Игорь Ветров
Записки ухилянта
Часть одиннадцатая
И вновь перелески, заплатки пашен, уютные домишки с приклеенными дымками труб, костёлы, виадуки, сетки, заборы, скачущие по полю вдоль дороги олени. И блеклая размытая клякса солнца над всем этим. Картина, быть может, не идиллическая, но вполне умиротворяющая, если добавить расчерчивающие горизонт тонкие самолетные кривые, видимое отсутствие нищеты и обильное присутствие на улицах и перекрестках абсолютно беспечных мужчин среднего возраста.
Мы возвращаемся домой. Как будет дальше — неважно. Все будем разгребать по мере поступления. На сердце легко.
Мы не знаем, что контейнер с баулами, который по плану должен ожидать нас на украинской границе, притормозили на польской. И хоть в нагрузку к нему потомки викингов (ну что, ребята, шутка вам точно удалась, или то была не шутка, а месть за нашу любовь к халяве?) и оставляют нам с десяток раскладных четырехколесных тачек (соотношение — три баула на человека), они оказываются скорее не помощью, а яблоком раздора. Таскать на себе далеко (с полкилометра, не меньше), тяжело и обидно, и икается им там в «Торнбурге» наверняка до самого вечера.
Примерно такое же по протяженности расстояние оказывается между границами и в полтора раза большее — от украинской до выхода. К нему мы добираемся часа через полтора с выпученными глазами и языками на плечах.
Далее следует неизменная неразбериха с автобусом, эмоциональная погрузка баулов и тачек в военный грузовик, лихорадочная беготня по ближайшим магазинам… Вся необходимая атрибутика великого переселения народов, Вавилоном которого, а заодно и его одноименной разрушенной башней станет железнодорожный вокзал Львова.
Тут единый поток разбивается на несколько тонких ручейков. Наш направляет путь в Грабовцы, но это чуть позже. Пока ошарашенные количеством наших баулов проводники лихорадочно пытаются связаться с вышестоящим начальством и вытребовать нам ещё одну грузовую машину, многие успевают напиться, а некоторые даже и в хлам.
Вместо грузовой машины приезжают тентованная «Газелька» и «Богдан». В первую грузятся баулы, во вторую их остатки вместе с личным составом. Нас с Гномом избавляет от общей участи наше отсутствие. Пока мы допиваем под магазином из горла «Львiвську особливу» под солёные орешки из норвежского сухпая, тезки устанавливают контакт с водилой командирского пикапа и под шумок оперативно перетаскивают в него наши вещи. Меня и Гнома, бредущих разухабистой матросской походкой в сторону общей погрузки, подхватывают цепкие руки и проворно затягивают в кабину «Газели».
Кроме землелицего угрюмого водилы, тут уже находятся оба Игоря и «дед» Руслан из первого взвода, мастерски прокосивший всю Польшу под дурачка и освобожденный в конце концов от оружия и общих тренировок.
— Э! — дёргает кто-то за ручку. — Баптистов с комфортом, а нас как овощи!? Двигайся, пацаны! Места есть?
— Только на коленках, — ласково констатирую я.
Сомкнутые ряды соратников во главе с сидящим чуть не на ручке переключения скоростей Гномом вторят мне абсолютно негостеприимными улыбками.
Владелец руки вовремя понимает, что попытка выцарапать дикобраза из панциря может стоить ему не только расстроенных нервов. Дверь захлопывается.
— Лезь в автобус! — добивает незадачливого искателя мест сумрачный водила. — Понажираются, блядь!
— И не говори! — соглашается Гном, жестко зафиксированный между мной и Большим Игорьком.
Кортеж трогается. Впереди командирский пикап, за ним «Газель», замыкает строй «Богдан».
Долго петляем по Львову, наконец выбираемся за город, и минут через двадцать езды по трассе сворачиваем на лесную грунтовку, по которой комфортнее всего было бы двигаться на танке. Пикап подпрыгивает на кочках, как пиратский капер на волнах, мы ощущаем себя командой шхуны, что ж до пассажиров «Богдана», здесь фантазия моя просто меркнет в поисках надлежащего сравнения.
В точку выгрузки предсказуемо прибываем в кромешной темноте. Буковый лес. Шлагбаум. Пара фонарей в отделении высвечивают контуры дощатого строения барачного типа и хаотично разбросанные полукругом приземистые курганы палаток.
Некто в свете фонарика зачитывает список прибывших. В ногу мне тычется что-то живое и теплое, оказавшееся собачьей мордой.
— А, барабака! На вот, отведай польской шаурмы.
— Ты б не кормил ее, у нас одна бойцу вчера чуть пол руки не откусила, на больничку увезли, — говорит сбоку кто-то из местных.
— Эта, что ли?
— Да хер знает, их тут до ебеней матери!
— Ну, эта не могла… По морде вижу — хороший человек.
— Эй, с сигаретами в строю! Чё, вообще охуели?!
Похоже, подоспело начальство. Все начинают оправляться, но без особого энтузиазма. Тех кто устал, аккуратно поддерживают в вертикале рядом стоящие.
— Всем приготовить военники и командировочные предписания!
— Пред… чего? Мы что, ик… в коммандировке были?
— А командировочные?
— Попизди, ща и на отпускные скупишься!
— Те бумажки, что по первому приезду давали?
— Разговоры! Да, военники и, блядь, те бумажки, которые вам выдали перед пересечением границы.
Уставший полупьяный народ, бормоча и чертыхаясь, роется в карманах и барсетках, вываливая в грязь документы, сигареты и мятые купюры.
Невысокий коренастый крепыш обходит строй, собирая документы. Ни петлиц, ни звёзд, ни лычек. Кто перед нами: солдат или подполковник, никто не понимает. Возраст давно уже тоже не критерий. Молча повинуемся. Забирай что надо и показывай, где выпасть, спать охота…
Подходят ещё двое, в которых узнаю Славика, нашего штабного писаря, и Толю, знакомого мне ещё по Успенскому.
Славик обходит строй, отбирает десять человек и уводит в свою палатку. Оставшиеся семеро, в том числе я с тезками и оба Андрюхи из взвода управления, идём за Толяном в другую.
— Сегодня переночуете здесь, — говорит он, поднимая полог. — А завтра разместим вас уже на постоянное…
— Туалет тут где?
— А… Ну да, пойдем покажу.
Петляя светлячком между натяжками палаток и буковыми стволами, Толян проводит нас к вышеупомянутому уже деревянному строению: десяток запирающихся на крючки кабинок на фасаде которого ясно говорят о его предназначении.
— Вот. А там где машина, где фонарь, видишь? — столовая. Ну, по светлу разберётесь…
Один за другим протискиваемся в низкую полутемную палатку. Узкий проход. Два ряда двухъярусных коек. В глубине буржуйка. Воняет табаком, потняками, затхлой не просушенной одеждой.
Выбираем свободные места — такие находятся только наверху, — бросаем на них свои рюкзаки. Обступаем печку, вокруг которой уже сидят и нещадно шмалят сигаретами несколько местных.
— Вечер в хату, мужики!
— И вам не хворать.
— Где выпасть можно?
— Да где видишь, там и падай…
Рассаживаемся на лавочке и свободных табуретках.
— Откуда?
— Польша, БЗВП.
— А так вообще… сами?
— Днепр, Запорожье, Кривбасс… Никополь…
— Харьковские есть?
— В другую палатку пошли. Вода общаковая?
— Да, берите.
— И у меня, кажись, осталось малехо, — вспоминаю я за термос. Откручиваю крышку, выливаю остатки в колпачок. Кофе остыл, но мне уже в сущности все равно.
Допиваю, запихиваю термос в рюкзак. Меняю на ногах берцы на тапки. Какая прелесть… Все, отбой. На втором ярусе одеяло, подушка, похожая на коврик… Свое белье доставать лень, да и ни к чему. Первый раз, что ли, как-нибудь перекантуемся.
«Как-нибудь» — наверное самый нейтральный эпитет для характеристики этой ночёвки…
Сначала не могу уснуть из-за жары и висящего под потолком плотного табачного облака. Потом долго, захлебываясь и порыкивая, кашляет сосед снизу. Потом становится холодно, видно гаснет печка, но никто не хочет встать ее растопить. После достопамятной ночёвки в контейнере ночёвка в палатке с нетопленой печкой кажется мне сущим пустяком. Но через какое-то время холодает так, что приходится натянуть на себя обратно все, что до этого снял. Как следствие, приспичивает по-маленькому. Спрыгиваю в тапки. Игорь Меньший сонно приподнимает голову.
— Придавило что-то, — шепчу я, пробираясь по проходу. Путь вроде ясен — на фонарь. Туда и иду. Но когда добираюсь до цели, понимаю — фонарь не тот.
Собственно, фонарь может и тот, но туалета при нем не наблюдается. Справив свое дело под ближайшим деревом, устремляюсь обратно. Холодно. Хочется побыстрее вернуться в палатку.
Вот и место, откуда, как мне кажется, начал я свой путь, Вот и вход в палатку. Только он тщательно зашторен, чуть ли не зашнурован…
Неужели кто-то успел выйти после меня? Ладно, допустим. Но выйти, вернуться и успеть тщательно загерметизировать вход… Исключено. Если, конечно, кто-то вероломно не затянул вход прямо за моей спиной…
Что делать? Приходится продолжать поиски, сверяя путь с бьющим в глаза фонарем.
Следующая палатка… Нет, точно не здесь, эта какая то цивильная даже на ощупь, наша была более потрепанной. Следующая… Нет. Тут машина! Я точно помню, справа никакой машины не было. Да и вообще я сюда не заходил!
Стою в растерянности почти в полной темноте, а все попытки сориентироваться обламывают бьющие в глаза фонари. Перспектива дожидаться рассвета под открытым небом не улыбается от слова «вообще». Сетчатая термуха и накинутая сверху флиска — не самый подходящий гардероб для середины декабря в лесу на Западной Украине.
Блин, хоть в эту самую машину полезай! Тоже не лучший вариант, но по крайней мере…
Судорожный взрыв кашля из-за стены заставляет меня вздрогнуть, прокатывается трехколенной руладой и замирает, жалобно подвывая и порыкивая в дымном и полутемном суицидальном нутре…
Едва не подскочив от радости, огибаю палатку и резкими движениями откидываю в стороны все четыре створки входа. В глаза и нос бьёт тяжёлый, едкий, но такой милый и родной в этот миг штырь.
Палатка спит мутным неспокойным сном. Над бесформенными кочками заросших немытых человечьих тел ядовитыми пузырьками клубятся миазмы испарений. Густой плотный воздух буквально пропитан тупой обреченностью и безысходностью.
Мне становится немного жутко от незримого запаха смерти, от тлетворного духа разложения, пропитывающего каждый сантиметр, каждую клетку ещё не мертвой, но уже начинающей смердеть человеческой плоти.
Забираюсь к себе на пальму и, скрутившись калачиком, засыпаю.
«Главное — в тепле, — меркнет, угасая, мысль. — В тепле…»
Не без радости покидаем утром свое временное пристанище, перебираясь на постоянное место жительства в соседнюю палатку — более просторную и светлую. Это, конечно, иллюзия, все палатки одинаковы, просто мы тут уже не гости, а хозяева, а это меняет дело. Впрочем, если быть точным, в палатке уже живут трое наших из батареи, приехавшие раньше и успевшие все обустроить. Это старший солдат Саша и два его помощника. Они занимаются заготовкой дров и всеми хозяйственными делами. Обслуживать кроме себя любимых приходится ещё две палатки плюс офицерскую, так что светлое время суток кроме воскресенья начинается у нас с рыка бензопилы и стука топора.
Нас, БЗВПешников, разделяют по батареям. Вызывают на собеседование в штабную палатку.
Вопросы задаёт майор — начальник штаба, — его зам записывает.
— Вижу, вы просите о повторной комиссии ВЛК?
— Да.
— Но вы понимаете, у нас сейчас в государстве такое творится… Последний закон ещё более сократил список болезней. Скажу вам откровенно, вы вряд ли добьётесь списания. Вы ведь хотите списания?
— Да не… То есть я понимаю, что не добьюсь. Покатаюсь только, себе и вам мозги попудрю…
— Давайте так. Вы вообще готовы служить или…
— Служить готов. Но без оружия.
Майор задумчиво смотрит на меня, вертя в руках карандаш.
— Кому-то надо воевать, кому-то обеспечивать воюющих необходимым… Если мы предложим вам службу в тылу, в обеспечении?
— Меня устроит, — я отвечаю не без некоторого внутреннего колебания. Понимаю, что рискую, но в глубине души не хочется кататься по больницам, да и разлучаться с тезками. Втроём, как ни крути…
— Конечно, лучше! — Игорь Большой хлопает меня по плечу на выходе из палатки.
— А вас о чем спрашивали?
— То же самое. Как зашли, он сразу: а, это ребята хорошие… Сказали: только тыловые работы. Только так.
— Дай-то Бог.
Не пройдет и пары дней, и я пожалею о принятом решении. Троих, настаивающих на ВЛК, упершихся мертво, увозят в Бабаки. Я отказываюсь; ради чего уже и сам не понимаю. С баней проблема, со стиркой тоже. Вода выдаётся из расчета полтора литра на трое суток на человека. На помыться, подмыться, побриться, кофе, чай и мытьё посуды после приема пищи. Хорошо, остались ещё польские влажные салфетки…
Для полного букета невесть откуда взявшийся грипп укладывает меня на три дня на койку. Сил сходить в столовую нет, максимум на что хватает: подняться, заварить горячего чая с медом. Именно во время болезни и спадают с меня розовые очки. Вдруг к удивлению своему обнаруживаю, что не только в палатке, но и в более узком нашем круге, состоящем из трех человек, все более начинает проявляться закон джунглей, закон выживания. Здоровые особи пытаются, скорее на инстинктивном уровне, игнорировать больных, как бы их не замечать. Сами того не ведая, те становятся для них не то что бы обузой, а неким неосознанным страхом, немым отражением их собственного больного и беспомощного внутреннего существа, пугающегося самой простой и понятной вещи на свете — того, что со всяким из них тоже может случиться все что угодно. Больной не может быть сейчас для них ни заботливым другом, ни веселым собеседником, ни полноценным напарником, и главное — утешителем. За время моей болезни лишь пару раз Меньший Игорек подходит осведомиться о моем самочувствии. Игорь Большой только раз обратился с вопросом: встаю ли я на заготовку дров. Я посмотрел на него диким, а скорее непонимающим взглядом, он ушел…
Нуждаюсь ли я в чем-то, голоден ли? Вопросы не задаются, словно всё идёт своим чередом и ничего не случилось.
Об Игоре Большом стоит добавить: за эти несколько дней он меняется настолько, что даже я, в полутьме палатки и с температурой под сорок, могу это констатировать.
Похудевший, осунувшийся, он как-то замыкается в себе, а в глазах его появляется ранее незнакомая мне унылая животная тоска, словно у барсука, пойманного в капкан. Вот-вот, и начнет отгрызать собственную лапу…
Зарывшись под одеяло с головой, он может лежать так часами. Лишь два глаза светятся из черноты лихорадочным нездоровым блеском.
Однажды вечером кто-то из наших работающих на кухне угощает его большим красивым яблоком. Деля на полигоне пополам каждый банан или мандарин, справедливо полагаю, что мой друг поступит сейчас так же. Но друг не поступает…
Он отворачивается от меня и сам съедает яблоко до огрызка. И хоть я и стараюсь воспринимать происходящее без эмоций как данность, но не в этот раз.
«А ведь это ещё даже не экстрим, — думаю. — Что же будет в критической ситуации? Да он просто пробежится по мне по пути за пайкой…»
Однако более шокирует меня не это, а грёбаные розовые очки, болтающиеся на моем носу уже шестой десяток лет. Или я, прошедший армию, тюрьму, кумовские хаты, притоны, малины, попадавший в десятки всевозможных переделок, знававший рецидивистов и карманников, наркоманов и шпилевых, воров и убийц, так хреново разбираюсь в людях, что не смог сразу заметить по человеку, кто он и что из себя представляет? Какая глупая дурацкая романтика застит мне глаза, словно восьмикласснику?
Нет, заметил, конечно. Просто сознательно пытался увидеть в человеке то, что хотел увидеть. Мне так жить легче. И проще. Начну жить по-другому, «один на льдине», сам по себе — стану отморозком, презирающим всех и рассчитывающим только на себя и свои силы…
Нет, не стану. Не мое. Не одиночка я, как ни крути, хоть и пытаюсь быть таковым порой. Нет во мне стержня нужного. Крепкого, стального. Только дужки на розовых очках…
* * *
По выздоровлению происходит ещё один неприятный инцидент, о котором надо бы рассказать, ибо стоит он мне немалых нервов.
На первом же построении подхожу к комбату (не путать с комдивом) и прямо в лоб спрашиваю: когда, как и с кем могу я решить вопрос по краткосрочному отпуску домой по поводу выбитых дроном стекол?
Комбат у нас новый. Может и не очень, но я лично вижу его впервые. С первых слов разговора понимаю — вот это мужик!
— Понял вас, — говорит он. — Да, конечно. Лучше всего это будет сделать по дороге отсюда. У вас окажется как раз несколько дней. Или нет… Почему бы это не сделать прямо сейчас? Что скажете?
Смотрю на него офигевший.
— Э… да я не против.
— Сколько вам нужно дней?
— Ну, дня два-три хотя бы…
— Пять! — влезает сбоку Игорь Большой.
— Вы тоже в отпуск?
— Да, я с ним… Мы с ним вместе…
— Хорошо. Собирайтесь, поезжайте. Только чтоб полковник не знал…
Комбат что-то прикидывает в уме:
— Вам надо будет вернуться сюда тридцатого числа.
— Тридцатого… — достаю телефон, бросаю беглый взгляд в календарь. — Сегодня двадцать четвертое… Да, тридцатого будем!
Не веря такой удаче, бежим с Игорем к палатке.
— А как ехать-то? — торможу я у входа. — По форме — военники забрали. По граждане? Так как нам по-граждане с учебки выруливать? Да и на чем? Тут только до кордона километров шесть…
— Пешком пойдем! — запальчиво возражает Игорь. — Пойдёшь?
— Пойду, конечно. Дай подумать… И доложить кому-то надо… Сержантам. А то херня получается…
Навстречу как раз выруливает старший сержант. Докладываем: так и так, комбат отпустил домой, вопросы порешать. До тридцатого.
— Да? Ну не вопрос. Если комбат… Занимайтесь.
«Странно все, — думаю я, лихорадочно роясь в бауле и рюкзаке в поисках «бананки» с документами. — Слишком быстро и просто».
— Ну, что там? Что такое? — нервничает стоящий за спиной Игорь.
— Да сейчас… Не помню, куда засунул. Без документов же не поедешь…
Наконец нахожу, с третьего раза. Нервничаю. Как-то все через жопу получается. Вроде и зеленая, а… как, что, куда? Ни хрена не понятно!
Выбираемся из палатки, ощущая спиной пристальные взгляды остающихся. Быстрым шагом доходим до штаба: где комбат?
— Совещание, — отвечает часовой у оружейки.
— Блин, как не вовремя! Не вовремя! Надолго, не в курсе?
— Не знаю, только собрались.
Из палатки высовывается физиономия писаря Славика, как всегда в угрях и кисляках.
— Комбат там?
— Все там.
— Надолго совещание?
— А вам чего? Куда собрались?
— Домой комбат отпустил на пару дней. В отпуск.
— Какие отпуска? Сейчас будут стрельбы, полковник сказал — никому никаких отпусков…
— Чё орёшь!— шиплю я на него. — На публику работаешь? Мы ж не самовольно, нам добро дали…
Не удостоив нас ответом Славик скрывается обратно в палатке.
Торчим как два тополя с рюкзаками на плечах, привлекая к себе плохо скрываемое внимание проходящих. Наконец не выдерживаю, психую:
— Пошли обратно!
Игорь смотрит на меня недоуменно.
— А что тут торчать? С самого начала ясно было — туфта. Езжать — езжайте, а ни транспорта, ни документов, ни…
Круто разворачиваюсь, иду в палатку.
Тезка понуро плетется следом.
В палатке нас уже ожидает старший.
— Расслабьтесь, никто никуда не едет, — сообщает он. — Приказ комбрига.
Мы с Игорем молча переглядываемся. По ходу нас сдали. И понятно кто. Если все это изначально не было задумано как показуха.
На этом, однако, история не заканчивается. Вечером происходит заруба с сержантами и парочкой подвывал из наших. Официальная причина наезда — нарушение субординации.
Истинная — жаба. Эт чё выходит, самые умные? Ну, и пошло-поехало. В итоге мне приходится отмахиваться — хорошо пока не физически — сразу от троих, в то время как брат мой во Христе молча наблюдает за происходящим из-под одеяла . Это меня добивает. Получается — ехали вместе, а приехал я один…
С этого начинается мое противостояние с местной кодлой. Противостояние отчаянное и заранее обречённое на поражение, имеющее только два выхода из сложившейся ситуации: прогнуться или воткнуть кому-то при случае в бок что-нибудь железное. Оба выхода мне категорически не нравятся: первый невозможен, второй нежелателен. По многим причинам. Будучи уже другим, не таким как раньше, я оказываюсь как бы на растяжке между небом и землёй, между горним и человеческим, между законом тюрьмы и законом Божиим. Третьего выхода нет. Либо я его просто не могу найти…
Часть двенадцатая
Как это обычно делается? Методика стара как мир: цепляют кого-то за видимый, а то и надуманный, чаще всего случайный косяк. Если мелочь, раскручивают до поднебесья. Обрабатывают сразу с нескольких сторон, чтобы у жертвы не оставалось возможности соскочить. Максимально нагружают до линии прогиба, при этом надо не перейти красную черту, чтобы клиент сдуру или отчаявшись не натворил чего лишнего. Цель — не физическое устранение, а моральное, потеря жертвой воли к сопротивлению.
Когда жертва готова, кажется, уже на все, ей неожиданно даруется «прощение». Но это не амнистия, это аванс доверия за будущее «искупление грехов». «Искуплением» может стать что угодно: от тысячи приседаний под улюлюканье остальных до крупных пожертвований или физической отработки (такой вечный наряд на стирку и уборку помещений), тут фантазия у нагибающих может разыграться до самых неприличных размеров.
Менее гуманные варианты имеют преимущественно тюремно-лагерное происхождение, и в армии лично мной ни разу не встречались. Но не стоит думать, что тюрьма — это полный мрак, а армия — престол гуманизма. Нет, как раз армия славится бо́льшим беспределом, нежели места не особо отдаленные. В тюрьме беспредел — западло, и в ходу обычно в пресс-хате; особо отмороженные встречаются не часто, ни один уважающий себя арестант не позволит себе при всех отжать что-то у более слабого или неискушенного, или заставить его работать на себя. Обыграть, развести «по технике» – да. Отобрать тупо в открытую — крайне редко.
В тюрьме принято отвечать за базар. За любое необдуманное слово можно как спросить, так и самому быть призванным к ответу. Понятно, тут тоже далеко от демократии, понятия пишутся теми, кто привык ими манипулировать. Положение блатного по умолчанию выше, чем положение обычного «мужика», а статус «бродяги» со «строгача» выше статуса «баклана» с общего режима. Тем не менее, создается хотя бы какая-то видимость негласного тюремного закона — с судом и правилами его исполнения.
В армии этого нет. В армии из тебя могут сделать дурака на ровном месте. Могут тупо отобрать понравившуюся вещь или «приконячить», пользуясь высшим званием или просто физической силой. Но схема исполнения и там, и тут — одна. Сначала жертву коллективно обрабатывают, потом она выполняет все то, что от нее потребуют.
Случаи, когда на беднягу наседает «костяк» коллектива, всегда самая дерзкая, сильная и ловкая на язык его прослойка (вчерашние сотоварищи вдруг отворачиваются и включают «мороз»), а он тем не менее вступает в противоборство и выходит победителем, крайне редки. На моей памяти подобных было всего два. В первом парень оказался мастером спорта по карате и потом обучал в сушилке сержантов, во втором это был паренёк из шахтерского поселка, упертый и бесстрашный, не боявшийся ни Бога, ни черта, имеющий внутри такой штырь, о который сломали в свое время зубы и «дедушки», и сержанты. Не припомню таких случаев в тюрьме. В кино показывают красиво, в жизни можно противостоять, но недолго. Расправиться с неугодным в хате, бараке или ШИЗО — лишь вопрос времени, и если человека решили списать, он уже гарантированно не жилец. Можно не есть месяц и не пить три дня, но бодрствовать три ночи подряд — задача отнюдь не из простых. В свое время мне довелось не спать две и, скажу вам, это очень тяжело.
В общем, было очевидно: нечто подобное хотят сыграть со мной — раскрутить на полную, раз и навсегда поставив в «стойло», где я был бы молчалив, покорен и услужлив, а в идеале ещё и делился содержимым своих посылок и зарплатных карт.
Мой дружок Игорь Большой в моменте оказывается настолько скромен, что предпочитает тихо и незаметно выпасть с повестки дня.
Морально готовлю себя к любому раскладу. Однажды с одним из недоброжелателей моих у нас чуть не доходит до кулаков, с тех пор у меня на тумбочке всегда лежит вилка, а в кармане флиски неразлучная выкидуха.
Круг сужается, и каждый новый виток его приближает историю к развязке.
Каждый мой шаг, каждое движение контролируются. Нужен только случай — зацепка, искра, — чтобы все началось и тут же закончилось.
Как все начнется, примерно представляю, как закончится — смутно. Для меня аксиома ещё с девяностых: если их больше — выбирай самого прыткого и сделай так, чтобы он уже не оторвался от асфальта. Что будет дальше — вторично. В моем же случае «дальше» вообще не предполагается. Рассчитываю, что неожиданность силовой ответки — жёсткой, а быть может и фатальной — охладит воинственный пыл остальных. Но события могут пойти по любому сценарию…
Однако, когда противостояние наше буквально достигает апогея и я буквально кожей ощущаю висящую вокруг наэлектризованость, вспоминаю любимое изречение от небезызвестного автора «Дозоров»: «Если один из двух выходов ловушка, нужно искать третий».
Я перебираю варианты развития событий, мысленно выстраивая и обыгрывая возможные ситуации, и не нахожу приемлемого решения. Оно же, как это всегда бывает, лежит на самой поверхности. И решение это — Слово… А слово — Бог.
Оказывается: все, что нужно было мне сделать, просто задать вопрос: а как бы на моем месте поступил Иисус?
Почему я не задал себе данного вопроса раньше, в самом начале, не знаю. Как-то уж слишком быстро раскрутился маховик событий, буквально из ничего вылившихся в стихийную конфронтацию и глухое непонимание. Возможно, погасив конфликт в зародыше, я избежал бы всех дальнейших его последствий. Возможно, проявив чуточку терпения и смирения, сразу устранил бы причину, а не пытался бороться со следствием…
В общем, вопрос был задан. И ответ на него был получен. Если Сын Человеческий, имеющий силу и власть одним только словом развеять всех своих недругов, свести с небес огонь и легионы ангелов, будучи чист и невинен, умалил себя не только до незаслуженных страданий и мучений, но и до смерти крестной, что же говорить мне грешному, недостойному развязать «шнурок на сандалии Его»?!
Какой другой участи нужно было мне просить для себя и чего желать? Неужели право пострадать во имя Христа не было сейчас дано мне величайшим подарком, какого только может удостоиться смертный?!
Господи, да будет Твоя воля! Если Ты решил уготовить мне такой венец, быть посему. Дай мне терпения и смирения. Но ты, Господи, знаешь внутреннего меня, знаешь, что я не прогнусь и не лягу ни под кого, разве меня сломают и кинут под ноги. Но перед этим, Господи, клянусь, что заберу хоть одну из этих сволочных жизней с собой, ибо всякое зло и несправедливость должны быть наказаны не только на небе, но уже здесь, на земле, А если и не наказаны, то, по крайней мере, лишены веры в собственное превосходство и безнаказанность.
Молитва давно уже стала частью меня. И конечно же, не потому, что это надо, а потому, что без этого никак. Это как не почистить с утра зубы. Дискомфорт на весь оставшийся день…
Редко — почти никогда — что-то прошу. Только одно: да будет по воле Твоей. Ничего не прошу и сейчас. Лишь обнажаю закоулки своей души: вот я, Господи! Как решишь, так и будет…
И становится легче. Теперь я готов ко всему, что может случиться. Я спокоен. Все, что до́лжно произойти, вручено в надёжные заботливые руки и любой исход принимается теперь как единственно верный.
И, то ли молитвы мои — и не только мои — наконец-то достигают небес, то ли противники наши начинают в душе своей осознавать, что в двух шагах от фронта не стоит загрызаться друг с другом, только взаимное напряжение мало-помалу спадает и затухает. С кем-то мне удается найти общий язык, с кем-то достигнуть определенного паритета. Остаётся, правда, один особо упоротый, по всем признакам недолюбленный с детства, с ним расстановка точек над «i» просто откладывается во времени. Я знаю, что там, куда мы едем, это неминуемо произойдет, но жду и хочу этого, ибо нет для меня ничего хуже подвешенной в воздухе недосказанности.
* * *
Перед самым Новым годом приходит посылка от Ольги. Тридцать первого числа вечером накрываем нехитрый стол на троих.
На двух табуретах: палка колбасы, сырная нарезка, пачка белковой икры, две банки шпрот и банка маринованных огурчиков. У меня возле ноги пол-литровая пластиковая бутылка с ромом. На двадцать ноль-ноль мне заступать на пост, поэтому решаем не дожидаться петард и курантов.
Плескаю в кружку ароматной янтарной жидкости:
— С наступающим, мужики! Мира нам всем!
— Мира! — откликается Игорь Большой.
— И перемоги, — добавляет Меньший.
— Не будет перемоги, — отвечаю я.
— А что будет?
— Сам догадайся…
Опрокидываю в рот содержимое кружки, надкусываю пупыристый корнишон:
— Слушаю умных людей, притом совершенно разных позиций и убеждений — все единодушно сходятся, что в двадцать шестом вся эта хрень закончится. Миром не думаю, но перемирием временным вполне.
— А через месяц опять начнется? — вздыхает Игорь Большой. — Нужен мир. Мир!
— При нынешнем положении вещей мир невозможен, — отвечаю я. — Разве перемирие, и то ненадолго. А все эти реверансы перед Рыжим — понты для приезжих, типа все они миротворцы офигенные. Сами посудите, кому нужен мир? Зельцу? Для него мир — это смерть. Как минимум политическая. Кремлю? Тем более не нужен. Поставив себя на место российских генералов: при сегодняшнем раскладе на поле боя заморозить все по линии разграничения может только дебил или предатель.
— Да, — откликается Игорь Большой. — Уже в Синельниковском районе эвакуацию объявили. Неужели и дальше пойдут?
— Можешь не сомневаться. И остановятся не раньше, чем по Днепру, по границе водораздела. Тогда война и закончится. Если, конечно, формат поменяют. Полностью. Иначе закончимся мы. Тут математика нехитрая.
— Ладно, — закрываю я тему. — Ещё раз всех с наступающим!
Наливаю себе по второй. Тезки деликатно отворачиваются в сторону…
* * *
Тридцать первое декабря две тысячи двадцать пятого. На часах 23.45. Стою на посту у оружейки, задрав голову вверх к фонарю, ловлю губами частый мелкий снег и улыбаюсь. Снег слепит глаза, попадает под баф за шиворот, а мне весело и хорошо от тишины, белизны, шуршания снега, одиночества, от ощущения приближающегося праздника, любимого с детства и каким-то образом не потерявшего своей востребованности до сих пор…
Говорят, снег спадает с неба комками и развеивается, разделяется на снежинки уже по пути к земле. Иногда они пушистые и крупные, иногда мелкие и колкие. Этот предновогодний снег летит к нам, видимо, с такой высоты, выше которой обитают только боги.
Боги капризны и своенравны. Прямо как люди. Но сегодня они очевидно благосклонны, а может, просто заняты чем-то своим, и им не до нас. Блаженные счастливые минуты! Как хорошо, когда о тебе все забывают…
Часть тринадцатая
Если нам не отлили колокол,
Значит, здесь — время колокольчиков.
А.Башлачев
Сегодня кодла попыталась подгрузить нас по поводу отказа от оружия. Как они невзначай обмолвились, их «попросили побеседовать», то есть попросило, конечно же, начальство. Кто именно не знаю, но мне казалось, вопрос этот полностью закрыли на последнем собеседовании. Выходит: нет, не закрыли?
Выходит, сказали одно, а по факту мутят другое? Или думают: ай, чем черт не шутит, попробуем ещё разок, а вдруг?
Честно сказать — уже задолбало каждому встречному объяснять, что ты не верблюд.
Объясняем еще раз, но понимания, похоже, не прибавляется. Пропасть между боевыми и отказниками никогда не исчезнет, в особенности между пришедшими сюда добровольно в четырнадцатом и привезенными в бусике в двадцать пятом…
Вечером, после отбоя в группу приходит сообщение: завтра 10.00 выезд.
Перед словом «выезд» скромное дополнение — «вероятно».
Опять — может быть, наверное, возможно, скорей всего. Никогда никакой конкретики! То ли до последнего шифруют, то ли сами толком не знают. Или знают, но очко свое перестраховывают.
Ну, в нашем случае, как говорится, лучше перебдеть чем недобдеть. Прихожу в шесть утра с поста, завариваю термос кофе, собираю рюкзак и докладываю баул. На верхах оставляю повседневную форму и теплый бушлат. Куда ехать? На чем ехать? Сколько ехать? Вопросов больше, чем ответов.
Вот и десять. Выбираемся из палатки, стекаемся к месту построения. Команды «с вещами« нет, поэтому все налегке. Тут уже находится часть батареи, офицеры. Начальник штаба обводит нас взглядом, что-то говорит старшему сержанту. Тот даёт нам знак возвращаться в палатку. Оказывается, строиться нужно в касках и брониках.
Каску я выбросил ещё в Польше, броник упрятан на самое дно баула. Чтоб достать, приходится вытряхнуть все то, что находится сверху.
Возвращаемся. Строимся заново. Перекличка. Все, кого называют, выходят и строятся на правом крыле.
Сначала называют Игоря Большого, потом Меньшего и наконец меня. Отсутствие каски во всеобщем бардаке и неразберихе как-то остается без внимания.
— А ну базар в строю убили! — к нам приближаются трое незнакомых бородачей. На шапках цвета «койот» знакомые логотипы «тройки». Вот и наши шефы…
Тот что повыше, стоящий посередине, недовольно бросает нашему начштаба:
— Что у вас тут за бардак? Почему люди без бронежилетов? Вы двое в тапочках, стёрлись на хуй отсюда вообще!
— Мой позывной Албанец, — обводит он взглядом притихший строй. — Скажу: вам очень повезло, что вы попали служить в ряды Третьего штурмового корпуса, а не ещё куда-то. У вас будет прекрасная возможность влиться в коллектив и на собственном примере продемонстрировать ваши лучшие качества и умение. Слава Украине!
— Героям слава! — недружно отвечает строй.
Начинается повторная перекличка. Названый выходит из строя, озвучивает свое ФИО и должность, записанную в военном билете.
У меня в военнике я записан как начальник электростанции. Хорошо ещё не аэродрома стратегических бомбардировщиков. Однако меня почему-то не называют, видно, пропускают в спешке. Подхожу к одному из новых наших батарейных офицеров:
— Меня не назвали.
— Фамилия?
— Ветров.
— Не назвали. Беги отсюда!
Не понимая, что это значит, я короткими перебежками присоединяюсь к уходящим своим.
— Что сказали? — интересуется Меньшой Игорёк.
— Сказали — беги отсюда.
— А ты?
— Ну, я и побежал… Не пойму ни фига. Наверное, пропустили просто…
Возвращаемся в палатку. Откручиваю крышку термоса, наливаю себе в колпак дымящейся черной жидкости.
— Давай кружку, — говорю Меньшому Игорьку.
— Что, пошли запасы?
— А что делать? На вот тебе конфетку…
Проходит обед, ужин… а мы так и лежим полуодетые на голых матрасах. На стульях и лавочках собранные баулы и рюкзаки.
Зал ожидания. И его усталые безразличные пассажиры, ждущие поезд в один конец.
* * *
Просыпаюсь ночью от ощущения лёгкого дискомфорта. Спускаюсь со шконки, ковыляю к буржуйке, открываю заслонку — в темнеющих недрах топки догорают две скрюченные головешки.
Выкладываю «колодцем« несколько лёгких нетолстых чурок, дую на жар. Приятное шкворчание удостоверяет: Агни принял мой дар.
На улице темно. Снег валит с неба, стелется под ноги хрустящим искристым ковром. Хорошо! Подпрыгивая в шлепках как заяц, добираюсь до заветного рубежа…
Тихо-тихо. Даже вездесущие собаки забились по своим дырам и схронам. Лишь яркие редкие звёзды и шуршание снега.
Поедем сегодня? По правде, даже все равно уже. Надоело вечное ожидание, бесполезное и пустое, будь что будет…
После обеда очередное построение с оружием. У нас его нет, но присоединяемся к батарее, занимаем места на галерке.
Во избежание путаницы по одному заходим в штаб, где у каждого сверяют его номер автомата с записанным в ведомости.
Последними заходим мы. Сначала Игорь Меньший, потом Больший, я закрываю список батареи.
Вхожу, представляюсь.
— А автомат ваш где? — ехидно улыбается писарь Славик.
— В ящике.
— А почему не здесь? — Славик показывает себе на грудь.
— Мы вроде уже оговорили… — начинаю заводиться.
— Ладно-ладно, — он что-то отмечает в журнале.
— Как писать его? — переспрашивает незнакомый мне офицер у замначштаба.
— Да так и пиши… Букву «О» ставь — отказники. Или нет, просто крестик. И тем двоим тоже.
У выхода меня поджидают тезки. Кто-то из второй батареи, дожидающейся своей очереди, пытается зубоскалить на наш счёт. Трое безоружных среди полусотни вооруженных выглядят, согласен, несколько инородно и вызывающе.
Возвращаемся к себе, разбредаемся по шконкам. Ловлю себя на мысли, что мне жутко хочется чая. Завариваю из н/з, смешанного травяного, пью с наслаждением едва заварившийся, на переменку со сгущенкой прямо из горлышка бутылки. И вдруг вспоминаю — сегодня Рождество. Самый любимый мой праздник после Пасхи. Рождение Бога в мир во искупление грехов человеческих, крестная смерть, погребение и Воскресение светлое: « …через три дня — воскреснет».
Всю неделю ждал, считал дни и вот забыл… Да не забыл, просто отвлекли все эти дрова, построения, караулы…
Почему-то именно сегодня мне не хотелось бы никуда уезжать. Рождество всегда было у нас праздником тихим, домашним. И пусть, конечно, палатка в заснеженном буковом лесу нам не дом, но так уютно потрескивают дрова в буржуйке, так необыкновенно — как никогда — тихо в палатке, и так хорошо и тепло отчего-то внутри: может, от сытой лени, может, от глотка выпитого джина, а может, от прикосновения Великой тайны: рождения в мир Бога.
Господи, в этот великий праздник святой снизойди на нас, укрой незримым Твоим омофором, и да исполнится все по воле Твоей, и по милости Твоей, и по благости Твоей! И да прибудешь ты, Господи, в нас, яко и мы — в Тебе!
Вот везёт мне с караулами на праздники: тогда на Новый год, теперь на Рождество.
По поверью младенец Христос рождается, когда загорается на небе первая звёздочка.
Так что я как раз Его сейчас и охраняю. Ему у меня за пазухой уютно и тепло.
Где ж ты, звёздочка Вифлеемская?
Задираю голову вверх. Заснеженные голые метёлки буков уходят вверх, сливаясь с темнотой неба.
Из-за зашторенного полога штаба доносятся обрывки разговора: гарматы, автоматы…
Господи, что за шизофрения! Почему мне кажется, будто одновременно один в одном существуют два совершенно разных мира!
Один — буки, снег, тишина, Христос. Другой — гарматы, автоматы, гарь, кровь, смерть…
Как могут два этих разнополярных мира уживаться одновременно вместе?!
А ведь уживаются. И даже не два порой, а три…
Боже мой! Я предал жизнь свою в руки Твои. Если она нужна тебе — возьми ее. Я не боюсь. Одного боюсь — быть убитым своими же. Как-то это будет не правильно. Не справедливо, что ли. Иное, когда вызываешь огонь на себя — а как порой хочется! — тут все логично и понятно. Здесь цель оправдывает средство, сорри за цинизм. А тут, пройдут мимо… ещё и сплюнут, быть может…
Вот это занесло меня от Младенца и звёзды Вифлеемской! Вот они, два мира эти, друг в друга проникающие, но друг другу инородные — вечная шизофрения!
Под контейнером оружейкой одна из многочисленных сучек принесла целый выводок. Обхожу по кругу, слышу их дружное вяньганье и понимаю: первый мир все равно победит.
* * *
Снег валит второй день, хороня под белыми барханами дороги, машины, палатки и наши мечты о скором отъезде. Пятое плавно переходит в шестое, на смену шестому приходит Рождество, потом восьмое…
Мы, как и прежде, пребываем в полном неведении относительно дальнейшей своей судьбы. По обрывкам разговоров, доходящих из штаба, узнаем: машины не обварены антидроновой решеткой, первая батарея не доукомплектована, команды на выезд в сектор не дают…
Да не больно-то и хотелось!
Последним проходит слух, будто «поляков», то есть нас, бэзэвэпэшников, отправят в Бабаки. В самом деле, чего нам тут торчать? Стрельбы прошли, штат упорядочен, по большому счету мы бесполезно занимаем место в учебном центре, которое, возможно, необходимо в данный момент другим.
Весть радует. Но, во-первых, она циркулирует на уровне слухов, во-вторых, планы и решения меняются здесь настолько быстро, что западать на них выходит себе дороже. Мы, уже наделённые печальным опытом, это прекрасно понимаем, и потому каждый из нас старается не подавать виду и казаться невозмутимым, будто ничего нового для себя не услышал.
* * *
На обед в столовой гороховый суп, кукурузная каша с порционным куриным ломтиком, салат и чай.
Столовая — полутемная замызганная палатка, освещаемая единственной жидкой лампочкой и тонущими во мраке углами. Раздача — четыре походных бачка на полу. Деревянный стол, с десяток табуреток. Тем из пятидесяти, которым не хватило места, предлагается фуршетный вариант или на корточках. С миской горячего супа, куском хлеба и ложкой в руках занятие это не лёгкое, но чему нужда не научит…
Приваливаюсь спиной к сырому штабелю дров, принесенных для буржуйки. Они уже не нужны. Готовясь к отъезду, буржуйку демонтируют, а по отбою решают на место не возвращать. Зачем?
Угрюмо черпаю ложкой со дна, отгрызаю кусок луковицы:
«Парадокс. Людей свозят силком, опускают до уровня скота, а потом заставляют за это воевать. Мало того, ещё и блеять, что так надо, что родина в опасности…
Не могу понять природу данного явления: коллективный психоз? Комплекс голого короля? Что это такое? Что?!!
Это же какое-то кривое зеркало, мир, вывернутый наизнанку! Почему не бегут? Почему не бросают оружие…?»
От крупного ломтя ядреной луковицы на глазах выступают слезы. Шмыгаю носом.
«Куда бежать? Куда?! Обратно во все «то»? Но там не стало легче. Только жёстче. Уже избивают и забрызгивают из баллончика девчонок с грудными детьми на руках. Уже выволакивают прямо из машин во дворах. Уже старший мой находится в учебке, а в этом году истечет срок «неприкосновенности» среднего. Младшему еще четырнадцать, но в любой момент в «законах» может что-то измениться, снова снизят призывной возраст и тогда… тогда только за границу, в Польшу или Германию. Вот это мы попали… Господи, укрепи меня, грешного! Когда же все это кончится? И кончится ли когда? И доживём ли все мы до этого «конца»?
Вера моя опять шатается и даёт трещинки.
«Непрестанно радуйтесь», — говорит апостол. Но как радоваться, если хочется убить?!
Как радоваться, если все, что тебе ненавистно до отвращения, до омерзения, до рвоты постепенно заполняет все свободное место вокруг тебя, вокруг твоих любимых и близких, разъедает как кислота остатки того, что ещё не успело разъесть, что тебе дорого и свято, чем ты жил всю свою прежнюю жизнь, что считал верным, правильным и вечным…
Смотрю на тезок и понимаю, как далеки мы с ними во всем, что не касается религии. Их устраивает ТО что есть, не устраивает лишь война, помешавшая им заниматься тем, чем они занимались раньше. Меня же не устраивает и не устраивало, начиная с четырнадцатого года, и нынешнюю войну я считаю не «неприятной неожиданностью», а закономерным следствием, выведенным из известной причины. Их устроил бы любой исход, любая победа, лишь только бы они сумели во всем ЭТОМ сохраниться и вернуться к семье, делам, прежней жизни.
Меня только один — полный крах и уничтожение сатанинской власти, несущей моему народу, моей земле и моей вере надругательство, смерть и уничтожение.
Вот и выходит, что я здесь ни чужой среди своих, и даже не свой среди чужих, а чужой — среди чужих. Изгой. Инородец и инодумец. Враг.
А как же «одного боюсь — быть убитым своими же»? Кто мне все-таки свой? Кто?
Тот, кто желает этой вражеской сатанинской власти смерти. Кто не желает за эту власть воевать. Кто отказывается от оружия, идёт в тюрьмы, отбивает жертву у ублюдков на улицах…
Тот, для кого страна его кончилась с первой ракетой по мирняку у Луганской ОГА.
Но здесь сейчас голос мой — глас вопиющего в пустыне. Он бесполезен, ненужен и глуп, а быть может, даже и вреден. Но пока камни не торопятся, а колокола не звенят. Значит — время колокольчикам.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
RAGH 