Ирина САВИЧ
БЛОКАДНИК
Кирилл Николаевич сидит на кухне и пьет крепкий черный чай. На столе папиросы «Беломор», сахарница, шоколадные конфеты, его любимые — «Караван пустыни». Он откидывается на спинку стула и с удовольствием затягивается. Хорошо! На кухне все старое, привычное. Как въехали в квартиру в семьдесят третьем, так все и осталось, только потолок и стены, и белые полочки пожелтели от табачного дыма и облупились. Зато везде порядок, все на своих местах. Любит Кирилл Николаевич порядок. Когда меняет батарейки в часах, всегда кладет с ними бумажку — на ней дату прописывает. Это чтобы знать, сколько батарейка прослужит. А губка для посуды, к примеру, прошита нитками — теперь она не отслаивается, и можно ею пользоваться много дольше. Вообще любит он, как человек умелый, хозяйственный, ко всему руку приложить.
Украшает кухню картина — сосновый лес. Кирилл Николаевич нарисовал. Любил он в свое время рисовать. Очень неплохие акварели получались. Если бы не блокада, можно было бы на художника выучиться.
Нда-а-а, жизнь… Через неделю Кириллу Николаевичу исполняется семьдесят девять лет, две недели прошло со смерти сына. Непутевый сын был — пьяница. Жил кое-как и умер случайно — машиной сбило, когда пьяный домой шел.
Кирилл Николаевич на похороны не пошел, боялся, что расстроится, мало ли как. Все-таки кладбище — место грустное.
Да, вот так и остался он один на старости лет, не звонит никто, не заходит… Некому рассказать о войне, о блокаде. А ведь он, Кирилл Николаевич, человек в некотором роде особенный. Он блокаду пережил — и выжил! Один на свете остался — и не пропал!
Отчего ему такой сын достался, не знает Кирилл Николаевич. Даже говорить о нем не хочется. Люди-то у них в семье уважаемые, состоявшиеся, известные. О таких приятно рассказать. Племянник его двоюродный — художник, за границей живет. С именем человек, с положением. Талант! А сестра Кирилла Николаевича двоюродная вышла за художника Радича. Жена прадедушки Радича была красавица в Одессе известная. «Ты на земле была любви подруга: твои уста дышали слаще роз». В нее сам великий русский поэт был влюблен, стихи посвящал, мечтал о лобзаньях в краю олив. Умерла рано, бедняжка. «Твоя краса, твои страданья исчезли в урне гробовой …» Так-с вот, остались Радичи в русской литературе и даже, можно сказать, в мировой. Вот какие люди!
Что говорить, порядочная семья, петербургская. Дедушка Кирилла Николаевича у Великого князя служил, Георгия Михайловича. Чушь пишут, что был князь хромой. Был он высокий, красивый и усатый. Монеты собирал — нумизмат. А дедушку Кириного взял к себе служить егерем за то, что сильно тот на самого князя смахивал. И охотник был знатный. Когда княжеский егерь приезжал в Крым охоту для князя устроить, ему все честь отдавали, путали с князем.
Отблеск личности Великого князя лег на чело Кирилла Николаевича недалеко от сияющего нимба, блокадой наложенного; самым главным событием в своей почти восьмидесятилетней жизни считает Кирилл Николаевич блокаду.
В 41-м Кире было восемь лет. Как служащие двора, жила семья егеря еще с конца XIX века на Миллионной, Халурина, то есть. В шестом номере, во втором дворе. Дом запасным великокняжеским дворцом числился, так что, можно сказать, рос маленький Кира во дворце. Хорошо им до войны жилось: бабушка, папа, мамочка, брат с сестрой. Кира только после войны узнал, что брат с сестрой ему сводные были, умерла их мать, и женился папа на мамочке. «Мамочка», ее так все звали, такая была добрая, умная, красивая. Все-все на свете знала, сестры ее «живой энциклопедией» звали. Поговаривают, сам Великий князь Георгий Михайлович к ней неравнодушен был. Всегда шляпу снимал и кланялся, когда видел ее в окне.
Кирилл Николаевич до мелочей помнит ту квартиру. Входишь в комнату, а рядом с дверью — портрет Кирин кисти Осьмеркина. Помнит Кира, как приходил к ним художник Осьмеркин. Тетя Катя, младшая сестра мамочкина была его натурщицей. Влюблен был в тетю художник, говорили, даже предложение делал. Зашел к ним как-то Осьмеркин — высокий, лохматый и раз-два, набросал портрет пятилетнего Киры. Картину повесили возле зеркала — белокурый кудрявый мальчик, высокий лоб, темные глаза.
Помнит Кира, заходил часто еще крестный, дядя Георгий, худой, нескладный, он в хоре Мариинского театра служил. Любил мамочку безответно. В блокаду дядя Георгий и папа умерли в один день, 12 марта 1942-го.
Летом родители снимали дачу в Зеленогорске чухонскую. Бабушка у чухонки молоко покупала, через нее дачу сняли на заливе. Помнит Кира, как сидели на одеяле на берегу, смотрели на закат. И песня из патефона: «Утомленное солнце нежно с морем прощалось…» Кире казалось, что это про восход — встает утром солнце из-за моря и с ним прощается.
Помнит Кира, как бабушка кофе молола. Бабушка ручку крутит у мельнички, потом кофе тонкой струйкой ссыпает в железную банку. Баночка веселая, вся в разноцветных горошках. В красном кружочке буквы «ЖБ». Пониже написано «карамель Конфетти». В центре картинка — два веселых мальчика в красных шапочках и в широких белых воротниках, как у клоунов. В самом низу герб старинный — орел с двумя головами, под ним подпись — Жоржъ Борманъ. Кира не сразу догадался, что «ЖБ» — это Жорж Борман и есть, думал — «железная банка».
За мельничкой ему следить нравилось, а Библию бабушке читать — нет. Бабушка читать не умела, а Кире скучно было, да и непонятно. Буквы старинные, не сразу разберешь. Еще бабушка молиться любила. Встанет перед маленькой иконой и начинается: «Заступнице усердная, Мати Господа Вышняго, за всех молиши Сына Твоего Христа Бога нашего…» Слышал Кира от бабушки, что икона эта семейная Казанской Божьей Матери на войне с турками прадедушку спасла, надо ее беречь. Не сберегли — пропала в блокаду икона и портрет его кисти Осьмеркина тоже.
В 40-м году Кира в школу пошел, читать умел, и вообще смышленым рос, рисовать любил. Старший брат немецкий учил, так Кира больше его в немецком понимал, слушал, как сестра брату помогает, да и выучился по-немецки читать. А в мае 41-го повела мамочка Киру в Капеллу для прослушивания. Послушали его и сказали в сентябре приходить — будет в хоре петь. А в сентябре какое там — война два месяца уже шла, не до пения…
Вот так и вышло — подразнила жизнь хором Капеллы, училищем художественным, любовью и лаской семейной, да и обманула, обидела Киру. Вот обиду эту на жизнь он никогда не забывал. И хоть и пыталась жизнь перед Кириллом Николаевичем потом оправдаться — работой хорошей, деньгами, квартирой, — все равно он ей этого никогда не простит.
Когда война началась, было интересно. Со взрослыми лазили на крышу дежурить, зажигалки тушить. На чердаке все, что надо для этого, имелось — песок, бочка с водой, лом, лопаты. Во дворе с мальчишками осколки снарядов собирали. У Киры был один ни на что не похожий — с решеточкой. Когда наступил голод, отец стал брать Киру на работу, в бывшие Никольские ряды, кормил обедом в столовой «Металлопосуды». Первой умерла бабушка — в декабре, весной — отец. Мама часто ночевала на работе, а Киру, чтоб не оставался один, отдали тетке, в соседний двор. У той своих детей двое, постарше Киры. Смеялись над ним, обижали. До сих пор он обиду эту не забыл. Рассердился как-то Кира сильно, оделся, да и пошел к мамочке, помнит ведь, как ездили с мамой на работу. Прямо по Халтурина, потом налево до Конюшенной, а там до Майорова до мамочкиной поликлиники на 14-ом трамвае. Вышел на улицу, темно, воздух холодный и прозрачный, будто стеклянный. Никого на улице, один Кира. Страшно. И кажется, будто дышит кто-то сзади, сейчас протянет руку и схватит мальчика. Бежать! А сил от голода совсем мало. Поднялся ветер, кружит по Мойке, сугробы перетряхивает. А он совсем один, некому пожаловаться, никто не поможет. Закружит метель, занесет снегом, никто не найдет. Тогда, наверное в первый раз, и пришел страх. Страх смерти. Пришел и остался с маленьким Кирой, Кириллом, Кириллом Николаевичем на всю жизнь.
В начале апреля сорок второго Киру эвакуировали в Ярославскую область, так он оказался в детском доме, в Некоузе. Местные жители встретили их неласково, обзывали «жидами». А воспитателей Кирилл Николаевич вспоминает с уважением — с Клавдией Васильевной они читали сказки и пели хором: «И поет мне в землянке гармонь про улыбку твою и глаза…» После войны возвращаться ему было некуда — все умерли… В квартире жили дальние родственники, но прописывать его никто не спешил, время трудное, у всех дети, своих бы поднять. Младшая мамина сестра Катя — та самая, в которую художники влюблялись, вернулась с фронта, пожалела мальчика, взяла в свою коммуналку на Фурштатской недалеко от хлебозавода. На улице от запаха хлеба и подсолнечного масла у Киры кружилась голова. Тетя была добрая, одно плохо — пила много, за учебой его не следила, поэтому оставался Кира на второй год и закончил только пять классов… Проклятая война!
Как встал Кирилл Николаевич на ноги, стал собирать книги о блокаде, газетные вырезки. Это были и детские книги — «Детям о блокаде», и сборники самодеятельных поэтов. Его блокада обогащалась воспоминаниями других людей — то, чего не помнил он, помнили другие. Вываренные ремни, студень из клейстера, сладкая съедобная земля с бадаевских складов. Пишут, приносили в мешочке, кипятили, процеживали и пили. И вот уже маленький Кира, как другие блокадные дети, сосал эту бадаевскую землю, на которой запеклось немного сахара, слушал по радио «Кондуит и Швамбранию», улыбался, когда Ося спутал священника с тетенькой…
Хорошо, что люди пишут о блокаде, блокада — она на всех одна. Как и Победа. Стихи у поэтов-блокадников попадались хорошие.
Грозовые тучи на небе
В День снятия блокады.
Там помнят о чёрном хлебе
И о цене награды.
Там ещё помнят войну
И в небо взлетавшие ракеты.
Там ещё всё в дыму,
Там не забудут трупные пакеты.
Чем больше становилась блокадная коллекция, тем значительнее выглядел личный подвиг Кирилла Николаевича, так многократно воспетый, отпечатавшийся в веках. На почетном месте его награды — медали «Житель блокадного Ленинграда», «В честь 60-летия полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады», «В честь 65-летия полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады», «В память 300-летия Санкт-Петербурга».
С удовольствием ходил Кирилл Николаевич на встречи «Жителей блокадного Ленинграда». Стихи читал. Честно говоря, Кирилл Николаевич ведь в некотором роде поэт. Мог бы, наверно, стать большим поэтом, если бы не блокада. По-другому жизнь сложилась бы, да… Его стихи как-то поэт Решетников похвалил: «Хорошие стихи, тема правильная».
И вспомним, как мы были рады
Прорыву, снятию блокады.
Ну, так и просится в куплет:
Прошло уж пять десятков лет.
Теперь мы, слава Богу, сыты,
Но дни блокады не забыты.
Не допускал Кирилл Николаевич мысли, что блокады могло и не быть. С негодованием слушал по радио интервью с писателем Астафьевым. Тот сказал, что надо было город сдать. Нельзя было делать блокаду, не надо защищать камни, люди важнее. Если бы город был сдан, то не погибло бы столько людей… Да как может он говорить, что блокада — преступление? Как помыслить смеет, что не было бы таких жертв, если бы фашисты вошли в город? Как можно было бросить город и дать врагам разрушить Ленинград, позволить разграбить такие культурные памятники как Эрмитаж? Разве не убила бы фашистская гадина всех ленинградцев, не взорвала бы величайшие архитектурные шедевры — Петропавловскую крепость, Исаакиевский собор?
Ну, положим, Исаакий не все шедевром почитали. Курбатов вон пишет, что на Стасове кончилось петербургское зодчество, ушла гармония, размеренность, благородство пропорций, стали архитекторы мельчить, эпигонствовать. Монферран, Штакеншнейдер — разве сравнить их с Росси, Земцовым? Хотя неважно, никто сейчас монферраново строение с чернильницей не сравнивает, всем понятно, что собор — шедевр и гордость. А блокада — подвиг стойкости всего Ленинграда и его, восьмилетнего Киры.
Немалого Кирилл Николаевич добился после блокады. Техникум закончил. Квартиру купил, кооперативную. Дачу построил почти. Достроить сил не хватило. Неплохо для человека, у которого всего и было после детдома, что ножик перочинный.
Не сразу все сложилось, конечно. После детского дома пошел Кирилл Николаевич в ФЗУ, а оттуда на вагоностроительный завод слесарем. Как ему там не нравилось! Люди вокруг грубые, работа однообразная, тяжелая. Ночью лежал на своей кровати в заводском общежитии, и чувствовал, как его с ног до головы накрывало липкой безысходной тоской. Как выбраться в жизнь, обещанную при рождении, он не знал.
В 19 лет Кирилл Николаевич в армию попал, оттуда комиссовали — заболел костным туберкулезом — блокада виновата. Дали инвалидность, пенсию, для заработка Кирилл Николаевич в массовках на «Ленфильме» снимался. Хорош он был в молодости — кудрявый, высоколобый, с точеным профилем. Потом отправили его в туберкулезный санаторий. Там провел Кирилл Николаевич год, там встретил свою Соню, Санию Шайдуллаевну. Врачом она там работала. Не сразу понравилась ему Соня, ему нравились красивые, полногрудые блондинки, а Соня скуластая, худенькая, кареглазая. Но она так внимательно слушала Кирилла Николаевича, жалела, как ему казалось, что и он в ответ привязался к своему доктору. У Сони была комната в общежитии на бульваре Красных Зорь. Поженились и начали мечтать о квартире. Смысла в кооператив вступать не было пока, им дали бы только однокомнатную. А вот если бы ребенок родился, тут другой разговор, тут можно и трехкомнатную брать. Им было уже под сорок, когда родился сын. Вот оно счастье — квартира в Веселом Поселке. А потом и с работой все наладилось.
Двоюродный брат, начальник отдела крупного военного завода, взял его к себе оформительской работой заниматься. Вот это была настоящая жизнь! Кирилл Николаевич попал наконец туда, где ему следовало быть, исходя из его происхождения и способностей. Само здание на главном ленинградском проспекте грузным ритмом колонн, суровой монументальностью настраивало на высокий торжественный лад. В этом огромном доме, имперском, парадном, геометрически выверенном все подчинено было идее служения. Его мощь не давила, но возносила смертного до дел серьезных, важности государственной. Белые колонны и розетки на потолке вызывали в памяти античные образы. Он чувствовал себя не мелким винтиком сложного механизма, но приближенным, причастившимся державных даров в государственном храме. Призыв колонн, капителей, фризов и барельефов Кирилл Николаевич понял правильно. «Мало сказать: он служил ревностно — нет, он служил с любовью». Заочно окончил строительно-архитектурный техникум. Мир шрифтов, гармония букв завораживали. Кирилл Николаевич себе с удивлением немного напомнил Башмачкина. Любил он переписывать — прямо как титулярный советник. И точно — «некоторые буквы были у него фавориты, до которых он добирался, то был сам не свой».
А какая там была бумага, карандаши! До сих пор дома порядочный запас лежит.
Показал в коллективе, что не без амбиций оказался он, Кирилл Николаевич. Любил пофорсить знанием русского языка. Например, кто сейчас правильно говорит «фольга» с ударением на «о»? Вот, то-то и оно, что никто. Все на «а» ударение делают. А это неправильно. Ему доставляло особое наслаждение указать на ошибку. Все вокруг с законченным высшим, а он с пятью классами и заочным техникумом — а нате, образованнее многих оказался!
Одно плохо — любил брат-начальник благотворительностью заниматься. Брал на работу по знакомству чьих-то детей, племянников. Оттого были у них сотрудники — студенты-вечерники или недавние выпускники, к работе относились спустя рукава, над ним, Кириллом Николаевичем, посмеивались. Посмеивались над его старательностью, кропотливостью. Даже над стихами, которые он регулярно писал коллегам на дни рождения. Эх, издать бы их отдельной книжицей, да подарить на память бывшим сослуживцам. То-то радости старикам было бы.
А с сыном не сложилось, да… Обижался на него сын, так и умер с обидой. Не простил родителям, что в интернат его второклассника отправили. Для легочных больных, в Павловске. А что тут такого, Кира и сам в детском доме с восьми лет рос. Сын был здоров, а интернат для туберкулезных? Ну, так жена в тубдиспансере работала, там и направление выписала… За городом воздух свежий, да и к самостоятельности хорошо приучают. Есть там сыну хотелось? Всем в детстве хочется. Организм-то растет. Сын в интернате помогал в столовой хлеб разгружать, им за это буфетчица по батону на каждого давала. А Кире 125 грамм хлеба в восемь лет по карточке положено было… Одежда, видишь ли, сыну не нравилась казенная. А Киру вообще полуголым из детдома выкинули. А ведь выдавали там костюмы твидовые. Американские, помощь гуманитарная…
Помнит Кира теплый вечер апрельский. Едет он на трамвае от Нарвской заставы, от тетки в детдом возвращается. Хорошо ему, солнце, запах весенний. Костюм твидовый, коричневый в белую полоску. Ни разу потом в жизни такого не нашивал. Рубашка голубая, пуговку верхнюю расстегнул — жарко. Садится с ним рядом немолодая женщина, прямая спина, шляпка. Он таких сразу узнавал, они — «бывшие». Не гонимые из деревень в Ленинград голодом, трудоднями и нищетой — широкоскулые, сутулые, кое-как одетые. Одно слово «деревня». «Бывших» сразу видно: по осанке, по одежде — не новой, но опрятной, по взгляду — открытому, ироничному. «Николаевская старушка», может, еще Смольный институт закончила или курсы Бестужевские, а может, на Первой империалистической сестрой милосердия служила. Обращается к нему соседка и говорит: «Молодой человек! Скажите вашей маме, что к такому костюму необходим галстук». До сих пор, как вспоминает об этом Кирилл Николаевич, слезы на глаза наворачиваются: «Знала бы она…» Ни мамочки, ни отца у него нет, некому ни галстук повязать, ни посоветовать, ни приласкать…
А сын неправ был. Когда вырос, отчитывал Кирилла Николаевича, что не соглашался ему в детстве ни коньки купить, ни лыжи. А он, видите ли, хотел заниматься спортом. Ну, так вышел же сын из положения — нашел коньки подходящие среди хлама на чердаке расселенного дома. Чего на отца обижаться — самому в детстве Кириллу кто-нибудь покупал что-то? Со складным ножиком из детдома вышел, вот и все имущество.
Питались они, по мнению сына, плохо. Плохо? Да кто блокаду пережил, тот куску хлеба рад.
У сына у единственного в классе костюма на выпускном не было. И что? Ну не покупать же костюм на один раз! Да разве одежда — главное? Мещанство так думать! Отчего сын такой вырос?.. Они с матерью другому его учили, книги покупали, в Эрмитаж водили, объясняли сыну, какая большая разница между их семьей — культурной, ленинградской, и соседями, у которых хрусталь только что в туалете не стоял, а шкаф забит романами Дрюона и Дюма, на макулатуру купленными.
Никакого сладу с ним не было. Не работал, пил, а девки его шалашовки весь телефон оборвали. Ему их водить в квартиру запретили, конечно, еще в детстве сказали, чтоб не водил никого, а искал бы жену с квартирой. Так они к себе его тянули. Стыда нет. Да такие же как он, алкоголички. Разве порядочная женщина свяжется с таким?
Обижал его сын, так обижал, что и слов нет. Как он к хлебу относился, например? Приходил когда пьяный, всегда хлеб за едой крошил. Кирилл Николаевич ему выговаривал: «Что ж ты делаешь, у тебя дедушка с бабушкой умерли от голода!» А он только ухмыляется… Истерики закатывал, вены резал… Все из-за пьянки этой. Кирилл Николаевич предусмотрительно, как сын из армии вернулся и пить начал, ключи у него от дома забрал — вдруг сын ключи потеряет, а потом квартиру обчистят.
Жалеет себя Кирилл Николаевич, за что ему такая жизнь тяжелая выпала. Но стесняться ему нечего. Он свою жизнь честно прожил, не сковырнулся от невзгод. Блокаду пережил. С сыном не сложилось, что ж, судьба у него такая.
Прошла жизнь, и радости в ней было мало. Не в чем ему себя винить, а все же обидно, до слез обидно старику, что никому он не нужен оказался. Не так много ему осталось, скоро останется Петербург без Кирилла Николаевича, как будто бы в нем его и никогда не было… «Исчезло и скрылось существо, никем не защищенное, никому не дорогое, ни для кого не интересное…» А недавно он слушал по радио передачу про русский язык, сказали, что ударение в слове «фольга» на первый слог давно признано устаревшим…
Но и хорошие новости тоже есть. С чувством глубокого удовлетворения воспринял Кирилл Николаевич известие о том, что жителей блокадного города приравняли к участникам войны. Давно пора. После пережитого хочется в жизни хоть какой-то благодарности. Государство, слава богу, заботится о блокадниках. Пенсия хорошая, он и не тратит ее почти. Плиту вот газовую заменили бесплатно. К праздникам подарки дают продовольственные — гречу, скумбрию, конфеты…
RAGH 