и никаких жертв.
О Крыме и Донбассе договорились с семьей Жебко не говорить — молча как-то договорились, понимали — заговорят, заспорят, сцепятся, распрощаются надолго, а отношения сохранить хотелось; так что созванивались, общались, старательно обходя острые углы.
Оля и Наташа, двоюродные сестрички — им легче, чем взрослым. Девчонки несколько раз вместе путешествовали, пигалицы, став постарше — ездили в Прагу на Новый год, в другой год — в Барселону, в невероятное совершенно путешествие вдоль Рейна. Совместные селфи в Инстаграме, ролики на Ютьюбе, полный восторг и полная любовь.
Щебетали и друг в друге души не чаяли. Так и выросли.
В позапрошлом году Наташка вышла замуж, Олечка даже ездила на свадьбу, хотя тяжелая поездка вышла — добиралась туда кружным путем, через Минск и Киев. Принимали ее хорошо, хлебосольно.
Но взрослые все-таки друг к другу стали охладевать, в разговоре уже больше перекидывались дежурными фразами — как здоровье, как погода, что с ценами.
И все-таки — родные, все-таки — сестра.
Губы Ольгины дрожали:
— Она трубку взяла… Я ей говорю — «Ната, родная, ты как там»… А она такая: «Будь ты проклята, сволочь русская». И все. Мама, за что ж такое, я-то в чем виновата…
Оля закрыла лицо руками и бросилась в свою комнату.
Татьяна сделала движение — пойти к дочери, утешить, но вдруг поняла — а как? Не знала она, как…
Нелька. Харьков. Что-то бредовое. Наши бомбят там что-то; по роликам-то судя, город цел — да и, надо полагать, цел и останется… Почему Харьков — это же совсем русский город? Там, правда, заводы… Наверное, ударили по каким-то военным объектам.
Между прочим, Игорь Нелькин ведь работает как раз на каком-то большом производстве. Ох, не дай бог… Только бы живы все остались…
Слушайте, ну что, в конце концов, произошло: стекла повылетали в квартирах! Это не трагедия… Это же, наверное, так, пугануть. Политика, черт бы ее взял, какая гадость. Взорвали для острастки что-то… К выходным, должно быть, уже забудется.
Может, позвонить самой все-таки? Сестры же.
Наташа, конечно, недопустимо выступила, надо будет потом с Нелей поговорить. Все всё понимают, но так-то нельзя. Зачем же своей подруге, родственнице истерику закатывать? Так обидеть Олечку. Оля ведь очень тонкая, чувствительная.
Впрочем, Наташка всегда была очень импульсивная, такая горячая кобылка рыжая, хотя и простовата, как отец — у нее слово всегда прежде мысли выскакивает. Да и мама ее тоже за словом в карман не лазила никогда…
Может быть, следует подождать? Это же скоро закончится, так ведь? А значит, и страсти улягутся. Людей понять можно: они испуганы, они еще не поняли, не разобрались.
И спросить некого: Олег на работе строго-настрого запрещает беспокоить. Только в суперэкстренных случаях.
Нет, надо не быть свиньей, устыдилась Татьяна. Надо быть сильной, благородной и порядочной. Надо звонить самой.
Звонить не хотелось. Телефон обжигал руки.
Она нашла нужный номер.
Неля трубку взяла.
— Слушаю тебя, Таня.
Голос у сестры был какой-то глухой, нехороший такой голос. Она так, помнится, говорила, когда мама умерла.
— Неля, милая, здравствуй, — начала разговор Татьяна, вдруг отчего-то осипнув. — Вы как? Мы очень за вас волнуемся, что у вас происходит?
— Война у нас происходит.
— Господи! Неля, поверь, это для нас тоже очень неожиданно, никто и подозревать не мог…. Никто не знал…
— Не знал, значит… Таня, я не могу долго разговаривать. Мы сейчас уходим в метро…
— Зачем в метро? Какое метро? — не поняла Татьяна.
— «Героев Труда», оно тут недалеко. Это бомбоубежище, — пояснила Неля. — А ты думала — на рынок поеду? В магазин?
— Господи, Неля…
— Вот так, Татьяна. Вот так.
Татьяну вдруг охватил какой-то лихорадочный озноб и жар одновременно. Она вдруг поняла, что началась война.
Женщина совсем потеряла голову и начала в голос причитать так, что из комнаты выскочила заплаканная Ольга:
— Нелька, господи, какой ужас, я ничего не знала, ты хватай Наташку в охапку и приезжайте срочно сюда, будете жить у нас, Олег все разрулит, места всем хватит — это же ужасно, ужасно, ужасно, метро, бомбоубежище, что ты такое говоришь, этого не может быть, мы вас очень тут ждем… Нелечка, милая…
— Я больше не могу разговаривать, — холодно ответила сестра. — И не звони больше.
В ухо ударили гудки, но Татьяна еще кричала в оглохшую трубку под плач дочери:
— Неля, Неля, приезжай, в любой момент приезжай…
И расплакалась сама, прямо на котлеты полились слезы. Посолила, значит, котлетки-то.
Больше сестрам поговорить не довелось.
Татьяна не рискнула еще раз выйти на связь: стыдно стало, и за войну стыдно, и за свою панику. В конце концов, мы-то в чем виноваты? Мы ведь хотим помочь…
Все набиралась духу, набиралась, да находились вдруг срочные дела; все откладывала разговор, а потом выяснилось, что Елена и Наталья Жебко погибли в ходе бомбежек, и звонить стало некому.
Игорь Жебко, после потери семьи переставший чувствовать себя человеком, записался в тероборону и был убит в боях у школы №134.
Карл Рамаль
Сборник «Свои люди в аду» можно купить здесь — Карл Рамаль «Свои люди в аду» — Payhip
RAGH 