ИГОРЬ ВЕТРОВ «ЗАПИСКИ УХИЛЯНТА» (ПРОДОЛЖЕНИЕ 2)

Игорь Ветров

Записки ухилянта

Часть одиннадцатая

И вновь перелески, заплатки пашен, уютные домишки с приклеенными дымками труб, костёлы, виадуки, сетки, заборы, скачущие по полю вдоль дороги олени. И блеклая размытая клякса солнца над всем этим. Картина, быть может, не идиллическая, но вполне умиротворяющая, если добавить расчерчивающие горизонт тонкие самолетные кривые, видимое отсутствие нищеты и обильное присутствие на улицах и перекрестках абсолютно беспечных мужчин среднего возраста.

Мы возвращаемся домой. Как будет дальше — неважно. Все будем разгребать по мере поступления. На сердце легко.

Мы не знаем, что контейнер с баулами, который по плану должен ожидать нас на украинской границе, притормозили на польской. И хоть в нагрузку к нему потомки викингов (ну что, ребята, шутка вам точно удалась, или то была не шутка, а месть за нашу любовь к халяве?) и оставляют нам с десяток раскладных четырехколесных тачек (соотношение — три баула на человека), они оказываются скорее не помощью, а яблоком раздора. Таскать на себе далеко (с полкилометра, не меньше), тяжело и обидно, и икается им там в «Торнбурге» наверняка до самого вечера.

Примерно такое же по протяженности расстояние оказывается между границами и в полтора раза большее — от украинской до выхода. К нему мы добираемся часа через полтора с выпученными глазами и языками на плечах.

Далее следует неизменная неразбериха с автобусом, эмоциональная погрузка баулов и тачек в военный грузовик, лихорадочная беготня по ближайшим магазинам… Вся необходимая атрибутика великого переселения народов, Вавилоном которого, а заодно и его одноименной разрушенной башней станет железнодорожный вокзал Львова.

Тут единый поток разбивается на несколько тонких ручейков. Наш направляет путь в Грабовцы, но это чуть позже. Пока ошарашенные количеством наших баулов проводники лихорадочно пытаются связаться с вышестоящим начальством и вытребовать нам ещё одну грузовую машину, многие успевают напиться, а некоторые даже и в хлам.

Вместо грузовой машины приезжают тентованная «Газелька» и «Богдан». В первую грузятся баулы, во вторую их остатки вместе с личным составом. Нас с Гномом избавляет от общей участи наше отсутствие. Пока мы допиваем под магазином из горла «Львiвську особливу» под солёные орешки из норвежского сухпая, тезки устанавливают контакт с водилой командирского пикапа и под шумок оперативно перетаскивают в него наши вещи. Меня и Гнома, бредущих разухабистой матросской походкой в сторону общей погрузки, подхватывают цепкие руки и проворно затягивают в кабину «Газели».

Кроме землелицего угрюмого водилы, тут уже находятся оба Игоря и «дед» Руслан из первого взвода, мастерски прокосивший всю Польшу под дурачка и освобожденный в конце концов от оружия и общих тренировок.

— Э! — дёргает кто-то за ручку. — Баптистов с комфортом, а нас как овощи!? Двигайся, пацаны! Места есть?

— Только на коленках, — ласково констатирую я.

Сомкнутые ряды соратников во главе с сидящим чуть не на ручке переключения скоростей Гномом вторят мне абсолютно негостеприимными улыбками.

Владелец руки вовремя понимает, что попытка выцарапать дикобраза из панциря может стоить ему не только расстроенных нервов. Дверь захлопывается.

— Лезь в автобус! — добивает незадачливого искателя мест сумрачный водила. — Понажираются, блядь!

— И не говори! — соглашается Гном, жестко зафиксированный между мной и Большим Игорьком.

Кортеж трогается. Впереди командирский пикап, за ним «Газель», замыкает строй «Богдан».

Долго петляем по Львову, наконец выбираемся за город, и минут через двадцать езды по трассе сворачиваем на лесную грунтовку, по которой комфортнее всего было бы двигаться на танке. Пикап подпрыгивает на кочках, как пиратский капер на волнах, мы ощущаем себя командой шхуны, что ж до пассажиров «Богдана», здесь фантазия моя просто меркнет в поисках надлежащего сравнения.

В точку выгрузки предсказуемо прибываем в кромешной темноте. Буковый лес. Шлагбаум. Пара фонарей в отделении высвечивают контуры дощатого строения барачного типа и хаотично разбросанные полукругом приземистые курганы палаток.

Некто в свете фонарика зачитывает список прибывших. В ногу мне тычется что-то живое и теплое, оказавшееся собачьей мордой.

— А, барабака! На вот, отведай польской шаурмы.

— Ты б не кормил ее, у нас одна бойцу вчера чуть пол руки не откусила, на больничку увезли, — говорит сбоку кто-то из местных.

— Эта, что ли?

— Да хер знает, их тут до ебеней матери!

— Ну, эта не могла… По морде вижу — хороший человек.

— Эй, с сигаретами в строю! Чё, вообще охуели?!

Похоже, подоспело начальство. Все начинают оправляться, но без особого энтузиазма. Тех кто устал, аккуратно поддерживают в вертикале рядом стоящие.

— Всем приготовить военники и командировочные предписания!

— Пред… чего? Мы что, ик… в коммандировке были?

— А командировочные?

— Попизди, ща и на отпускные скупишься!

— Те бумажки, что по первому приезду давали?

— Разговоры! Да, военники и, блядь, те бумажки, которые вам выдали перед пересечением границы.

Уставший полупьяный народ, бормоча и чертыхаясь, роется в карманах и барсетках, вываливая в грязь документы, сигареты и мятые купюры.

Невысокий коренастый крепыш обходит строй, собирая документы. Ни петлиц, ни звёзд, ни лычек. Кто перед нами: солдат или подполковник, никто не понимает. Возраст давно уже тоже не критерий. Молча повинуемся. Забирай что надо и показывай, где выпасть, спать охота…

Подходят ещё двое, в которых узнаю Славика, нашего штабного писаря, и Толю, знакомого мне ещё по Успенскому.

Славик обходит строй, отбирает десять человек и уводит в свою палатку. Оставшиеся семеро, в том числе я с тезками и оба Андрюхи из взвода управления, идём за Толяном в другую.

— Сегодня переночуете здесь, — говорит он, поднимая полог. — А завтра разместим вас уже на постоянное…

— Туалет тут где?

— А… Ну да, пойдем покажу.

Петляя светлячком между натяжками палаток и буковыми стволами, Толян проводит нас к вышеупомянутому уже деревянному строению: десяток запирающихся на крючки кабинок на фасаде которого ясно говорят о его предназначении.

— Вот. А там где машина, где фонарь, видишь? — столовая. Ну, по светлу разберётесь…

Один за другим протискиваемся в низкую полутемную палатку. Узкий проход. Два ряда двухъярусных коек. В глубине буржуйка. Воняет табаком, потняками, затхлой не просушенной одеждой.

Выбираем свободные места — такие находятся только наверху, — бросаем на них свои рюкзаки. Обступаем печку, вокруг которой уже сидят и нещадно шмалят сигаретами несколько местных.

— Вечер в хату, мужики!

— И вам не хворать.

— Где выпасть можно?

— Да где видишь, там и падай…

Рассаживаемся на лавочке и свободных табуретках.

— Откуда?

— Польша, БЗВП.

— А так вообще… сами?

— Днепр, Запорожье, Кривбасс… Никополь…

— Харьковские есть?

— В другую палатку пошли. Вода общаковая?

— Да, берите.

— И у меня, кажись, осталось малехо, — вспоминаю я за термос. Откручиваю крышку, выливаю остатки в колпачок. Кофе остыл, но мне уже в сущности все равно.

Допиваю, запихиваю термос в рюкзак. Меняю на ногах берцы на тапки. Какая прелесть… Все, отбой. На втором ярусе одеяло, подушка, похожая на коврик… Свое белье доставать лень, да и ни к чему. Первый раз, что ли, как-нибудь перекантуемся.

«Как-нибудь» — наверное самый нейтральный эпитет для характеристики этой ночёвки…

Сначала не могу уснуть из-за жары и висящего под потолком плотного табачного облака. Потом долго, захлебываясь и порыкивая, кашляет сосед снизу. Потом становится холодно, видно гаснет печка, но никто не хочет встать ее растопить. После достопамятной ночёвки в контейнере ночёвка в палатке с нетопленой печкой кажется мне сущим пустяком. Но через какое-то время холодает так, что приходится натянуть на себя обратно все, что до этого снял. Как следствие, приспичивает по-маленькому. Спрыгиваю в тапки. Игорь Меньший сонно приподнимает голову.

— Придавило что-то, — шепчу я, пробираясь по проходу. Путь вроде ясен — на фонарь. Туда и иду. Но когда добираюсь до цели, понимаю — фонарь не тот.

Собственно, фонарь может и тот, но туалета при нем не наблюдается. Справив свое дело под ближайшим деревом, устремляюсь обратно. Холодно. Хочется побыстрее вернуться в палатку.

Вот и место, откуда, как мне кажется, начал я свой путь, Вот и вход в палатку. Только он тщательно зашторен, чуть ли не зашнурован…

Неужели кто-то успел выйти после меня? Ладно, допустим. Но выйти, вернуться и успеть тщательно загерметизировать вход… Исключено. Если, конечно, кто-то вероломно не затянул вход прямо за моей спиной…

Что делать? Приходится продолжать поиски, сверяя путь с бьющим в глаза фонарем.

Следующая палатка… Нет, точно не здесь, эта какая то цивильная даже на ощупь, наша была более потрепанной. Следующая… Нет. Тут машина! Я точно помню, справа никакой машины не было. Да и вообще я сюда не заходил!

Стою в растерянности почти в полной темноте, а все попытки сориентироваться обламывают бьющие в глаза фонари. Перспектива дожидаться рассвета под открытым небом не улыбается от слова «вообще». Сетчатая термуха и накинутая сверху флиска — не самый подходящий гардероб для середины декабря в лесу на Западной Украине.

Блин, хоть в эту самую машину полезай! Тоже не лучший вариант, но по крайней мере…

Судорожный взрыв кашля из-за стены заставляет меня вздрогнуть, прокатывается трехколенной руладой и замирает, жалобно подвывая и порыкивая в дымном и полутемном суицидальном нутре…

Едва не подскочив от радости, огибаю палатку и резкими движениями откидываю в стороны все четыре створки входа. В глаза и нос бьёт тяжёлый, едкий, но такой милый и родной в этот миг штырь.

Палатка спит мутным неспокойным сном. Над бесформенными кочками заросших немытых человечьих тел ядовитыми пузырьками клубятся миазмы испарений. Густой плотный воздух буквально пропитан тупой обреченностью и безысходностью.

Мне становится немного жутко от незримого запаха смерти, от тлетворного духа разложения, пропитывающего каждый сантиметр, каждую клетку ещё не мертвой, но уже начинающей смердеть человеческой плоти.

Забираюсь к себе на пальму и, скрутившись калачиком, засыпаю.

«Главное — в тепле, — меркнет, угасая, мысль. — В тепле…»

Не без радости покидаем утром свое временное пристанище, перебираясь на постоянное место жительства в соседнюю палатку — более просторную и светлую. Это, конечно, иллюзия, все палатки одинаковы, просто мы тут уже не гости, а хозяева, а это меняет дело. Впрочем, если быть точным, в палатке уже живут трое наших из батареи, приехавшие раньше и успевшие все обустроить. Это старший солдат Саша и два его помощника. Они занимаются заготовкой дров и всеми хозяйственными делами. Обслуживать кроме себя любимых приходится ещё две палатки плюс офицерскую, так что светлое время суток кроме воскресенья начинается у нас с рыка бензопилы и стука топора.

Нас, БЗВПешников, разделяют по батареям. Вызывают на собеседование в штабную палатку.

Вопросы задаёт майор — начальник штаба, — его зам записывает.

— Вижу, вы просите о повторной комиссии ВЛК?

— Да.

— Но вы понимаете, у нас сейчас в государстве такое творится… Последний закон ещё более сократил список болезней. Скажу вам откровенно, вы вряд ли добьётесь списания. Вы ведь хотите списания?

— Да не… То есть я понимаю, что не добьюсь. Покатаюсь только, себе и вам мозги попудрю…

— Давайте так. Вы вообще готовы служить или…

— Служить готов. Но без оружия.

Майор задумчиво смотрит на меня, вертя в руках карандаш.

— Кому-то надо воевать, кому-то обеспечивать воюющих необходимым… Если мы предложим вам службу в тылу, в обеспечении?

— Меня устроит, — я отвечаю не без некоторого внутреннего колебания. Понимаю, что рискую, но в глубине души не хочется кататься по больницам, да и разлучаться с тезками. Втроём, как ни крути…

— Конечно, лучше! — Игорь Большой хлопает меня по плечу на выходе из палатки.

— А вас о чем спрашивали?

— То же самое. Как зашли, он сразу: а, это ребята хорошие… Сказали: только тыловые работы. Только так.

— Дай-то Бог.

Не пройдет и пары дней, и я пожалею о принятом решении. Троих, настаивающих на ВЛК, упершихся мертво, увозят в Бабаки. Я отказываюсь; ради чего уже и сам не понимаю. С баней проблема, со стиркой тоже. Вода выдаётся из расчета полтора литра на трое суток на человека. На помыться, подмыться, побриться, кофе, чай и мытьё посуды после приема пищи. Хорошо, остались ещё польские влажные салфетки…

Для полного букета невесть откуда взявшийся грипп укладывает меня на три дня на койку. Сил сходить в столовую нет, максимум на что хватает: подняться, заварить горячего чая с медом. Именно во время болезни и спадают с меня розовые очки. Вдруг к удивлению своему обнаруживаю, что не только в палатке, но и в более узком нашем круге, состоящем из трех человек, все более начинает проявляться закон джунглей, закон выживания. Здоровые особи пытаются, скорее на инстинктивном уровне, игнорировать больных, как бы их не замечать. Сами того не ведая, те становятся для них не то что бы обузой, а неким неосознанным страхом, немым отражением их собственного больного и беспомощного внутреннего существа, пугающегося самой простой и понятной вещи на свете — того, что со всяким из них тоже может случиться все что угодно. Больной не может быть сейчас для них ни заботливым другом, ни веселым собеседником, ни полноценным напарником, и главное — утешителем. За время моей болезни лишь пару раз Меньший Игорек подходит осведомиться о моем самочувствии. Игорь Большой только раз обратился с вопросом: встаю ли я на заготовку дров. Я посмотрел на него диким, а скорее непонимающим взглядом, он ушел…

Нуждаюсь ли я в чем-то, голоден ли? Вопросы не задаются, словно всё идёт своим чередом и ничего не случилось.

Об Игоре Большом стоит добавить: за эти несколько дней он меняется настолько, что даже я, в полутьме палатки и с температурой под сорок, могу это констатировать.

Похудевший, осунувшийся, он как-то замыкается в себе, а в глазах его появляется ранее незнакомая мне унылая животная тоска, словно у барсука, пойманного в капкан. Вот-вот, и начнет отгрызать собственную лапу…

Зарывшись под одеяло с головой, он может лежать так часами. Лишь два глаза светятся из черноты лихорадочным нездоровым блеском.

Однажды вечером кто-то из наших работающих на кухне угощает его большим красивым яблоком. Деля на полигоне пополам каждый банан или мандарин, справедливо полагаю, что мой друг поступит сейчас так же. Но друг не поступает…

Он отворачивается от меня и сам съедает яблоко до огрызка. И хоть я и стараюсь воспринимать происходящее без эмоций как данность, но не в этот раз.

«А ведь это ещё даже не экстрим, — думаю. — Что же будет в критической ситуации? Да он просто пробежится по мне по пути за пайкой…»

Однако более шокирует меня не это, а грёбаные розовые очки, болтающиеся на моем носу уже шестой десяток лет. Или я, прошедший армию, тюрьму, кумовские хаты, притоны, малины, попадавший в десятки всевозможных переделок, знававший рецидивистов и карманников, наркоманов и шпилевых, воров и убийц, так хреново разбираюсь в людях, что не смог сразу заметить по человеку, кто он и что из себя представляет? Какая глупая дурацкая романтика застит мне глаза, словно восьмикласснику?

Нет, заметил, конечно. Просто сознательно пытался увидеть в человеке то, что хотел увидеть. Мне так жить легче. И проще. Начну жить по-другому, «один на льдине», сам по себе — стану отморозком, презирающим всех и рассчитывающим только на себя и свои силы…

Нет, не стану. Не мое. Не одиночка я, как ни крути, хоть и пытаюсь быть таковым порой. Нет во мне стержня нужного. Крепкого, стального. Только дужки на розовых очках…

* * *

По выздоровлению происходит ещё один неприятный инцидент, о котором надо бы рассказать, ибо стоит он мне немалых нервов.

На первом же построении подхожу к комбату (не путать с комдивом) и прямо в лоб спрашиваю: когда, как и с кем могу я решить вопрос по краткосрочному отпуску домой по поводу выбитых дроном стекол?

Комбат у нас новый. Может и не очень, но я лично вижу его впервые. С первых слов разговора понимаю — вот это мужик!

— Понял вас, — говорит он. — Да, конечно. Лучше всего это будет сделать по дороге отсюда. У вас окажется как раз несколько дней. Или нет… Почему бы это не сделать прямо сейчас? Что скажете?

Смотрю на него офигевший.

— Э… да я не против.

— Сколько вам нужно дней?

— Ну, дня два-три хотя бы…

— Пять! — влезает сбоку Игорь Большой.

— Вы тоже в отпуск?

— Да, я с ним… Мы с ним вместе…

— Хорошо. Собирайтесь, поезжайте. Только чтоб полковник не знал…

Комбат что-то прикидывает в уме:

— Вам надо будет вернуться сюда тридцатого числа.

— Тридцатого… — достаю телефон, бросаю беглый взгляд в календарь. — Сегодня двадцать четвертое… Да, тридцатого будем!

Не веря такой удаче, бежим с Игорем к палатке.

— А как ехать-то? — торможу я у входа. — По форме — военники забрали. По граждане? Так как нам по-граждане с учебки выруливать? Да и на чем? Тут только до кордона километров шесть…

— Пешком пойдем! — запальчиво возражает Игорь. — Пойдёшь?

— Пойду, конечно. Дай подумать… И доложить кому-то надо… Сержантам. А то херня получается…

Навстречу как раз выруливает старший сержант. Докладываем: так и так, комбат отпустил домой, вопросы порешать. До тридцатого.

— Да? Ну не вопрос. Если комбат… Занимайтесь.

«Странно все, — думаю я, лихорадочно роясь в бауле и рюкзаке в поисках «бананки» с документами. — Слишком быстро и просто».

— Ну, что там? Что такое? — нервничает стоящий за спиной Игорь.

— Да сейчас… Не помню, куда засунул. Без документов же не поедешь…

Наконец нахожу, с третьего раза. Нервничаю. Как-то все через жопу получается. Вроде и зеленая, а… как, что, куда? Ни хрена не понятно!

Выбираемся из палатки, ощущая спиной пристальные взгляды остающихся. Быстрым шагом доходим до штаба: где комбат?

— Совещание, — отвечает часовой у оружейки.

— Блин, как не вовремя! Не вовремя! Надолго, не в курсе?

— Не знаю, только собрались.

Из палатки высовывается физиономия писаря Славика, как всегда в угрях и кисляках.

— Комбат там?

— Все там.

— Надолго совещание?

— А вам чего? Куда собрались?

— Домой комбат отпустил на пару дней. В отпуск.

— Какие отпуска? Сейчас будут стрельбы, полковник сказал — никому никаких отпусков…

— Чё орёшь!— шиплю я на него. — На публику работаешь? Мы ж не самовольно, нам добро дали…

Не удостоив нас ответом Славик скрывается обратно в палатке.

Торчим как два тополя с рюкзаками на плечах, привлекая к себе плохо скрываемое внимание проходящих. Наконец не выдерживаю, психую:

— Пошли обратно!

Игорь смотрит на меня недоуменно.

— А что тут торчать? С самого начала ясно было — туфта. Езжать — езжайте, а ни транспорта, ни документов, ни…

Круто разворачиваюсь, иду в палатку.

Тезка понуро плетется следом.

В палатке нас уже ожидает старший.

— Расслабьтесь, никто никуда не едет, — сообщает он. — Приказ комбрига.

Мы с Игорем молча переглядываемся. По ходу нас сдали. И понятно кто. Если все это изначально не было задумано как показуха.

На этом, однако, история не заканчивается. Вечером происходит заруба с сержантами и парочкой подвывал из наших. Официальная причина наезда — нарушение субординации.

Истинная — жаба. Эт чё выходит, самые умные? Ну, и пошло-поехало. В итоге мне приходится отмахиваться — хорошо пока не физически — сразу от троих, в то время как брат мой во Христе молча наблюдает за происходящим из-под одеяла . Это меня добивает. Получается — ехали вместе, а приехал я один…

С этого начинается мое противостояние с местной кодлой. Противостояние отчаянное и заранее обречённое на поражение, имеющее только два выхода из сложившейся ситуации: прогнуться или воткнуть кому-то при случае в бок что-нибудь железное. Оба выхода мне категорически не нравятся: первый невозможен, второй нежелателен. По многим причинам. Будучи уже другим, не таким как раньше, я оказываюсь как бы на растяжке между небом и землёй, между горним и человеческим, между законом тюрьмы и законом Божиим. Третьего выхода нет. Либо я его просто не могу найти…

Часть двенадцатая

Как это обычно делается? Методика стара как мир: цепляют кого-то за видимый, а то и надуманный, чаще всего случайный косяк. Если мелочь, раскручивают до поднебесья. Обрабатывают сразу с нескольких сторон, чтобы у жертвы не оставалось возможности соскочить. Максимально нагружают до линии прогиба, при этом надо не перейти красную черту, чтобы клиент сдуру или отчаявшись не натворил чего лишнего. Цель — не физическое устранение, а моральное, потеря жертвой воли к сопротивлению.

Когда жертва готова, кажется, уже на все, ей неожиданно даруется «прощение». Но это не амнистия, это аванс доверия за будущее «искупление грехов». «Искуплением» может стать что угодно: от тысячи приседаний под улюлюканье остальных до крупных пожертвований или физической отработки (такой вечный наряд на стирку и уборку помещений), тут фантазия у нагибающих может разыграться до самых неприличных размеров.

Менее гуманные варианты имеют преимущественно тюремно-лагерное происхождение, и в армии лично мной ни разу не встречались. Но не стоит думать, что тюрьма — это полный мрак, а армия — престол гуманизма. Нет, как раз армия славится бо́льшим беспределом, нежели места не особо отдаленные. В тюрьме беспредел — западло, и в ходу обычно в пресс-хате; особо отмороженные встречаются не часто, ни один уважающий себя арестант не позволит себе при всех отжать что-то у более слабого или неискушенного, или заставить его работать на себя. Обыграть, развести «по технике» – да. Отобрать тупо в открытую — крайне редко.

В тюрьме принято отвечать за базар. За любое необдуманное слово можно как спросить, так и самому быть призванным к ответу. Понятно, тут тоже далеко от демократии, понятия пишутся теми, кто привык ими манипулировать. Положение блатного по умолчанию выше, чем положение обычного «мужика», а статус «бродяги» со «строгача» выше статуса «баклана» с общего режима. Тем не менее, создается хотя бы какая-то видимость негласного тюремного закона — с судом и правилами его исполнения.

В армии этого нет. В армии из тебя могут сделать дурака на ровном месте. Могут тупо отобрать понравившуюся вещь или «приконячить», пользуясь высшим званием или просто физической силой. Но схема исполнения и там, и тут — одна. Сначала жертву коллективно обрабатывают, потом она выполняет все то, что от нее потребуют.

Случаи, когда на беднягу наседает «костяк» коллектива, всегда самая дерзкая, сильная и ловкая на язык его прослойка (вчерашние сотоварищи вдруг отворачиваются и включают «мороз»), а он тем не менее вступает в противоборство и выходит победителем, крайне редки. На моей памяти подобных было всего два. В первом парень оказался мастером спорта по карате и потом обучал в сушилке сержантов, во втором это был паренёк из шахтерского поселка, упертый и бесстрашный, не боявшийся ни Бога, ни черта, имеющий внутри такой штырь, о который сломали в свое время зубы и «дедушки», и сержанты. Не припомню таких случаев в тюрьме. В кино показывают красиво, в жизни можно противостоять, но недолго. Расправиться с неугодным в хате, бараке или ШИЗО — лишь вопрос времени, и если человека решили списать, он уже гарантированно не жилец. Можно не есть месяц и не пить три дня, но бодрствовать три ночи подряд — задача отнюдь не из простых. В свое время мне довелось не спать две и, скажу вам, это очень тяжело.

В общем, было очевидно: нечто подобное хотят сыграть со мной — раскрутить на полную, раз и навсегда поставив в «стойло», где я был бы молчалив, покорен и услужлив, а в идеале ещё и делился содержимым своих посылок и зарплатных карт.

Мой дружок Игорь Большой в моменте оказывается настолько скромен, что предпочитает тихо и незаметно выпасть с повестки дня.

Морально готовлю себя к любому раскладу. Однажды с одним из недоброжелателей моих у нас чуть не доходит до кулаков, с тех пор у меня на тумбочке всегда лежит вилка, а в кармане флиски неразлучная выкидуха.

Круг сужается, и каждый новый виток его приближает историю к развязке.

Каждый мой шаг, каждое движение контролируются. Нужен только случай — зацепка, искра, — чтобы все началось и тут же закончилось.

Как все начнется, примерно представляю, как закончится — смутно. Для меня аксиома ещё с девяностых: если их больше — выбирай самого прыткого и сделай так, чтобы он уже не оторвался от асфальта. Что будет дальше — вторично. В моем же случае «дальше» вообще не предполагается. Рассчитываю, что неожиданность силовой ответки — жёсткой, а быть может и фатальной — охладит воинственный пыл остальных. Но события могут пойти по любому сценарию…

Однако, когда противостояние наше буквально достигает апогея и я буквально кожей ощущаю висящую вокруг наэлектризованость, вспоминаю любимое изречение от небезызвестного автора «Дозоров»: «Если один из двух выходов ловушка, нужно искать третий».

Я перебираю варианты развития событий, мысленно выстраивая и обыгрывая возможные ситуации, и не нахожу приемлемого решения. Оно же, как это всегда бывает, лежит на самой поверхности. И решение это — Слово… А слово — Бог.

Оказывается: все, что нужно было мне сделать, просто задать вопрос: а как бы на моем месте поступил Иисус?

Почему я не задал себе данного вопроса раньше, в самом начале, не знаю. Как-то уж слишком быстро раскрутился маховик событий, буквально из ничего вылившихся в стихийную конфронтацию и глухое непонимание. Возможно, погасив конфликт в зародыше, я избежал бы всех дальнейших его последствий. Возможно, проявив чуточку терпения и смирения, сразу устранил бы причину, а не пытался бороться со следствием…

В общем, вопрос был задан. И ответ на него был получен. Если Сын Человеческий, имеющий силу и власть одним только словом развеять всех своих недругов, свести с небес огонь и легионы ангелов, будучи чист и невинен, умалил себя не только до незаслуженных страданий и мучений, но и до смерти крестной, что же говорить мне грешному, недостойному развязать «шнурок на сандалии Его»?!

Какой другой участи нужно было мне просить для себя и чего желать? Неужели право пострадать во имя Христа не было сейчас дано мне величайшим подарком, какого только может удостоиться смертный?!

Господи, да будет Твоя воля! Если Ты решил уготовить мне такой венец, быть посему. Дай мне терпения и смирения. Но ты, Господи, знаешь внутреннего меня, знаешь, что я не прогнусь и не лягу ни под кого, разве меня сломают и кинут под ноги. Но перед этим, Господи, клянусь, что заберу хоть одну из этих сволочных жизней с собой, ибо всякое зло и несправедливость должны быть наказаны не только на небе, но уже здесь, на земле, А если и не наказаны, то, по крайней мере, лишены веры в собственное превосходство и безнаказанность.

Молитва давно уже стала частью меня. И конечно же, не потому, что это надо, а потому, что без этого никак. Это как не почистить с утра зубы. Дискомфорт на весь оставшийся день…

Редко — почти никогда — что-то прошу. Только одно: да будет по воле Твоей. Ничего не прошу и сейчас. Лишь обнажаю закоулки своей души: вот я, Господи! Как решишь, так и будет…

И становится легче. Теперь я готов ко всему, что может случиться. Я спокоен. Все, что до́лжно произойти, вручено в надёжные заботливые руки и любой исход принимается теперь как единственно верный.

И, то ли молитвы мои — и не только мои — наконец-то достигают небес, то ли противники наши начинают в душе своей осознавать, что в двух шагах от фронта не стоит загрызаться друг с другом, только взаимное напряжение мало-помалу спадает и затухает. С кем-то мне удается найти общий язык, с кем-то достигнуть определенного паритета. Остаётся, правда, один особо упоротый, по всем признакам недолюбленный с детства, с ним расстановка точек над «i» просто откладывается во времени. Я знаю, что там, куда мы едем, это неминуемо произойдет, но жду и хочу этого, ибо нет для меня ничего хуже подвешенной в воздухе недосказанности.

* * *

Перед самым Новым годом приходит посылка от Ольги. Тридцать первого числа вечером накрываем нехитрый стол на троих.

На двух табуретах: палка колбасы, сырная нарезка, пачка белковой икры, две банки шпрот и банка маринованных огурчиков. У меня возле ноги пол-литровая пластиковая бутылка с ромом. На двадцать ноль-ноль мне заступать на пост, поэтому решаем не дожидаться петард и курантов.

Плескаю в кружку ароматной янтарной жидкости:

— С наступающим, мужики! Мира нам всем!

— Мира! — откликается Игорь Большой.

— И перемоги, — добавляет Меньший.

— Не будет перемоги, — отвечаю я.

— А что будет?

— Сам догадайся…

Опрокидываю в рот содержимое кружки, надкусываю пупыристый корнишон:

— Слушаю умных людей, притом совершенно разных позиций и убеждений — все единодушно сходятся, что в двадцать шестом вся эта хрень закончится. Миром не думаю, но перемирием временным вполне.

— А через месяц опять начнется? — вздыхает Игорь Большой. — Нужен мир. Мир!

— При нынешнем положении вещей мир невозможен, — отвечаю я. — Разве перемирие, и то ненадолго. А все эти реверансы перед Рыжим — понты для приезжих, типа все они миротворцы офигенные. Сами посудите, кому нужен мир? Зельцу? Для него мир — это смерть. Как минимум политическая. Кремлю? Тем более не нужен. Поставив себя на место российских генералов: при сегодняшнем раскладе на поле боя заморозить все по линии разграничения может только дебил или предатель.

— Да, — откликается Игорь Большой. — Уже в Синельниковском районе эвакуацию объявили. Неужели и дальше пойдут?

— Можешь не сомневаться. И остановятся не раньше, чем по Днепру, по границе водораздела. Тогда война и закончится. Если, конечно, формат поменяют. Полностью. Иначе закончимся мы. Тут математика нехитрая.

— Ладно, — закрываю я тему. — Ещё раз всех с наступающим!

Наливаю себе по второй. Тезки деликатно отворачиваются в сторону…

* * *

Тридцать первое декабря две тысячи двадцать пятого. На часах 23.45. Стою на посту у оружейки, задрав голову вверх к фонарю, ловлю губами частый мелкий снег и улыбаюсь. Снег слепит глаза, попадает под баф за шиворот, а мне весело и хорошо от тишины, белизны, шуршания снега, одиночества, от ощущения приближающегося праздника, любимого с детства и каким-то образом не потерявшего своей востребованности до сих пор…

Говорят, снег спадает с неба комками и развеивается, разделяется на снежинки уже по пути к земле. Иногда они пушистые и крупные, иногда мелкие и колкие. Этот предновогодний снег летит к нам, видимо, с такой высоты, выше которой обитают только боги.

Боги капризны и своенравны. Прямо как люди. Но сегодня они очевидно благосклонны, а может, просто заняты чем-то своим, и им не до нас. Блаженные счастливые минуты! Как хорошо, когда о тебе все забывают…

Часть тринадцатая

Если нам не отлили колокол,
Значит, здесь — время колокольчиков.

А.Башлачев

Сегодня кодла попыталась подгрузить нас по поводу отказа от оружия. Как они невзначай обмолвились, их «попросили побеседовать», то есть попросило, конечно же, начальство. Кто именно не знаю, но мне казалось, вопрос этот полностью закрыли на последнем собеседовании. Выходит: нет, не закрыли?

Выходит, сказали одно, а по факту мутят другое? Или думают: ай, чем черт не шутит, попробуем ещё разок, а вдруг?

Честно сказать — уже задолбало каждому встречному объяснять, что ты не верблюд.

Объясняем еще раз, но понимания, похоже, не прибавляется. Пропасть между боевыми и отказниками никогда не исчезнет, в особенности между пришедшими сюда добровольно в четырнадцатом и привезенными в бусике в двадцать пятом…

Вечером, после отбоя в группу приходит сообщение: завтра 10.00 выезд.

Перед словом «выезд» скромное дополнение — «вероятно».

Опять — может быть, наверное, возможно, скорей всего. Никогда никакой конкретики! То ли до последнего шифруют, то ли сами толком не знают. Или знают, но очко свое перестраховывают.

Ну, в нашем случае, как говорится, лучше перебдеть чем недобдеть. Прихожу в шесть утра с поста, завариваю термос кофе, собираю рюкзак и докладываю баул. На верхах оставляю повседневную форму и теплый бушлат. Куда ехать? На чем ехать? Сколько ехать? Вопросов больше, чем ответов.

Вот и десять. Выбираемся из палатки, стекаемся к месту построения. Команды «с вещами« нет, поэтому все налегке. Тут уже находится часть батареи, офицеры. Начальник штаба обводит нас взглядом, что-то говорит старшему сержанту. Тот даёт нам знак возвращаться в палатку. Оказывается, строиться нужно в касках и брониках.

Каску я выбросил ещё в Польше, броник упрятан на самое дно баула. Чтоб достать, приходится вытряхнуть все то, что находится сверху.

Возвращаемся. Строимся заново. Перекличка. Все, кого называют, выходят и строятся на правом крыле.

Сначала называют Игоря Большого, потом Меньшего и наконец меня. Отсутствие каски во всеобщем бардаке и неразберихе как-то остается без внимания.

— А ну базар в строю убили! — к нам приближаются трое незнакомых бородачей. На шапках цвета «койот» знакомые логотипы «тройки». Вот и наши шефы…

Тот что повыше, стоящий посередине, недовольно бросает нашему начштаба:

— Что у вас тут за бардак? Почему люди без бронежилетов? Вы двое в тапочках, стёрлись на хуй отсюда вообще!

— Мой позывной Албанец, — обводит он взглядом притихший строй. — Скажу: вам очень повезло, что вы попали служить в ряды Третьего штурмового корпуса, а не ещё куда-то. У вас будет прекрасная возможность влиться в коллектив и на собственном примере продемонстрировать ваши лучшие качества и умение. Слава Украине!

— Героям слава! — недружно отвечает строй.

Начинается повторная перекличка. Названый выходит из строя, озвучивает свое ФИО и должность, записанную в военном билете.

У меня в военнике я записан как начальник электростанции. Хорошо ещё не аэродрома стратегических бомбардировщиков. Однако меня почему-то не называют, видно, пропускают в спешке. Подхожу к одному из новых наших батарейных офицеров:

— Меня не назвали.

— Фамилия?

— Ветров.

— Не назвали. Беги отсюда!

Не понимая, что это значит, я короткими перебежками присоединяюсь к уходящим своим.

— Что сказали? — интересуется Меньшой Игорёк.

— Сказали — беги отсюда.

— А ты?

— Ну, я и побежал… Не пойму ни фига. Наверное, пропустили просто…

Возвращаемся в палатку. Откручиваю крышку термоса, наливаю себе в колпак дымящейся черной жидкости.

— Давай кружку, — говорю Меньшому Игорьку.

— Что, пошли запасы?

— А что делать? На вот тебе конфетку…

Проходит обед, ужин… а мы так и лежим полуодетые на голых матрасах. На стульях и лавочках собранные баулы и рюкзаки.

Зал ожидания. И его усталые безразличные пассажиры, ждущие поезд в один конец.

* * *

Просыпаюсь ночью от ощущения лёгкого дискомфорта. Спускаюсь со шконки, ковыляю к буржуйке, открываю заслонку — в темнеющих недрах топки догорают две скрюченные головешки.

Выкладываю «колодцем« несколько лёгких нетолстых чурок, дую на жар. Приятное шкворчание удостоверяет: Агни принял мой дар.

На улице темно. Снег валит с неба, стелется под ноги хрустящим искристым ковром. Хорошо! Подпрыгивая в шлепках как заяц, добираюсь до заветного рубежа…

Тихо-тихо. Даже вездесущие собаки забились по своим дырам и схронам. Лишь яркие редкие звёзды и шуршание снега.

Поедем сегодня? По правде, даже все равно уже. Надоело вечное ожидание, бесполезное и пустое, будь что будет…

После обеда очередное построение с оружием. У нас его нет, но присоединяемся к батарее, занимаем места на галерке.

Во избежание путаницы по одному заходим в штаб, где у каждого сверяют его номер автомата с записанным в ведомости.

Последними заходим мы. Сначала Игорь Меньший, потом Больший, я закрываю список батареи.

Вхожу, представляюсь.

— А автомат ваш где? — ехидно улыбается писарь Славик.

— В ящике.

— А почему не здесь? — Славик показывает себе на грудь.

— Мы вроде уже оговорили… — начинаю заводиться.

— Ладно-ладно, — он что-то отмечает в журнале.

— Как писать его? — переспрашивает незнакомый мне офицер у замначштаба.

— Да так и пиши… Букву «О» ставь — отказники. Или нет, просто крестик. И тем двоим тоже.

У выхода меня поджидают тезки. Кто-то из второй батареи, дожидающейся своей очереди, пытается зубоскалить на наш счёт. Трое безоружных среди полусотни вооруженных выглядят, согласен, несколько инородно и вызывающе.

Возвращаемся к себе, разбредаемся по шконкам. Ловлю себя на мысли, что мне жутко хочется чая. Завариваю из н/з, смешанного травяного, пью с наслаждением едва заварившийся, на переменку со сгущенкой прямо из горлышка бутылки. И вдруг вспоминаю — сегодня Рождество. Самый любимый мой праздник после Пасхи. Рождение Бога в мир во искупление грехов человеческих, крестная смерть, погребение и Воскресение светлое: « …через три дня — воскреснет».

Всю неделю ждал, считал дни и вот забыл… Да не забыл, просто отвлекли все эти дрова, построения, караулы…

Почему-то именно сегодня мне не хотелось бы никуда уезжать. Рождество всегда было у нас праздником тихим, домашним. И пусть, конечно, палатка в заснеженном буковом лесу нам не дом, но так уютно потрескивают дрова в буржуйке, так необыкновенно — как никогда — тихо в палатке, и так хорошо и тепло отчего-то внутри: может, от сытой лени, может, от глотка выпитого джина, а может, от прикосновения Великой тайны: рождения в мир Бога.

Господи, в этот великий праздник святой снизойди на нас, укрой незримым Твоим омофором, и да исполнится все по воле Твоей, и по милости Твоей, и по благости Твоей! И да прибудешь ты, Господи, в нас, яко и мы — в Тебе!

Вот везёт мне с караулами на праздники: тогда на Новый год, теперь на Рождество.

По поверью младенец Христос рождается, когда загорается на небе первая звёздочка.

Так что я как раз Его сейчас и охраняю. Ему у меня за пазухой уютно и тепло.

Где ж ты, звёздочка Вифлеемская?

Задираю голову вверх. Заснеженные голые метёлки буков уходят вверх, сливаясь с темнотой неба.

Из-за зашторенного полога штаба доносятся обрывки разговора: гарматы, автоматы…

Господи, что за шизофрения! Почему мне кажется, будто одновременно один в одном существуют два совершенно разных мира!

Один — буки, снег, тишина, Христос. Другой — гарматы, автоматы, гарь, кровь, смерть…

Как могут два этих разнополярных мира уживаться одновременно вместе?!

А ведь уживаются. И даже не два порой, а три…

Боже мой! Я предал жизнь свою в руки Твои. Если она нужна тебе — возьми ее. Я не боюсь. Одного боюсь — быть убитым своими же. Как-то это будет не правильно. Не справедливо, что ли. Иное, когда вызываешь огонь на себя — а как порой хочется! — тут все логично и понятно. Здесь цель оправдывает средство, сорри за цинизм. А тут, пройдут мимо… ещё и сплюнут, быть может…

Вот это занесло меня от Младенца и звёзды Вифлеемской! Вот они, два мира эти, друг в друга проникающие, но друг другу инородные — вечная шизофрения!

Под контейнером оружейкой одна из многочисленных сучек принесла целый выводок. Обхожу по кругу, слышу их дружное вяньганье и понимаю: первый мир все равно победит.

* * *

Снег валит второй день, хороня под белыми барханами дороги, машины, палатки и наши мечты о скором отъезде. Пятое плавно переходит в шестое, на смену шестому приходит Рождество, потом восьмое…

Мы, как и прежде, пребываем в полном неведении относительно дальнейшей своей судьбы. По обрывкам разговоров, доходящих из штаба, узнаем: машины не обварены антидроновой решеткой, первая батарея не доукомплектована, команды на выезд в сектор не дают…

Да не больно-то и хотелось!

Последним проходит слух, будто «поляков», то есть нас, бэзэвэпэшников, отправят в Бабаки. В самом деле, чего нам тут торчать? Стрельбы прошли, штат упорядочен, по большому счету мы бесполезно занимаем место в учебном центре, которое, возможно, необходимо в данный момент другим.

Весть радует. Но, во-первых, она циркулирует на уровне слухов, во-вторых, планы и решения меняются здесь настолько быстро, что западать на них выходит себе дороже. Мы, уже наделённые печальным опытом, это прекрасно понимаем, и потому каждый из нас старается не подавать виду и казаться невозмутимым, будто ничего нового для себя не услышал.

* * *

На обед в столовой гороховый суп, кукурузная каша с порционным куриным ломтиком, салат и чай.

Столовая — полутемная замызганная палатка, освещаемая единственной жидкой лампочкой и тонущими во мраке углами. Раздача — четыре походных бачка на полу. Деревянный стол, с десяток табуреток. Тем из пятидесяти, которым не хватило места, предлагается фуршетный вариант или на корточках. С миской горячего супа, куском хлеба и ложкой в руках занятие это не лёгкое, но чему нужда не научит…

Приваливаюсь спиной к сырому штабелю дров, принесенных для буржуйки. Они уже не нужны. Готовясь к отъезду, буржуйку демонтируют, а по отбою решают на место не возвращать. Зачем?

Угрюмо черпаю ложкой со дна, отгрызаю кусок луковицы:

«Парадокс. Людей свозят силком, опускают до уровня скота, а потом заставляют за это воевать. Мало того, ещё и блеять, что так надо, что родина в опасности…

Не могу понять природу данного явления: коллективный психоз? Комплекс голого короля? Что это такое? Что?!!

Это же какое-то кривое зеркало, мир, вывернутый наизнанку! Почему не бегут? Почему не бросают оружие…?»

От крупного ломтя ядреной луковицы на глазах выступают слезы. Шмыгаю носом.

«Куда бежать? Куда?! Обратно во все «то»? Но там не стало легче. Только жёстче. Уже избивают и забрызгивают из баллончика девчонок с грудными детьми на руках. Уже выволакивают прямо из машин во дворах. Уже старший мой находится в учебке, а в этом году истечет срок «неприкосновенности» среднего. Младшему еще четырнадцать, но в любой момент в «законах» может что-то измениться, снова снизят призывной возраст и тогда… тогда только за границу, в Польшу или Германию. Вот это мы попали… Господи, укрепи меня, грешного! Когда же все это кончится? И кончится ли когда? И доживём ли все мы до этого «конца»?

Вера моя опять шатается и даёт трещинки.

«Непрестанно радуйтесь», — говорит апостол. Но как радоваться, если хочется убить?!

Как радоваться, если все, что тебе ненавистно до отвращения, до омерзения, до рвоты постепенно заполняет все свободное место вокруг тебя, вокруг твоих любимых и близких, разъедает как кислота остатки того, что ещё не успело разъесть, что тебе дорого и свято, чем ты жил всю свою прежнюю жизнь, что считал верным, правильным и вечным…

Смотрю на тезок и понимаю, как далеки мы с ними во всем, что не касается религии. Их устраивает ТО что есть, не устраивает лишь война, помешавшая им заниматься тем, чем они занимались раньше. Меня же не устраивает и не устраивало, начиная с четырнадцатого года, и нынешнюю войну я считаю не «неприятной неожиданностью», а закономерным следствием, выведенным из известной причины. Их устроил бы любой исход, любая победа, лишь только бы они сумели во всем ЭТОМ сохраниться и вернуться к семье, делам, прежней жизни.

Меня только один — полный крах и уничтожение сатанинской власти, несущей моему народу, моей земле и моей вере надругательство, смерть и уничтожение.

Вот и выходит, что я здесь ни чужой среди своих, и даже не свой среди чужих, а чужой — среди чужих. Изгой. Инородец и инодумец. Враг.

А как же «одного боюсь — быть убитым своими же»? Кто мне все-таки свой? Кто?

Тот, кто желает этой вражеской сатанинской власти смерти. Кто не желает за эту власть воевать. Кто отказывается от оружия, идёт в тюрьмы, отбивает жертву у ублюдков на улицах…

Тот, для кого страна его кончилась с первой ракетой по мирняку у Луганской ОГА.

Но здесь сейчас голос мой — глас вопиющего в пустыне. Он бесполезен, ненужен и глуп, а быть может, даже и вреден. Но пока камни не торопятся, а колокола не звенят. Значит — время колокольчикам.

Часть четырнадцатая

Кто-то однажды полушутя-полусерьезно говорит: не заморачивайтесь, хлопци, як хфельдшер почне сбирати свои лики, так и поiдимо.

Сказал — прямо как в точку. После обеда практикующий в нашей палатке доктор начинает сгребать и раскладывать по коробкам стопки своих таблеток. А через час приходит команда на погрузку. Проваливаясь по колено в снег перетаскиваем баулы в бортовой «Урал». Туда же идёт хозяйственный инвентарь, а кто-то умудряется засунуть даже автомат. Решение явно необдуманное и спустя малое время незадачливый воин под общий смех и маты сержанта извлекает его из стремительно увеличивающейся груды баулов, сумок и рюкзаков.

Оставляю свой «дежурный» рюкзак на стуле возле шконки. Внутри самое необходимое, то, что может пригодиться в дороге: термос, полотенце, щётка с пастой, фонарик, кружка, ложка, миска. Жалею, что упаковал в баул Библию и очки. Если будем ехать только ночью, свободного времени будет завались.

В палатке комбата получаем по коробке немецкого (такого ещё не пробовали) сухпая. Ещё по одному обещают выдать в поезде. Значит, на дорогу — два дня. По крайней мере не меньше…

Пост у оружейки снимают. Столовские бачки грузятся следом за баулами.

Теперь точно едем!

На выходе из палатки уже кублятся собаки. Старшина Саша рассказывает: когда он приехал, они спали тут прямо на шконках. Каким-то особым чутьем животные улавливают — скоро снова наступит их время.

Сняв только штаны, залезаю на «пальму», заматываюсь в тонкое, видавшее виды одеяло. Надо спать, завтра в 4.00 подъем.

Расчеты убывают в парк, они будут ехать с техникой. На чем все остальные — непонятно. Впрочем, это не наша головная боль. Я согласен даже на марш бросок до Львова, лишь бы убраться отсюда подальше.

Единственное, что злит и напрягает — чье-то идиотское решение отправить людей одним эшелоном с техникой. Который год идёт война, а выводов… Хотя о чем я? Всем тут на все и на всех глубоко…

Не жалея остатков дров — гулять, так гулять! — Саша так протапливает к ночи печку, что спим полуукрытые.

Просыпаюсь будто по будильнику в пять минут пятого. Никакого «подъёма», конечно, нет, но движение уже идёт: кто-то копается я в рюкзаке, кто-то ставит чайник. Нужно вставать, заваривать кофе в термос, пока не упаковали чайник и переноски…

На улице темно и морозно. Из-за дальних верхушек сосен выглядывает кончик острого сияющего рога. Умываюсь снегом — хорошо! В кои-то веки нормальная зима…

Наливаю в колпачок дымящийся кофе, закусываю оставшимся «сникерсом» (какая все-таки гадость!), докладываю в рюкзак термос, полотенце, зарядку. Шлепки не влезают, притягиваю их двумя ремнями к боку рюкзака. Вроде все. Можно валяться до отьезда ещё часа три-четыре. А значит, и заняться полезным делом. С чего начать-то? Начну, пожалуй, с доктора и таблеток…

На часах семь утра, а народ уже хрустит упаковками сухпая. Переноски смотаны, и на печке ждёт своего часа батарея разнокалиберных кружек.

А почему собственно нет? Ныряю в рюкзак, достаю термос, сухие сливки, банановые чипсы, пакетик с вяленым мясом. Завтракаю.

Эдак пока поедем, так и пообедаем.

— А там будем на станциях пирожки у бабок покупать! — шутит кто-то, словно прочитав мои мысли.

Всем весело. Настроение приподнятое. Едем на базу. А там… горячий душ, магазин. И в магазине…

Сам не дождусь, когда попаду в свою тихую хатынку, растоплю печку, подрежу сальца с цыбулею, налью рюмочку рома или джина… А может, даже и три.

Подстригусь, побреюсь, приму горячий душ. Он у меня летний, ну и пусть. Зато на свободе.

На свободе? Гм, но ведь там, в Бабаках, я все равно никуда не денусь из армии! Почему же я считаю то, что «там», свободой? Наверное, потому, что лучшее познается в сравнении, а худшего не бывает в принципе, ибо на всякое «худшее» всегда отыщется ещё что-то хуже и гаже.

Автобус, ожидаемый в одиннадцать, приходит в двенадцать, что, учитывая погодные условия, вполне влезает в рамки. Но когда на первом встречном дорожном указателе читаю «до Львова 40 км», а спустя два часа езды на следующем «до Львова 56 км», понимаю — не все так просто. Этому, конечно, есть объяснение, никто не планирует везти нас на Львовский ж/д вокзал, скорей всего грузиться будем где-нибудь на промежуточной. Думаю, это будет Рава-Русская, но мы минуем ее и пыхтим дальше. Автобус, как минимум мой ровесник, скорее даже не ползет, а крадётся вдоль снежной насыпи.

Метёлки придорожных кустов с застрявшими в них похожими на майский пух белыми хлопьями. Ветки сосен, прогнувшиеся под снежным грузом. Каплычки, каплычки — всюду, на каждом перекрестке, на каждом углу. Статуи девы Марии, кресты — большие и малые, металлические, каменные, деревянные — с распятым на них галилеянином и без него. Потерпевший в этих краях крушение экипаж марсианской тарелки, наверное, подивился бы редкой набожности местных жителей. Но от всех этих крестов и статуй мне веет только холодом и тленом мертвого тела.

Часа в три выгружаемся у какой-то богом забытой станции, в ожидании эшелона разбредаемся кто куда. Мы с Игорьками и ещё с десяток наших располагаемся на креслах в местном зале ожидания.

Внутри холодно почти как на улице, зато нет ветра и можно перекусить. В ход идут немецкие пайки (на упаковках салфеток «фашистские» черные кресты с белым кантом), которые, в отличие от норвежских, по крайней мере не нужно заливать кипятком.

Кипяток, кстати, можно заказать за дверью, в комнатке местной администрации. Некоторые так и делают. Но у меня есть термос с относительно горячим ещё кофе, и я чувствую себя вполне автономно.

И все же, несмотря на норвежские «чуни», спасающие больше от грязи и слякоти нежели от мороза, начинают подмерзать пальцы на ногах. Просунувшаяся в дверной проем голова летехи изрекает:

— Тут, которые оружия не берут?

— Да, — отвечаю. — Все здесь.

— Хорошо, — говорит голова. — Собирайтесь, прибыл эшелон, надо поработать!

— Ящик со своими автоматами грузить будете, — поясняет он, прочитав вопрос в наших глазах. — И вещи свои тоже берите.

Закинув рюкзаки на плечи, выдвигаемся за летехой на перрон. Там, на последней колее уже ожидает подошедший эшелон. Кучками курят наши из экипажей. На платформах, укреплённые страховочными «башмаками», САУ, ещё какие-то машины, может РЕБ, может электронной разведки. На ходу отмечаю: антидроновыми сетками из десяти машин обварена только одна. Доделка остальных может затянуться от недели до месяца. В нашем случае, естественно, чем дольше, тем лучше.

На перроне нас встречает комбат, кивает в сторону большого зелёного деревянного ящика:

— Это ваше. Несите туда под погрузку. Сейчас подадут ещё два добавочных вагона. Поставите в тамбуре.

Берём, впереди Игорь Большой, позади мы с Меньшим. Несем.

— Стой! — вдруг тормозит Большой Игорь. — Мы ведь их не считали…

— Мы их и не принимали, — замечаю я. — Роспись, ведомость… Ты за них расписывался? И я нет. Гори они огнём эти автоматы!

Между нами происходит короткий спор, в ходе которого я оказываюсь один против двоих, и автоматы решено все-таки пересчитать. Открываем крышку. Внутри десяток автоматов, штык-ножи и подсумки.

— Что-то дофига на троих, — Игорь Большой сдвигает шапку на затылок.

— Офицерские, наверное, — предполагает Меньший.

— И черт с ними! Лучше больше чем меньше, — хлопаю я крышкой. — Понесли!

— А я-то думаю, отчего он такой тяжёлый, — берется за ручку Игорь Большой.

Доносим ящик до ожидаемого места прибытия вагонов. Тут уже выстраивается очередь из экипажей.

— Все помнят? Первый кто заходит, занимает сразу купешку на остальных.

— Конечно, — кивает Игорь Большой. — Но мы с ящиком не влезем. Идите вдвоем, занимайте место, потом занесем. А я тут покараулю.

Раздается свисток маневрового, и из-за поворота показываются долгожданные вагоны. Втягиваемся с Меньшим Игорьком в очередь, и как только дверь открывается, вливаемся с общим потоком внутрь плацкарта. Впереди нас человек десять— двенадцать, но каждая двойка сразу столбит себе «купешку», и нам достается самая последняя, возле туалета.

Утешаю себя мыслью, что не надо будет далеко ходить, да и ящик все равно должен быть рядом…

Бросив на нижние полки рюкзаки, выбираемся наружу, затаскиваем в тамбур ящик.

— Показывайте, где заняли, — отдувается Игорь Большой.

— Да тут, рядышком, за стенкой. Извини: что успели, то успели…

Заваливаемся в купешку. Игорь Большой тут же плюхается на полку, облюбованную его меньшим собратом.

— Будете внизу? — деликатно уточняет Меньший Игорек.

— Ну, должна же быть на свете справедливость! — заваливаюсь я на рюкзак.

— Ложись надо мной, — любезно предлагает Игорь Большой.

— Да нет, я лучше напротив лягу, на боковушку.

— Ну смотри, потом не говори, что не предлагали…

Тут подтягиваются остальные, и вскоре вагон набивается битком. К нам в «купешку» добавляются Андрюха из взвода управления и повар Димон. Выкладываем на стол припасы, каждый выбирает себе по душе, мне же хочется одного — горячего чаю и спать.

В сухпайке вместо натурального кофе и чая — экстракт, светло-коричневая смесь, напоминающая цикорий. По два пакетика одного и два другого.

Для подстраховки высыпаю оба, о чем очень скоро жалею, получается гремучая смесь, напоминающая чифир из дешёвого грузинского чая. Для контраста намазываю кусок батона джемом из черной смородины.

«Заварил ядла, теперь полночи спать не буду», — думаю я, но глаза все равно закрываются.

Наконец вагон дёргается, и поезд медленно трогается в… обратную сторону.

— Чё за маневры? — недоумевает Андрюха.

— Чтоб враги не догадались, — поясняет Димон.

На рукаве у него шеврон: голова повара в колпаке и снизу надпись «Белые береты».

Мне все эти маневры знакомы, поэтому с полным спокойствием встречаю через некоторое время знакомую надпись на входе вокзала: Рава-Русская.

Игорь Большой горячо общается с кем-то по телефону. Оказывается, тут живут какие-то его братья-пятидесятники, и он крутит их на передачку. Вздыхаю. Мне из своих православных позвонить некому…

Эшелон понемногу сбавляет ход (и так не слишком прыткий) и останавливается на дальней колее. Игорь открывает дверь, спрыгивает вниз:

— Проследите, чтоб никто не закрыл, я скоро…

 И тает в темноте.

А вскоре возвращается с целлофановым пакетом в руках. Внутри четыре шаурмы и четыре бутылки колы. Игорь делит их между нами троими и угощает Димона. Андрюхе не достается. Но такова суровая армейская действительность…

* * *

Вскакиваю от мощного толчка эшелона. Баклаги с водой, термос, стоящие на столике, сыплются на пол. Первая мысль спросонья: прилет. Но быстро понимаю: тревога ложная.

И причина либо в неисправности поезда, либо в некомпетентности «водителя». Надо сказать, толчки, рывки и грохот сцепок сопровождают нас всю ночь. К тому же, хоть

нам и говорят, что ехать будем преимущественно в темное время суток, а днём колбаситься где-то в отстойниках, по факту выходит наоборот. Просыпаюсь несколько раз и всякий раз обнаруживаю, что мы не едем, а стоим. Сколько длятся эти остановки, сказать не могу, тут же снова засыпаю. Но одну из них все же удается засечь, и длится она час сорок восемь минут. Только в полночь добираемся до Львова. То есть получается, что расстояние в сорок километров мы преодолеваем за тринадцать часов.

С помощью нехитрой математики можно примерно подсчитать, за сколько преодолеем оставшиеся пятьсот, но мне этого делать не хочется.

В шесть утра прибываем в Тернополь. Тут четыре изнуренных нарзаном организма, искушённые долгой стоянкой, решаются на марш-бросок до ближайшего магазина. Но стоит им скрыться из виду, как эшелон внезапно трогается и бодро устремляется на восток, оставляя незадачливым искателям зелёного змея выбор — покупать в кассе четыре билета на скорый до следующей станции или догонять эшелон на такси…

В остальном поездка проходит без приключений. Все свободное время когда не спим, уничтожаем немецкий паек или смотрим в окно на проплывающие пейзажи и урбанистические нагромождения.

В три часа дня мы в Хмельницком. Дальше считать забиваю, и уже почти не интересуюсь — где мы и что мы. Отбой как всегда ранний. Укрываясь матрасом (одеял нет), похожим на собачью подстилку, накидываю сверху бушлат — то, что надо! — и почти сразу засыпаю.

Просыпаюсь от непонятного движения. На часах три ночи. Ухом ловлю: всем выгружаться, на подходе автобус. Вот и приехали. Будем надеяться, что туда…

Надежда наша осуществляется. Прибываем на безымянную станцию севернее Умани.

Все вещи собраны с вечера, остаётся только одеться и выгрузить из тамбура ящик.

В темноте мечутся лучики фонариков. Технику растреноживают, машины одна за другой начинают съезжать по трапу на перрон. Какая-то замёрзла и не заводится, и все ждут. Подходят два автобуса, начинается погрузка. В теплом автобусном нутре хорошо и уютно. Сразу начинает одолевать сладкая дрема, никуда уже не хочется выходить.

Но приходится. Последняя машина покидает свое стойло и нужно закрыть на всех платформах борта…

И вот мы едем. Кончиками пальцев соскабливаю с замёрзшего стекла иней, но на улице не видно ни зги, а очищенное место тут же мутнеет снова. Бросаю это бесполезное занятие.

Наверное, меня вырубает, потому что когда в салоне включают свет, кажется, будто ехали всего ничего. Все темно, заснежено, заметено, однако по двум-трем знакомым приметам понимаю: туда.

Наш ящик кем-то уже извлечён из багажного отделения, нам остаётся только подхватить его и, освещая дорогу фонариком, дотащить до располаги.

Часовой на шлагбауме интересуется паролем.

— Жизнь ворам! — кричу ему на ходу и слышу в спину удивлённое: «Не понял…»

В помещении школы темно. Тут в селе свет включают в режиме 6/2, в том смысле, что его больше нет, чем он есть. Офигевший дневальный таращится на все новые партии вваливающихся с мороза бородатых прокопченных мужиков в капюшонах и бушлатах.

Разыскиваем летеху, сдаём ящик, уведомляем об уходе и топаем по хатам.

На заветном перекрестке звучит привычное: не прощаемся, на зв’язку.

Подходя к знакомому заборчику, не могу сдержать улыбку. Вот я и дома…

Сбрасываю у дверей рюкзак, бегу за ключом к соседу. Он птичка ранняя, уже курит на веранде.

Навстречу мне с лаем бросаются две собаки.

— Шарик, Шарик! — кричу им навстречу, но они не реагируют, продолжая истошно лаять.

— Не узнал, что ли, в форме?

— Та то не Шарик, — сплевывает сосед. — Молодого взял.

— Да в темноте непонятно, вроде похож. А Шарик где?

— А вон, на соломе валяется. Шарик!

Пёс, отряхиваясь, бежит навстречу. За пару шагов останавливается, прикидывая, залаять или не стоит.

— Шарик!— опускаюсь я на колено. — Старый ты хрен!

Пес узнает, тычется мордой в руку, виляет куцым обрубком хвоста.

— Узнал, — улыбаюсь. — Не забыл…

Забираю ключ. Сосед пытается о чем-то расспрашивать, машу рукой: потом, все потом. Молоко, творог есть? Отлично. И кисляка ещё баночку. И сметаны грамм триста до творога. И рёбрышек на суп, если есть. Нет? Давай какие есть. За вещами зайду по-светлому. Все, побежал, побачимось!

В хате — северный полюс. Дыша паром изо рта, замерзшими не слушающимися пальцами пытаюсь разжечь печку. Наконец удается. Но теплее не становится. При свете фонарика начинаю разбираться с вещами. Нужно вспомнить, где и что находится, тем более что после меня тут месяц хозяйнувал Игнат. Настелил ковров, завесил дверь во вторую комнату одеялом. Все чисто, выметено, аккуратно. Вышел, значит, из штопора…

Созванивался с ним на днях, ещё в Грабовцах. После месяца на больничке с двухсторонней пневмонией Игната в качестве реабилитации выпроваживают в отпуск, из которого он так и не возвращается, пополнив трехсоттысячную (а уже наверное и больше) гвардию СЗЧшников. Сидит сейчас дома, ест принесенные сестрой передачки и запивает водкой. Работы, понятно, нет. Кто-то что-то обещает, но пока все это на уровне слов. Да и вылезать стрёмно. Село не мегаполис, — все как на ладони…

Стоящая у власти ОПГ смекает, что реабилитацией бегунов их количество скорее удвоишь нежели сократишь, и вводит новый закон, по которому всех пойманных сразу отправлять в штурма, пофиг — здоровый ты чи больной. Так что «пан» или «пропал» каждый нынче выбирает сам. Такая вот дилемма. Похлеще гамлетовской…

Чайник на печке начинает тихо сипеть. Завариваю немецкий кофейный экстракт. По вкусу такая же гадость как «чай», но я так замёрз, что мне сейчас все равно, лишь бы горячее. Проглатываю содержимое кружки несколькими глотками, закусываю черным шоколадом. Вот шоколад — ничего. Правда, для него надо иметь зубы. Хорошо, что они у меня есть…

В любимой своей манере делать несколько дел сразу, пью кофе, раскладываю на кухонном столе содержимое рюкзака и одновременно освобождаю стол и этажерку от оставшихся Игнатовых вещей. Их потом нужно будет упаковать в коробки и отправить Новой почтой ему на Западенщину.

Светает. И я могу уже обходиться без фонарика. Кажется, стало даже чуть теплее, но это скорей всего реакция живого организма на свет. Кафельные плитки, которыми обложена печь, только-только начинают теплеть, и мне не остаётся ничего другого, как только ждать.

Не думал, что в мороз идёт такой расход топлива. Я тут всего каких-то три часа, а хозяйственная сумка дров уже подходит к концу. Печка жрёт, как голодный крокодил.

Впрочем, если учесть, что месяц тут никто не жил… Протопится, легче будет.

Кофе с шоколадом на завтрак — это, конечно, не плохо, но то же самое на обед — явно перебор. Правда, есть ещё сухпай, норвежский и немецкий, но ни тот, ни другой меня не вдохновляют, хочется чего-то жидкого и горячего. Не отказался бы сейчас от тарелки местного борща…

Складываю в рюкзак миску, ложку, мыльно-рыльное, полотенце. За ними машинку для стрижки: чем черт не шутит, вдруг баня с утра свободна? Запихиваю в ненасытное жерло остатки дров из сумки, прикрываю на минимум поддувало, одеваюсь, выхожу. В условленном месте меня уже дожидается Меньшой Игорёк. На мой вопрос — где второй, отвечает: соседка принесла гостинец, уже наелись.

— Так обедать не будешь, что ли?

— Не…

— Ясно. А идёшь тогда зачем?

— Так… спитати треба…

— Шо спитати? У кого? За отпуск, что ли?

— Ну да. Треба поговорити з Сергием, з летехою.

— Молодец, шустрый. Скажи, есть ещё хлопец с Днепра, тоже домой надо по уважительной причине.

— Та поки ще рано… Треба спитати.

— Ну, занимайся. Только ж за меня не забудь.

А я пообедаю. Все лучше, чем берло буржуйское жрать.

Дёргаю дверь бани. Закрыто. Замка нет, стучусь. Из полутемного парного нутра выкатывается лучезарно улыбающаяся физиономия. Ниже все то же — розово и лучезарно.

— Мне бы банщика…

— Я за него.

— Когда помыться можно?

— Да хоть сейчас!

— Добро, — слегка опешиваю от такой оперативности. — Зайду…

— Заходи. Если что, дверь будет открыта.

— Угу.

Бегу дальше. В «актовом зале» нахожу свой баул, который выгрузили без меня. Следом Меньшего Игорька.

— Подстрижешь?

— Давай. А де?

— Сейчас разберемся.

Заглядываю в спортзал. Там холодно, но пусто. Отлично! Нахожу веник и совок. Ни табуретки, ни стула не видать. Блин, не стоя же… На глаза попадается большое оцинкованное ведро — вопрос решен.

Усаживаюсь на ведро в спортзале, накидываю на плечи пончо. Тезка быстро и мастерски расправляется с нехитрой растительностью.

— У тебэ на бороди бильш ниж на голови, — смеётся он.

— Проживёшь с мое, на одной ноге гадить будешь, — отбрехиваюсь я.

— Ладно, старичок, тебэ лопатою фиг доб’еш… Добра машинка. Скильки коштуэ?

— Не помню уже. Что-то около двух.

— Стриже як профессийна.

— Такую и хотел. Чтоб лёгкая и не гудела как трактор.

— Добра… Хочь ателье видкрывай.

— Так тебе и карты в руки. Моя машинка — твоя работа. Ну, и клиенты. Без насадки — сотка. С выебонами дороже… там сам решай.

— Так, сотка…

— Дорого?

— Та ни…

— Ну не по пятьдесят же! Пятьдесят на двоих — по четвертаку. Ни о чем.

— Згоден… Ну, брить тэбе не буду, — Игорёк выходит из задумчивости. — Готово.

— Дякую. Дальше уж сам как-нибудь. А теперь купаться. В баню идешь?

— Та я вже… у коритци.

— Ну, вы и мазохисты, — качаю головой. — Ладно, я быстро, если что, подожди, вместе пойдем.

— Добре.

Вытаскиваю из баула чистую сменку и тут только вспоминаю, что не взял шлепки.

Ладно, уж как-нибудь на носочках…

После нержавеющей норвежской душевой с датчиками на кранах, вентиляторами и салфетками душевая ЗСУшная — полутемная, покрытая плесенью, с двумя пластиковыми распылителями и трубкой соединяющей их с подвешенным к потолку баком — выглядит угрюмо и фатально. Но все, что мне сейчас необходимо — горячая вода. Раздеваюсь и на носочках пробираюсь по холодному цементному полу к черному склизкому европоддону…

Если бы у меня был сейчас не душ, а ванна, я бы тоже, наверное, открыл какой-нибудь закон. Например, абсолютного человеческого счастья. Нужно было бы потребность поделить на возможность, потом прибавить время ожидания и, пожалуй, умножить все это на какую-нибудь способность. А что, есть же у меня какая-нибудь…

Вода сочится тонкими тёплыми струйками, но мне и это в кайф. Зажмуриваюсь, намыливаю голову шампунем, повторяю ещё раз. Теперь очередь мочалки…

С баулом на спине и рюкзаком в руках, покупанный, подстриженный, довольный иду на выход. Возле стола дневального меня ожидает Игорь.

— Давай рюкзак, — говорит он.

С удовольствием.

Груз на спине приятно намекает на то, что мне будет чем заняться вторую половину дня…

* * *

По дороге на утреннее построение меня догоняет старенький «мерсик». За рулём Лева — старший сержант третьей батареи и ещё один из наших, оба, как и я, бывшие ВМЗэшники.

Падаю на заднее сидение.

— На построюху?

— Ну да. Там ещё двое наших у перекрестка должны быть. Подберём?

— Плюс, — кивает Лева.

Вот и перекресток — никого нет. Быстро набираю Большого Игоря:

— Ну вы где? Мы машиной… В смысле не будет построения? На девять тридцать? Супер… Ладно, ок.

— Лев, тормозни, — прошу водителя. — Построение на девять тридцать.

— Может на восемь тридцать?

— Да нет, на девять, говорят… Я ещё в магазин заскочить успею. Спасибо!

До магазина, однако, дойти я не успеваю. Возле самых ступенек меня набирает Игорь Большой и спрашивает:

— Ты на построение идёшь?

— Ты ж сказал…

— Тебе идти.

— Что значит мне? А тебе нет?

— Мне — нет. Ты в группу заглядывал? Только что выкинули…

— Какое нахер заглядывал! Говорю же, у меня интернета нет! И группы батарейной нет, только старая, ВМЗэшная…

— Там список из десяти человек. Твоя фамилия тоже. Построение в спортзале.

— Когда?

— Сейчас.

— Охренеть…

Разворачиваюсь и в спортзал, на ходу обдумывая, что такое могло случиться. Тезок не дернули, значит, тема не оружейная. Тогда что? Залетов у меня вроде не было… Черт бы их побрал с их построениями!

Прихожу на место сбора. У входа в спортзал уже слоняются человек пять. Все наши, батарейные.

— По какому поводу собрание? — бодро осведомляюсь у ближайшего.

— А? — вскрикивает тот. Вспоминаю, он тугой на ухо, только вот не помню — на левое или правое. Ладно, с этим ясно…

Подхожу к другому. Юрчик — бывший наркет и заядлый планокур. Вспомнил историю, как он ещё в Успенском жаловался сержанту, что у него украли триста грамм шмали…

— Чо за кипишь, Юрец?

— Хз, — полусонно отвечает тот.

— Понятно…

Смотрю на остальных. Явно собрали не самых здоровых. Двое с палками, один с двойной контузией. Я как бы тоже не супергерой. Может, собирают на перекомиссию? Но я ж вроде как отказался…

Странно. Но интересно.

Появляются двое батарейных офицеров, с ними трое незнакомцев в штатском. На вид точно не «азовцы», один что помоложе вообще вполне мирной внешности, больше на медика похож.

— Все собрались?

Да вроде как. Заходим в спортзал, строимся по два. Нас, каждого, оценивающе разглядывают. Наконец бородатый, видать главный, поворачивается к летехе:

— Это все?

Тот что-то негромко шепчет ему на ухо.

— Что такое?! Вы что, не можете собрать людей? Где комбат? Давайте его сюда!

Ничего себе, думаю, что за тип, что комбаты у него на побегушках.

Появляется комбат. Отойдя чуть в сторону, оба о чем-то весьма эмоционально беседуют. До нас доносится: …ответственный… за срыв… позвоню… доложу…

Заканчивается тем, что бородатый смотрит на часы и говорит:

— Значит, будем строиться всем составом. Сколько вам нужно времени, чтобы собрать людей, майор? Полчаса хватит?

Комбат кивает.

— Сейчас девять часов. Ровно в половине десятого здесь должен быть выстроен весь личный состав. Всем — разойдись.

Летеха объявляет общее построение батареи. Мы же, гадая, кто бы это мог быть, рассасываемся по коридору. Уходить смысла нет, нахожу в дальнем углу несколько вынесенных из класса парт, усаживаюсь на одну из них, набираю Большого Игоря.

— В группу заглядывал?

— А что?

— Построение через пятнадцать минут.

— Та ладно…

— Общее.

— Серьезно, что ли? У нас как раз электрики работают, свет делают…

— Абсолютно. Давайте дуйте в располагу, жду вас…

Подходит означенное время. Батарея строится в полутемном коридоре. Летеха зачитывает пофамильно список личного состава. Последними прибегают тезки. Весь штат, как говорится, налицо.

Снова появляются загадочные штатские. Снова строимся в спортзале, на этот раз все.

Бородач выходит на середину, просит тишины и объясняет, что он, такой-то такой-то, и оба его спутника являются представителями N-ского дивизиона. Цель их прибытия — рекрутинг в свои ряды десяти добровольцев для работы с новой американской техникой. Какой именно он не уточняет, но учитывая озвученный вес снаряда (120 кг против 50 кг снаряда для гаубицы Богданы) можно предположить, что это что-то типа российского Пеона.

«Понятно, — думаю. — Покупатели, значит. А мне казалось, что все уже продано. Серьезный, видать, дивизион, раз с комбатом нашим как с мальчишкой…»

На повторный вопрос о добровольцах зал отвечает дружным молчанием. Ну понятно, все сорок человек присутствующих — только-только после учебки, а многие так и после двух. Ехать сразу в третью — такое себе удовольствие. Люди хотят в отпуск. Или хотя бы нормально отвязаться недельку-другую…

— Хорошо, — говорит Бородач. — Тогда сейчас мы проведем с каждым персональное собеседование. Ожидаем всех в столовой, а вы разберитесь между собой в плане очереди. Думаю, это сможете решить сами без моей помощи?

Я стою ближе к выходу, поэтому тотчас же по команде «разойдись» устремляюсь к столовой и, пропустив вперёд пару-тройку «палочников» и «костылянтов», оказываюсь почти в голове очереди. Через минуту ко мне подтягиваются и тезки. Учитывая время примерно пятнадцать минут на каждого, решение правильное. Наша очередь подходит через час, а могла бы вполне подойти к вечеру.

Захожу первым. Троица расположилась за крайним столом и каждый занимается своими делами: Бородач общается по телефону, врач что-то пишет, третий — маленький, чернявый, желтолицый — роется в бумагах.

— Присаживайтесь! — желтолицый кивает на свободное место. Присаживаюсь, снимаю шапку. Лысина — прекрасное дополнение к седой бороде. Можно ещё покашлять для приличия. Ладно, хватит и этого.

— Фамилия, имя, отчество? Образование? Что заканчивали?

Начало как обычно, посмотрим, что будет дальше. Дальше интересуются званием, должностью, датой мобилизации.

— Жалобы на здоровье ? Травмы? Болезни? — Бородач крутит в пальцах карандаш.

Болезни? Хоть отбавляй.

— Какие именно?

 Перечисляю.

— Подтверждающие документы есть?

— Есть.

— И предоставить можете, если понадобится?

— Разумеется.

— Хорошо… Судимости?

— Было когда-то. Давно уже.

— Так давно, что и не помните?

— Почему, помню. Сто сорок первая, часть третья. Четыре года.

Желтолицый что-то прикидывает:

— Это по старому кодексу?

— Точно так.

— Ладно, — Бородач откладывает в сторону карандаш. — Желаете служить в рядах N-ского артиллерийского дивизиона?

— Нет, — честно признаюсь я. — К тому же, я не могу брать в руки оружие…

Бородач приподнимает бровь

— По религийным переконанням. По религиозным убеждениям то есть…

— Вы что, не знаете, куда вы попали?

— Знаю. Но нам изначально обещали взвод материального обеспечения: кухня, дрова, выгрузка-погрузка….

— Нам? — уточняет молодой.

— Да, нас тут трое. Остальные после меня зайдут…

Троица переглядывается.

— Хорошо, — продолжает Бородач. — Но вы ведь понимаете, что даже в обеспечении вам не обойтись без оружия. Вы подвозите на передовую продовольствие, а тут вражеский дрон. Чем будете защищаться?

Улыбаюсь:

— У меня иное оружие и иная защита.

— А если не поможет?

— На все воля Господня.

Наступает короткое молчание.

— А снаряды подносить вам тоже… нельзя? — заходит с другого фланга Бородач.

— Нет. Только вода, еда, медикаменты.

— У меня вопросов нет, — Бородач откидывается спиной к стене.

Молодой качает головой.

— Вы свободны, — объявляет желтолицый. — Пусть следующий заходит.

В дверях хлопаю по руке готовящегося Игоря Большого: — Держись крепче, разматывают — только дай…

Игорь, набычась, мотает головой.

Минут через пятнадцать он вываливается в коридор, вытирая шапкой шею и затылок:

— Ну, что?— приступаю к нему, но он только отдувается.

— Не сладко Игорьку придется, уф… Черти! Кажись, меня все-таки записали…

— Куда?

— В ихний дивизион.

— С чего ты взял? Тебе сказали?

Игорь тупо смотрит на меня:

— Тебя когда записывали, в какую колонку — в левую или правую?

— Да фиг его знает… Не обратил внимания.

— Во-от. А меня в правую записал, понимаешь?

— Нет.

— Все просто. В правой фамилий меньше. Перед нами кто заходил? Инвалиды все.

 Значит, где они? В одной колонке. Левой.

— Погоди, но кроме твоей в этой колонке еще фамилии были?

— Да вроде были. Ну, может одна-две…

— Слушай, ну ты что им сказал? Все как надо? От оружия отказ, боеприпасы — нет, только хозработы и обеспечение?

— Ну да…

— Так и не парься. Тут у них и без нас рексов хватает…

Вдруг до меня доходит. Этот список из десяти человек был не списком больных, а списком ненужных; тех, от которых батарея в первую очередь хотела бы избавиться. Да вот не улыбнулось. Пытаюсь понять, что больше: льстит мне этот факт или огорчает?

Из столовой выходит Меньшой Игорёк, как всегда флегматичный и немногословный.

— Что? Как?— встречаем его вопросами.

— Поговорили, — отвечает он.

— Спрашивали, хочешь ли служить в N-ском дивизионе?

— Да.

— А ты?

— Сказал, нет.

— Правильно, мы тоже.

— Интересно, такие дураки найдутся?

«Дураки» находятся. Как узнаем на следующий день, ими оказываются десять человек из сформированных уже экипажей. Причем, десять человек (как показали тренировочные стрельбы) самых умелых и боеспособных. Видать и вправду по каким-то неизвестным нам причинам N-ский дивизион оказывается у высшего командования в приоритете.

Теперь руководству нашего дивизиона предстоит задача снова выбирать из общей — в большинстве своей инертной — массы десять человек, обладающих всеми необходимыми качествами для обслуживания и эксплуатации САУ «Богдана».

В магазине ждет меня посылка от Ольги с разными вкусняшками, в том числе и жидкими. Запихиваю ее в предусмотрительно захваченный мешок. Коробка тяжёлая, килограмм пятнадцать. Теперь я похож на милитаризованного Санту. Ну что делать? Времена нынче такие…

* * *

Буквально через сутки отзваниваются добровольцы N-ского дивизиона и сообщают, что сидят они в какой-то землянке с фонариками без света. Подробности отсутствуют. Да они и не нужны.

И — вишенкой на торте — на последнем построении зачитывают список бойцов, которым следует убыть в первую батарею на Изюмское направление. В помощь, так сказать. И поддержку. Там по ходу вообще все плохо: 200, 300, 500, медсанбат.

По лицам вижу,  пацаны офигевшие. Сходили в отпуск? Потом сходите. Как-нибудь. Да и билеты не забудьте купить до Харькова. Количество мест ограничено…

Часть пятнадцатая

На утреннем построении комбат Андреич, проходя вдоль строя, кивает мне:

— Ветров, подойдёте.

— Плюс.

В голове сразу мысль… Нет, гоню ее, чтоб не сглазить! Но все же, зачем тогда?!

Нахожу Андреича в вестибюле возле выхода. Разминая в руках сигаретку, он что-то обсуждает с сержантами третьей батареи. Ожидаю в отдалении, но на таком расстоянии, чтобы про меня не забыли. Вот разговор окончен, и комбат идет к выходу. Догоняю на ступеньках:

— Василий Андреич, просили подойти.

— Да, да…

Комбат закуривает, окидывает меня долгим взглядом, что-то прикидывает в уме.

— Взял на себя ответственность… на свой, так сказать, страх и риск. Езжай. Только смотри, вернуться надо тебе будет, э…

— В воскресенье?— перебиваю его.

— Среда, четверг… — считает Андреич, — многовато… Чтоб воскресенье —  обязательно! И не поздно. Хотя все равно на утреннее не успеешь…

— На вечернее буду как штык, — заверяю.

— Хорошо.

— Тогда есть вопросы. Ехать по форме или по гражданке? И военников у нас нет, в Грабовцах отобрали. Вдруг упыри доебутся…

— Ну да, ну да, — комбат кивает головой, выпуская дым через нос. — Тогда понятно, по гражданке.

— Мне нужно кого-то ещё поставить в известность?

— Никого. Докладывать мне. Лично. Сколько нужно на сборы?

— Если оперативно билеты найду, порешаю с машиной, э… собраться… ну, часикам к двенадцати буду готов.

— Вот и добре. Собирайся. Наберёшь по готовности…

Бегу домой. Одной рукой ставлю кофе, другой укладываю рюкзак… эх, третьей не хватает дров в печь подбросить, почти потухла…

Оставляю в покое рюкзак, заряжаю в топку пару поленьев, возвращаюсь, смотрю на рюкзак, вытряхиваю все обратно, достаю из-под кровати баул, выкладываю содержимое на кровать, начинаю заполнять баул необходимым: аптечка, бронежилет — все это нужно везти домой. Проебется — хрен рассчитаюсь, один броник полста косарей…

Термос туда же. Это все нам норвеги в «Торнбурге» с лихвой продублировали. Вот ещё гражданка летняя — кепка, шорты… Такое точно не скоро понадобится. Ну и предметы первой необходимости: зарядка для смартфона, Евангелие, очки, документы. Вроде все. Черт, кофе!

На дворе минус 19’С. Ночью не замерял. Соседская машина безнадежно закована в кирпичной пещере, как «Челюскин» во льдах. Что делать? Отпуск мой как бы инкогнито, не хотелось бы привлекать своих…

Коля вспоминает за кума. С трудом (связи почти нет) дозванивается до него, кричит: есть работа, нужна машина до…

— Мне хотя б минут двадцать прогреться, — виновато просит кум.

Я готов дать ему два часа и заплатить по двойному тарифу, лишь бы понимать, машина будет.

Набираю любимый номер: «Привет! Выходная? Работаешь… Оль, на тебя одну надежда, нужен билет на автобус Умань – Днепр. Срочно. Да… Типа того. Тише, тише… Да, посмотри пожалуйста, тут с интернетом капец. Примерно на … — оборачиваюсь к соседу. — Сколько ехать до… Ага. Примерно на одиннадцать тридцать, а лучше на двенадцать, с запасом. Спасибо, жду…»

Ольга перезванивает буквально через пять минут:

— Билеты взяла. Автобус. Отправка двенадцать двадцать. Скинула в телегу.

— Супер! Как раз с зазором. Спасибо, солнце. Отзвонюсь как сяду. На связи.

— Коль, займи косарь, я тебе на карту сброшу. Налички — голь. Ещё доехать надо…

— Нема денег, — отвечает хмуро сосед. — Вчера масляные фильтра поменял.

— Понял… Ну хоть пара сотен, глядишь, завалялась? На маршрутку хоть…

Коля качает головой, переваливаясь в любимых своих калошах, топает в хату, выносит несколько купюр:

— На, тут шестьсот.

— Сейчас на карту скину.

— Та ладно… успеешь.

* * *

Водила топит объездными: поля, поля, полузаброшенные приземистые деревеньки.

Белые пашни, белые хаты, белые погосты. И желто-голубые флаги над ними, различимые издалека. Много флагов…

Начинаю дремать. Открываю глаза — то же самое. Закрываю снова.

Мысли роятся в голове, как мошки на закате, но из серой однообразности не могу выхватить ни одну.

Остановку делаем только в Кропивницком: перекурить, выпустить пассажиров.

Набираю кума:

— Привет! Восемнадцать тридцать должен быть в Днепре. Автовокзал. Сможешь встретить?

— Привет, — отвечает кум. — Попробую. Везу Таню в Днепродым, к стоматологу. Как управимся…

— Добре. Я пока отключусь, заряда мало. Буду подъезжать, наберу…

Кум таксует. А тащиться с тяжёлым баулом до остановки такая себе радость. Плюс мимо ж/д вокзала, где кишмя кишит упырями. У меня, конечно, есть приложение, но лучше всё-таки чтоб военник…

От Кропивницкого топим без остановок.

В очередной раз протирая мутнеющее стекло, ловлю себя на мысли, что урбанистический пейзаж за окном до боли знаком. Нажимаю кнопку подсветки — часы показывают 17.20.

Не может быть, до прибытия час почти. Показалось… Черт! Но этот АТБ, аптека, длинный забор в стиле ампир… Нет, тут не в похожести фишка — в последовательности. Вероятность случайности… Да и забор этот ни с каким другим не спутаешь! Сколько раз шлялись вдоль него пьяные с девчонками и гитарой… Чтоб меня покрасили! Мы вверху проспекта Петровского…

Начинаю лихорадочно протирать «окошко» в стекле. Так и есть, автобус спускается вниз по Петровского. Дальше направо, потом налево, и — автовокзал.

Странно, почему мне никто не звонит. Твою мать, у меня же включен режим суперэкономии! Только экстренные…

Выковыриваю из барсетки телефон. Срочно набрать кума, может он уже в Днепре.

— Да, — подтверждает кум. — Дома. Машину заряжаю.

— Блять… Я тоже дома. В Днепре в смысле… Уже на Петровского. Ну, не знаю как… так получилось. Это и хорошо, почти на час раньше… Тридцать процентов? Да, маловато… Слушай, как вы насчёт к нам закатиться? Ну так и все, тогда ловлю маршрутку и к вам. Или таксос, так быстрее будет. Как раз за это время и подзарядится. Все, ждите, буду…

Вот и автовокзал. Автобус причаливает к одной из платформ. Вываливаюсь из теплого нутра на холодный пронизывающий ветер, закидываю баул на плечо, набираю службу такси:

— Нужна машина к автовокзалу. Да, центральному. За шлагбаумом. Да. Ехать? Космонавтов три. Триста шестьдесят? (не хило) Через сколько будет? Десять минут… Возле шлагбаума. Ок, жду.

По пути к условленному месту торможусь возле местных бомбил:

— Космонавтов три сколько будет?

Один чешет затылок:

— Шестьсот гривен.

— Хера себе…

Совсем «любимый город» берега потерял!

Недалеко от шлагбаума водружаю баул на парапет, смотрю на часы: пять минут уже прошло. А ветрюганище какой! Натягиваю капюшон. За десять минут и околеть успеешь. Десять минут, двенадцать… где ж тебя носит, родной?

На мобильник входящий: «К сожалению, в вашем районе сейчас нет свободных транспортных средств. Попытайтесь увеличить ценовой лимит».

— Чтоб вы усрались!! Стоило торчать тут на ветру как моржовый хрен? Лимит им увеличить… Отсосете!

Закидываю баул на плечо, злой топаю к остановке. Час пик. Маршрутки идут забитые. Как буду забираться внутрь со своим гамузом, слабо представляю.

Вот, кажись, и моя. Торможу. С трудом втискиваюсь в салон. Баул приходится скинуть с плеча и поставить на попа.. Заиндевелые стекла пропускают сквозь себя только стреляющую световыми огнями тьму. Куда едем? Когда выходить? Не понятно ни фига. На остановках пытаюсь сориентироваться, где сейчас нахожусь, но получается не очень. Ночной город совсем не похож на дневной. Да и не был я здесь уже давненько…

Вот наконец узнал! Выехали на Титова. Эти «сталинки» стояли, когда я родился и ещё столько же простоят. Теперь по прямой, потом направо на Героев, а там — считать остановки…

Как ни считай, все равно проезжаю свою. Пытаюсь выбраться на следующей, направляя в обратное русло поток уже взбираюшихся наверх тёток.

Это мне с трудом, но удается.

Набираю кума.

— На какой вы стадии? Замечательно! Подберёте меня на… хрен знает, как эта остановка называется! Следующая за вашей. Ага, решил покататься…

Через пару минут кумов «Ниссан» притормаживает за остановкой. Пробираюсь через сугроб, закидываю в багажник баул. Обнимаемся. С переднего сиденья машет кума. Вот я и дома…

* * *

Вот я и дома…

Пять дней пролетают как в тумане, будто и не были. Книги, дача, бочки, джин, стоматолог, реестры, дорога обратно…

Опять, дымя паром изо рта, переворачивать кочергой ало-черные, не желающие разгораться головешки. Опять доводить сутки-другие до ума окоченевшую,  выхолощенную — за пять дней в кухне не прокис даже суп! — хату.

Опять греться джином и чаем, закусывая первый дольками маринованного зелёного помидора с баночной кукурузой, второй — служебной просфорой, даденой батюшкой Павлом на «раннем» причастии сегодня в храме перед отъездом…

Я, конечно, кощунствую, накладывая на просфору задубевшие мазки меда и запивая чаем. Но ведь и царь Давид, взалкав, ел в храме предназначенные Богу хлеба приношения.

Что же делать мне, если я не дома, если я замерз, если продрог и голоден?

Если я здесь по воле Твоей, Господи…

Прости мне этот грех. И я Тебе прощаю…

* * *

За ночь не только снежный покров, но и вообще всякий видимый горизонтал покрывает плотной скользкой наледью.

Крабом пытаюсь спуститься по ступенькам, осиливаю только две и спрыгиваю в снег. Корка лопается со стеклянным треском. Пытаюсь спуститься по прочищеной тропинке к нужнику, но понимаю, что смогу это сделать только на заднице. Выбираю обходной вариант, мимо дровяного сарая и заброшенного курятника. Маневр удается. Но радоваться рано, предстоит ещё подъем.

Как в таких условиях добираться до располаги, половина пути к которой идёт с горы, а другая — наоборот, слабо представляю.

Однако вариантов нет, машиной меня никто не заберёт. Значит, нужно выйти раньше обычного минут на десять, а лучше на пятнадцать. Тем более, ходят слухи, сегодня приезжает комдив. Он где-то воевал все это время, то ли в бригаде, то ли кризис-менеджером у соседей. Наверняка есть чего рассказать…

Добираюсь до располаги без происшествий, потратив лишь пучок нервов и горстку адреналина. Комдив рассказывает — вначале, правда, пройдясь по местным алкашам, десять рыл за два дня «на подвале», это явный перебор — что на фронте у нас не то чтобы опа, но как бы все более осмыслено вырисовываемая конфигурация. Что первая наша батарея вот уже четыре месяца сидит без ротации. Что «кто-то», взявшийся за гуж, оказался не «дюж», и что он «в рот ебал покупать больше за свои старлинки и мотолыги».

— Государству надо, пусть государство и разьебывается, — заключает он.

И видно, что ему совсем не нравится то, что он говорит, но это — крик души, а может и прозрение не потерянного ещё ума. И тут он, конечно, прав. Жаль только, что доходит сейчас, а не двенадцать лет назад…

— Ну и напоследок, вполне ожидаемый, но не являющийся ни для кого откровением вопрос: знаете ли вы, почему до сих пор здесь?

Да, конечно. Мы здесь из-за недоукомплектовки личным составом, из-за неоснащенности машин антидроновыми сетками, которые должны располагаться не в метре от кабины, а хотя бы в полутора, и по хорошему усиливаться добавочной броней и дополнительными «мётлами»; из-за махинаций представителей N-ской инженерной части, оставившей своих подопечных (а это 70% нынешнего дивизиона) без касок, бронежилетов и иной снаряги, проходящей в вещевых аттестатах как «выданная». Из-за алкоголиков, конечно, тоже…

Но на вопрос ответом всеобщее молчание.

— Правильно, — при полной тишине заключает комдив, суммируя и обобщая невысказанное. — Из-за полной вашей неготовности.

И тут я согласен с ним на все сто. Нет, на девяносто семь. Потому, что из всех здесь присутствующих при первом запахе керосина на передовой доблестно останутся недостающие три процента…

Впрочем, я могу и ошибаться. Человеческий фактор — упрямая вещь. Если ты уверен, что ни при каких критических обстоятельствах не станешь есть тушенку из своего побратима на необитаемом острове, то совсем не факт, что именно так же думает твой побратим.

* * *

Вечером, возвращаясь домой с наряда, оказываюсь невольным свидетелем перемещения техники из парка — замаскированного охраняемого участка в лесополосе — на новое место дислокации. Вездесущий комдив наконец подыскивает для десятка своих плотоядных «питомцев» стены и крышу. Вовремя. Обещанные минус двадцать пять для груды железа, скучившегося под открытым небом — уже порог риска. Тем более для отстрелявшегося. Не обслужи, не законсервируй сейчас стволы, вся геометрия нарезки пойдет по звезде и потом можно будет их только срезать и сдать на чернуху. А сто́ит такая ялда лимонов семь-восемь гривасов. В общем, как любил говаривать из-за кадра старина Копелян: информация к размышлению…

Вечер стоит светлый, лунный и  по контурам машин можно различить у девяти из них видимое отсутствие антидроновых сеток. Это радует. Значит — ни в какой Киев ничего не гоняли.

Эх, кабы ещё месяцок таких морозов! А лучше два. Потом месяц на доварки-ремонты и… Бог даст в апреле поедем. Или скорее — черт даст. Нет, дал бы черт, поехали бы прямо из Грабовцов…

Провожаю взглядом последнюю САУ, ловлю себя на мысли, что смотрю на нее — да и на все предыдущие — как восемьдесят лет назад мой черкасский предок из-за плетня на лязгающие по центральной улице танки Гудериана. Не хватает только крестов на броне, но их я дорисовываю мысленно.

Чего бы мне больше всего хотелось в эту минуту? Наверное быть партизаном, вращающим ручку взрывного устройства: бах — головной, бах — замыкающий. Остальные — гранатами и горючкой. А тех, кто выскочил из огня — в упор из ППШ и трехлинеек…

Ладно, с трехлинейками я погорячился. Пусть уебывают…

Итог — минус десять самоходок. Плюс десятки, а, может быть, сотни спасённых жизней. Вражеских жизней…

Впрочем, кто знает, куда прилетели бы эти снаряды? Возможно, в больницу или школу. Такую же, как у нас, с «3+2=5» и геродотами на стенах, только без заросших, дышащих перегаром дядек, слоняющихся по пустым полутемным коридорам…

 Ну, а если врага? Что же тогда получается, враг — друг? Впервые в жизни не могу дать себе ответ на этот простой в общем-то вопрос.

Хорошо, попробуем так. Если бы это были самоходки врага, все бы повторилось? Не знаю… Да! Повторилось. И тоже без ППШ. Но колонна должна сгореть. Независимо от того, чья она и каковы ее цели…

Донкихотство? Несуразность? Абсурд? Разве можно разделиться в самом себе? Разве можно стать/быть «ни за кого», против всех? Конечно, нельзя! И в то же время оказывается — можно. Это, наверное, очень плохая, очень шаткая позиция — позиция  всеобщего отрицания. Позиция джина из бутылки, которого «освобождали» три тысячи лет и теперь, освобожденный, он хочет только одного — перебить всех «освободителей» нахер. Это, наверное, сродни паранойе,  видеть врага впереди, позади и даже вокруг. Есть с кем-то за одним столом, спать бок о бок, пить водку из одного горлышка, а потом… ППШ.

Нет, это не то! Не так! Я не испытываю вражды ни к своему, ни к чужому. Я испытываю гнев и ненависть к человеку с Ружьём. Человеку — неважно под какими лозунгами — несущему смерть мне и мне подобным.

И тогда у образа этого коллективного «человека» стираются все отличительные признаки, определяющие его национальную и религиозную принадлежность, его моральные принципы и убеждения, само лицо его. Все это заслоняет собой железное бездушное холодное  Ружье…

* * *

Словно в подтверждение моим вчерашним мыслям комдив на очередном построении как-то вскользь упоминает о том, что «после упорядочивания штатов можно будет заняться и отпусками». Все навостряют уши. Если отпусками, тем более официальными — а у большинства давно уже подошли и даже перешли все сроки — это минимум ещё месяц. Всех сразу не отпустят, будут делить на партии. А раздели-ка чтоб на семьдесят, пусть пятьдесят рыл хотя бы по пятнадцать дней. Пускай человек по десять за раз… Даже два месяца выходит. В общем, зазимуем походу.

У меня официальный в феврале. Это если по срокам. А там уже, як кажуть, на усмотрение администрации.

Я бы, конечно, лучше в марте сходил. Во-первых, днюха. Во-вторых, сад обработать по спящим почкам.

Нет, понятно, лучше бы конечно в августе, чтоб в Одессу закатиться. Но где я, и где август? Вон «единичка»  уже полгода считай под Изюмом кукует, ни ротации тебе, ни отпусков. Только дыры латают, чтоб и последние не разбежались…

Сад обработать… Опять два разнополярных, туго переплетающихся между собой мира всплывают в моем сознании, как огромные фантастические спруты, отзываются каждый своим голосом. И опять дивлюсь я тому, что ни одному из них до сих пор не удалось втянуть меня в себя. Лишь наполовину. А ещё больше тому, что если бы одна половина лишилась бы вдруг своего содержания, она, наверное, так и осталась бы не заполненной. Иными словами, мне стало бы, возможно, ее не хватать…

Глупости! Все это, конечно, глупости! Пересаженный цветок какое-то время тоже вспоминает о своем подоконнике. Потом привыкает, выкидывает новые побеги,  даже цветет. Если условия тому благоприятствуют.

А я… Где бы мне хотелось зацвести? Где мой подоконник? Даже не знаю уже. Возможно, на острове Реюньон. Или на вершине Чатыр-дага…

А может у меня их несколько. Пожалуй, что так. Да и, если разобраться, дело ведь не в подоконниках, а в желании цвести.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ