Игорь Ветров «Записки ухилянта» (продолжение)

Игорь Ветров

ЗАПИСКИ УХИЛЯНТА

Часть шестая

Который день подряд идёт дождь. Пятый, десятый? Сыплет, почти не переставая, мелкий, заметный лишь в просветах между деревьями, тихо шуршит по зелёной ещё недвижимой листве буков и акаций, по жёлто-черной выжженной стерне на прихвате за огородом. Я сам, кажется, раскис, потерялся в этой сырости и слякоти, превратился в серый аморфный студень…

Дрейфую по тишине и полузабытью в своей раритетной стальной ладье на двух матрасах (из нижнего выпирает пружина) как принцесса на горошине или датский принц в изгнании, снедаемый во всякое время суток классической дилеммой: быть или не быть.

Хочется, конечно, первого. Но бытие — от первого мига до последнего — предполагает страдание, а значит, приходится мучиться. Более, конечно, в душевном смысле, физическими мучениями нас пока не допекают, если не считать чистки картошки, мытья полов и перемещения пищевых баков с полевой кухни в столовую и оттуда на мойку. Но наряд выпадает день через два, стало быть, все остальное время — с вычетом утреннего и вечернего построения — у меня выходит свободным. Тут-то и приходят дурные мысли. Точнее, они никуда и не уходят, просто сидят и терпеливо ждут, когда я смогу уделить им внимание. И дурными их в сущности не назовешь, просто обычные мысли обычного человека. Ведь что у обычного человека на уме? Кроме известного «поесть, поспать, и»… Правильно: дом, семья, работа, любимое дело. Тем более, если все это далеко, за сотни километров. Это если брать в единицах расстояния. А если в единицах обретения и досягаемости?

В общем, такие, мысли эти, девчата настырные, ещё и являются если, так непременно всей компанией. Приходится их как-то отгонять периодически: воду носить, дрова колоть, обед варить, рюмочку опрокинуть. Нет, с рюмочкой погорячился. Это для них как раз самое то. Они ее за версту чуют. Только, бывает, опрокинешь, закусишь, они уже тут как тут — рассядутся вокруг, улыбаются: что, мол, расскажешь?

Тут уж первый я начинаю. То одну за косу потяну, то другую приобниму. Дальше больше, а там… иной раз с таких посиделок эдакое приключится, самому по утру вспомнить стыдно.

Вот и выходит, что мыслей этих не убывает, а даже вовсе наоборот, новые появляются. Друзья говорят: пиши! А про что писать? Внешнее — тягомотина одна. Внутреннее… так тут такие Содом и Гоморра, сам черт ногу сломит. Александрийская библиотека после налета стаи диких обезьян. Вот они, мысли-то — тома! Но только в клочья разорванные и по ветру развеянные. Соединить бы, собрать до кучи, да разве соберёшь… А не собрать — формат не позволяет. Был бы Дневник ухилянта, ладно. Тогда хоть спереди возьми, хоть с заду, хоть местами поменяй, ни логики тебе, ни привязки к канве. А коль на Записки замахнулся, тут уж, парень, изволь, придерживайся. И без твоих «москвашвей» и «абырвалгов» у всякого в башке собственный кордебалет…

Вот и пытаюсь петлять между Сциллой реалистичности и Харибдой художественности под лорнетами с Олимпа и очками с Парнаса, сам себе часто противоречив и непонятен, имея единственным оправданием искренность написанного и не принадлежность ни к красным, ни белым, ни зелёным, а едино к ищущим и идущим. Ищущим не земного, но небесного. Идущим не подобно «бесцельному» самураю, но идущим на Свет нерукотворный, имя которому есть Истина и Жизнь…

Сегодня на вечернем построении нам объявили: едем в Польшу. Вероятно ближе к концу месяца и налегке, всю экипировку оставляем в располаге.

Новость не то чтобы нас ошарашила, но, по крайней мере, ввела в некоторый ступор. С одной стороны это было неожиданно: обучение за границей точно не дрочилово в дурацкой Десне. С другой, все прекрасно понимают, куда после таких поездок отправляют: Бахмут, Покровск, Сумы… какая там очередная «фортеця» нынче на слуху?

Последние события с «Анной Киевской», частью разбежавшейся ещё во Франции, частью по возвращении на родину вместе со своим командиром ещё свежи в памяти…

Но я остановился на экипировке… За несколько дней до этого выдали нам полное обмундирование, включая тактические средства защиты. У кого что-то уже было — добавили недостающее, у кого не было, как у меня, отвесили все и сразу: каску, броник, аптечку, подлокотники, наколенники, комплект формы зимней, два комплекта летней, бахилы, термуху, зимние берцы, тактические очки, шесть пар носков… В общем, если бы не Федька — побратим, пришлось бы мне весь этот гамуз в две ходки в кубрик переносить.

По месту перемерил — вроде все подходит. Одно только, с берцами протупил. Когда размеры озвучивали, август был — так и сказал: сорок второй. А выдали в октябре уже. И, конечно, зимние. Они, правда, впору пришлись, но впритык, под теплый носок такое себе.

Я, впрочем, не очень расстроился. Вспомнил, что дома у меня берцы «лововские» походные без дела лежат. Одно, что черного цвета, ну так нынче с этим не строго, как и с бородой. Зато при минус восемнадцати в Ворохте по лесу бегал как по Ялте в тапочках.

Ещё сказали: самое дорогое во всей этой амуниции аптечка и броник. Что сдавать надо будет то и другое, и не дай бог не такое как получали. Вот почему при словах капитана, что поедем налегке, мы призадумались. Где ж это скарб оставлять-то? За два месяца неровен час чего и сопрут. Тут комната отдельная нужна типа оружейки, чтоб дверь с замком, и печать сверху. Но начальство, судя по всему, на эти вопросы свои соображения уже имело. В конце концов, это их забота. Так что мы мало-помалу успокоились.

Напоследок капитан уточнил о наличии загранпаспортов. У большинства они были, но у всех дома. Когда же он заикнулся, что, возможно, через пару деньков нас отпустят за ними съездить, оказалось, что загранпаспорта есть у всех, просто не все сразу об этом вспомнили.

Нас в стотысячный раз переписали, заставили заполнить какой-то дурацкий тест (самым дебильным вопросом в нем было «хотели бы вы быть счастливым как другие?») и отпустили восвояси, чему мы немало обрадовались, ибо поводов для разговоров и обсуждений стало предостаточно.

Однако сколько бы мы ни спорили, сколько ни высказывали разнообразных доводов и предположений, все равно ни к чему не пришли и возможная дата отъезда так и осталась висеть в воздухе.

* * *

Ночью опять кошмарили Днепр: дроны, баллистика — полный комплект. Прилетело и к нам по ТЭС. Судя по густому едкому дыму, о чем писала жена, «братья» выбили последний трансформатор, оставив микрорайон одновременно без света и воды.

Потом пришло ещё короткое сообщение: «Сашу забрали в ТЦК».

Я набрал жену и услышал скупые подробности: старший шел на работу, не местные, с другого района, отвезли на Тополя.

На жилмассив Тополь в Днепре находится ВЛК. Приняли по ходу тоже топольские, потому что в 9.30, когда писал ему, он уже проходил комиссию.

Нелюди всех времён и народов работают рука об руку. Пока одни утюжат «тварь дрожащую» с неба, другие ловят тех, кто не успел вовремя смыться, на земле. Утилизация серой биомассы, копошащейся в холодных квартирах, с оглядкой пробирающейся из дома в магазин и обратно, гибнущей под КАБами, ФАБами, «ярсами», «геранями», «искандерами», «калибрами» и прочей нечестью, несущей смерть всему живому.

Прав был Лев Николаевич, приписывая не личности, а народам успех в мировых войнах. Но и народ, и личность, управляющая этим народом, являются лишь бичом Божиим, орудием Его гнева.

И аз воздам…

И — что важно! — нет здесь ни «плохих» ни «хороших». Зло наказывается посредством Зла.

Путин, Гитлер, Атилла, Чингисхан, Навуходоносор, Гога и Магога суть лишь инструмент, посредством которого Господь пытается возвернуть очередным историческим манкуртам память и разум. Однако в отличие от Павлова, кажущегося парадокса «не оживет, если не умрет», здесь парадокс явный, ибо, дабы вернуть разум обезумевшим, приходится его сначала отнять у адекватных. А может только у кажущихся таковыми, со зреющей уже глубоко внутри, ведомой лишь взору великого Сердцеведца, чревоточиной…

Почему Бог допускает зло?

В детском фильме сильно советских времён «Новые похождения Кота в сапогах» есть слова, вошедшие у меня в жизненную поговорку, когда шут изрекает вовсе не шутовскую истину: «чем больше слез, тем больше облегченье; в слезах и заключается леченье».

«Если же отыщется только десять праведников, — вопрошает Авраам, — не истребишь ли город сей ради них?»

«И если десять отыщется, — говорит Господь, — не истреблю».

* * *

Не помню, родился Сашка в рубашке или сразу в «адидасовском» костюме, только опять ему свезло. Первый раз выручила непогашенная условка, теперь — СЗЧ*. При пробивке по базам всплыл подписанный после срочки контракт, с которого он благополучно слинял еще лет шесть назад — до войны, нюхнув пороха на Донбассе и решив, что это не для его больной души. Я выбор одобрил. Лучше стать дезертиром, чем убийцей.

Итак, старшего отпустили. К обеду он был уже дома, о чем довольный мне и сообщил. На вопрос о нынешнем своем статусе ничего толком объяснить не смог, разве только что тэцэкашники с сэзэчешниками париться не хотят, поскольку поиметь с них нечего, а лишний геморр с военной прокуратурой — запросы, бумаги, протоколы — им на фиг не нужен. Другая, так сказать, епархия.

Все это я знал и без него, но голосовое сообщение сына, в полной тишине прослушанное в наряде моими, отложившими ножи, сотоварищами, вызвало немалое оживление. Каждый мысленно уже примерял ситуацию на себя, и от такого количества потенциальных дезертиров на душе стало легко и спокойно…

* * *

Неделю назад прислали к нам нового начальника штаба. Старого мы не видели (да и был ли он?), потому сравнить было не с чем, кроме как со смутными отрывистыми воспоминаниях о штабистах времён срочки в Советской армии; надо сказать, все начштаба, с кем доводилось мне когда либо сталкиваться, были редкостными крысами. Этот…

Крепкий, бритый, коренастый, с волевым подбородком и ежиками колючей проволоки в зрачках, он показался квинтэссенцией не только всех известных мной штабистов, но и вообще всех зануд и самодуров в мире. Воевал он с четырнадцатого, с АТО. Был и танкистом, и кавалеристом, и пехотой, и оператором дрона, и в тылу, и на передке, и наконец закатился к нам в артиллерию. Мы многих недолюбливали, но в сравнении с этим фруктом любой из старых офицеров смотрелся сейчас спасителем рядового Райана или представителем Красного Креста.

Майор как-то изначально чего-то недопонял: то ли казалось ему, что он всё ещё в четырнадцатом в степях под Волновахой, то ли шлем свой танкистский забыл расстегнуть. В общем, сразу у нас с ним не срослось.

— Я сорок пидоров убил! — кричал он. — Тринадцать в рукопашном, остальных дронами. А ты сколько, что стоишь руки на яйцах?!

— Сорок человек убить, нашел чем гордиться… — округлял глаза Игорёк.

— Добром он не кончит, — угрюмо сказал все ещё не вышедший из запоя Федор.

— Машину сжечь ему, гниде! — глухо слышалось из темноты у крыльца со стороны мигающих красных точек.

Это не я разве говорил о совести? А вот живёт же человек. Сорок чужих жизней на счету. И ничего. Ест, пьет. Спит спокойно. Звёздочки рисует на фюзеляже. Впрочем, жизни-то вражеские. Врагов не жалко. Он бы к этим сорока с удовольствием ещё сорок прибавил. А может и нас, бусификованных, до кучи. Чтоб руки на яйцах не держали и не огрызались. Мы ведь для него те же «пидоры», разве только что в пикселе, а не в горке. Потому что воевать не рвемся, бухаем да бездельничаем. Трофеев не имеем, нечем похвастать: ни трупов, ни скальпов, ни фоток с ногой на груди поверженного врага.

Отчего ж ты, рубака такой, янычар хренов, не на передке сейчас? Что такой грозный и беспощадный в тылу делаешь от фронта за сотни километров? Наверное, и там дорожку кому перешёл да словил свинца пятой точкой? Или понять дали, что словишь…

А что, словит обязательно, тут к бабке не ходи. Тяжело не словить, когда и спереди и сзади враги. Интересно, даст ему Боженька недельку полежать в тишине, подумать или сразу в говно? Хотелось бы первого. Но на это у Боженьки свои планы.

Апостол Павел помнится тоже поначалу убежденным душегубом был, да и тот же вот Константин император…

А нынче — равноапостольный.

* * *

В Успенском, на месте нашей первой дислокации, настоятель местного храма, куда я зашёл на службу, батюшка Петр сказал мне: непрестанно молись об умягчении сердец командиров своих, дабы избежать в будущем их гнева и злокозненности.

Всю дорогу от построения до дома я шел и думал: сколько же нужно иметь в себе смирения и любви, чтобы молиться за таких? И возможно ли в принципе молиться о том, чего нет? Наверное, все таки возможно. И даже, конечно, нужно. Необходимо просто. Но мне не под силу. Боже! Я половину своей жизни иду, но едва добрался до середины горы. Вершина теряется в тумане. Но я знаю — знаю! — там, над туманом, над облаками, над остроконечно-каменным шпилем ослепительно ярко сияет солнце…

* * *

Вчера лежу, читаю, стучит кто-то в стекло. Тю, блин, думаю, обычно где двери стучат, с парадного, а это окно во двор выходит… Выглядываю — синичка. Сидит на проводе от переноски. Во даёт! Всякое бывало, по окнам прыгали, раз даже в форточку залетела. Но чтоб клювом в стекло долбить… К чему бы это, думаю? Паучок к известию — проверено. Кошка черная — забобоны средневековые. Но синичка? Говорят, вроде душа родная. Из тех, кто на небе. А может просто козявку какую полукоматозную увидела да и шмяк-шмяк ее? Нет, пусть лучше душа будет, мне так больше нравится. Или к дороге пускай: тук-тук, эй ты, мухомор, хватит спать, собирайся! Куда только? За границу вроде рано. Домой? И вправду, был разговор…

С чего милость такая непонятно. Первая партия отправилась за ней вторая. Никого отпусками не поощряли. Почему мы? Будто попрощаться в самом деле дают. А с Поляндии, пся крев, сразу на прорыв…

Может такое быть? Да все, что угодно может быть. Все, что угодно. И десять раз на день в процессе поменяться. Интересно все— таки выходит, я, с тезками моими, попадаю сначала в один взвод, а теперь и в одну команду на отправку. Совпадение? Всякое случается. Но, если и совпадение, то очень похожее на несовпадение. На то, что должно было случиться именно так, а не иначе.

Ладно, тема эта скользкая, топкая, завязнешь— не вылезешь. Поглядим, что со всего этого выплывет.

* * *

Наверное еще от Евы досталось женщинам вдохновлять мужчин на всяческие глупости. Так и Ольга со своей посылкой — высылать — не высылать? — довела меня до истерики. Я плюнул и пошел прямиком к комдиву. Тот как раз выходил со штаба после утренней нарады.

— Прошу прощения, пан полковник, что в нарушение субординации… Но хотелось бы конкретно понимать, планируете вы отпустить нас домой перед учебкой или нет? Просто жена собрала посылку, там скоропортящееся… Ну, чтобы не оказалось: она сюда, а я…

— Работаем, — комдив окинул меня беглым взглядом. — Вы откуда?

— Днепр.

— А, помню, карточка… Хорошо. Сегодня я занят, завтра уеду… займёмся вами в четверг. Только с транспортом что-то надо решить.

— Да мы заправим, если что…

Комдив устало отмахнулся и продолжил путь по коридору. Сейчас ему было точно не до нас.

— Ну что? — греющийся на солнышке Серёга лениво перекинул сигарету из одного угла небритого рта в другой. — Сходил?

— Сходил.

— И что сказал?

— Да ничего… Работают.

— Понятно. Опять наебут.

— Ну с чего ты взял? — я не выдержал. — Раз за машину заговорил…

— Значит своим ходом не отпустят.

— ?

— Сам прикинь, двенадцать человек зараз отпустить. У того поезд, у другого автобус, тому Харьков, этому Кривбас. Где-нибудь на вокзале в ожидании бахнули по сотке, потом повторили… Ну дальше как обычно, или ты кому по морде или тебе. А тут уже все на мази, документы готовы, хоть один проебется — проблема.

— Да уж, — вздохнул я обреченно. Достал телефон, набрал жену и сказал: — Отправляй.

— Так вы не едете? — не врубилась она.

— Спроси чего-нибудь полегче. Наверное, нет… в смысле, да.

— А кто посылку получит?

— Дед Пихто. И  Агния Барто… Кто получит? Витька — сосед — получит. Сейчас как раз к нему и зайду,  переговорю. Так что высылай, не пропадет. А не поедем, сам заберу, напьюсь с горя и пойду по девкам.

— Ой, старый хрыч!

— Не старый, а видавший виды…Ты джин положила? Или коньяк только?

— Коньяк. Две полторашки.

— Замечательно. Как раз хватит.

— Так можно в гости заходить? — Серёга растер брошенный окурок носком берца.

— Понту с тебя, все равно не пьешь.

— А попиздеть…

— Попиздеть я и с телевизором могу.

Я развернулся и пошел своей дорогой.

Я обманул — телевизора у меня не было.

Построение на вечернюю проверку. К нам с Игорьком подходит Стас, сержант нашего взвода: завтра заступаете в наряд по кухне.

— Вот и все, — резюмирует тезка. — Поехали… Так я и думал.

Я молчу. А что говорить? Сколько раз зарекался: никогда не  заморачивайся. Живи одним днём. Только молча прошу: «Господи, да будет Твоя воля! Пусть будет все так, как Ты хочешь…»

Начальник штаба перед строем изощряется в словоблудии, но я его не слышу, думаю о своем.

«Что ж, — думаю, —  кому-кому, а мне точно не надо доказывать, что все, что ни делается — ко благу. Значит, и наш не отъезд тоже ко благу. К какому? Бухать в этой дыре до отправки? Не знаю… А может это просто очередная проверка на прочность и Он хочет испытать нашу веру. Часто ли мне устраивали такие экзамены?»

В памяти всплывает тюрьма и два подобных  «невыхода» по условке, первый через полтора года, второй через три с половиной. Вздыхаю —  было…

Начальника штаба сменяет замполит.

— … Ветров, — я слегка напрягаюсь.

— Сидоров, Гулько…

Игорек не удержавшись пихает меня в бок.

Небритая Серегина физиономия, пялящаяся в стенд «Наши шефы», не выражает ни чувств, ни эмоций.

Кто ещё? Я пропустил две — три фамилий до своей… Но наших не было, я бы запомнил. Значит, трое. И кто-то с батарей… Трое из двенадцати. Не густо. Впрочем, остались либо залетчики, либо незаменимые.

Кошусь на каменный профиль Стаса.

«Дурак ты, Игореша, на кой же  ты носишься с этим  восстановлением в должности? Стоял бы сейчас на его месте…»

Снова вздыхаю. На этот раз уже от радости.

— … после построения ко мне в кабинет, — заканчивает замполит. — Остальное в рабочем порядке.

Мы с Игорем обмениваемся взглядами. Слов не нужно.

Едва распрощавшись на заветном перекрестке, выхватываю из кармана телефон, набираю Ольгу

— Ну что, заказала баню?

— Представь себе. На воскресение. Нашу любимую, на Столетова, на дровах.

— Та ладно… у них же выходные все забиты, я пробивал.

— Ну, то ты, а то я… Выдохни. Я сказала, что муж военный, отпустили на три дня. В общем, нашлось окошко. С одиннадцати до двух.

— Вот как… замечательно. Хоть какой-то толк с моего нового статуса.

— Прям таки. А когда по базару идём, захотела сумочку за полторы тысячи, муж — раз, и купил. Даже не представляешь как приятно!

—  Очень даже. На халяву всегда приятно,

— Вечно ты все испортишь! — фыркает жена.

— Только Лешке об этом не говори…

— Дурак!

— Бачили очи… Ладно, пошутили… Завтра утром выезжаем.

— Ура-а-а! — взвизгивает трубка. — Я знала, что ты у меня молодец!

— Это не я, — тоже улыбаюсь.  — Ну, разве что только  немножко…

            * * *

Думаю, всякий меня поймет, если скажу, что проворочался полночи и проснулся ещё затемно. Рюкзак был собран загодя, поэтому все, что мне оставалось, позавтракать чашкой молока с сухарями, выгрести золу из печи, отключить электроприборы и занести ключи от дома соседу.

На построении о нас никто даже не заикнулся, поэтому, заходя в кабинет замполита, мы были готовы к любому повороту событий. Но фарт сегодня был на нашей стороне, и спустя каких-то полчаса мы на двух машинах уже выезжали  из расположения. Какое-то время мы двигались в тандеме, но за Кропивницким пути разошлись, спутники наши свернули на Кривой Рог, а мы продолжили путь на Днепр-Запорожье. В этот раз мне повезло меньше, я попал в «курящую» машину. Когда последний выбрасывал в окно окурок, начинал первый, так что к концу поездки я накурился за троих и был несказанно рад, выбравшись наконец на воздух у «Эпицентра», что на Запорожской трассе.

Вот я снова и дома. Второй раз за три месяца — это везуха, конечно. Не каждому за три года такое улыбается. Что ж, дают — бери. Главное не в тупую, не пробухать… Как раз по даче хвосты занести: виноград собрать, чачу забодяжить, воду с системы слить, заглушки поставить. Есть чем заняться. Ну, а сегодня… сегодня  сам Бог велел. Дети в гости придут, не отвертишься. Ничего, завтра веничком в баньке все болячки выбьем…

Плюхаюсь на свободное сиденье в маршрутке. Рядом два неопрятных зубоскала на весь салон решают, как будут предъявлять недоплатившему им за отгрузку диспетчеру. Замечаю за собой, что смотрю на них уже как-то иначе, не то чтобы сверху вниз, а примерно как отплывающий Амундсен на лузгающих семечки поддатых докеров у трапа. Как на ДРУГИХ.

Такой короткий срок, и такие метаморфозы. Что ж будет дальше?

Ведь жизнь моя не столь кардинально изменилась. Можно сказать, с одной дачи перебрался на другую. Ну, разве оторванность от дома…

Нет, все-таки изменилась. Она стала другой. И я стал другим, не тем, что был еще недавно. Не лучше и не хуже. Наверное, просто  взрослее.

            * * *

И опять дорога. Мелькающие за окном поля, посадки, венки на столбах, тощие скирды, кафешки, кладбища, коровы, снова поля, поля: колкая щетина стерни, низкорослый, по колено черный словно обгорелый подсолнух, сухое кукурузное бодылье… И то тут то там — как торжество вечной жизни — восторженно-зелёные стрелы озимого ячменя.

По сути вся наша жизнь — дорога. Со своими полями, лесами, кафешками, кладбищами, остановками, переездами, пересадками, попутчиками — в большинстве случайными, входящими и выходящими в процессе движения. Если повезёт — с постоянными, теми,  кого нам, чего уж там, порой хочется променять на кого-то из случайных, но как- то не получается. Теми, кто выйдет раньше нас и теми, кто проследует дальше, когда выйдем мы…

Пуская пар изо рта в остывшей нетопленой кухне, наблюдаю за сворачивающейся под лезвием тонкой лентой картофельной кожуры, слушаю потрескивание поленьев в оживающей печи и ловлю себя на мысли, что я… счастлив. Счастлив не тем, что было, что сохранил и унес с собой, а тем что есть. Здесь и сейчас. Одиночеством, гулом живого огня, завалами осыпавшейся ореховой листвы у порога, солнечным холодным октябрьским вечером. Тем, что теперь у меня есть два дома. Ни в одном из которых я уже наверное не смогу  остаться навсегда. Потому, что у меня есть ещё дорога. И она бесконечна. Но сама по себе так же лишена смысла, как абстрактная  прямая без точек А и В.

Часть седьмая

— Игорёш, ты не куришь, закинь себе. — Серёга протягивает мне несколько пачек сигарет. — У меня блок. Три Юрцу дал, три тебе, ну, а четыре — сам. Говорят, больше трёх пачек не пропускают. А так, глядишь, прокатит.

— Да не вопрос, — соглашаюсь. — Две по карманам, одну в сумку. Фигня. А водки сколько можно?

— Хер его знает, вроде литр…

— Ну, у меня и того меньше. За выкидуху только переживаю и за телескоп.

— Что за телескоп?

— Дубинка телескопическая. Ещё с ТЦК со мной катается.

— Ну даешь… — улыбается Серёга.

— Номера: сороковой, сорок первый… сорок девятый, пятидесятый — подходим с вещами к ленте, — объявляет старший, бородатый крепыш летеха, прикрепленный к нам с группой сержантов в Грабовцах, где нам пришлось заночевать перед переходом границы. — Пятидесятый! Где пятидесятый, блядь?! Иди сюда, ты что потерялся? Будешь у меня пулеметчиком!

Все ржут. Настроение приподнятое, несмотря на поздний в четыре утра отбой, лёгкое чувство голода (выдать сухпай перед отправкой не удосужились, а кофе с булочками, покупаемые втридорога на заправках проблему не решали) и некоторую помятость лиц и гардероба.

В ожидании своей очереди позволю себе коротенькое пояснение. Поскольку имена моих побратимов и братьев по вере будут фигурировать в тексте чаще, внесу в них некоторое различие, в дальнейшем стану именовать одного из них — Большим, а другого Меньшим. Тем более что эти определения в некотором роде совпадают и с их структурными данными…

Укладываю на ленту баул и рюкзак. Вижу, как на рампе пограничник поляк потрошит содержимое чьих-то карманов и добавляю сверху поклажи поясную барсетку. В ней, прикрытая связкой ключей от квартиры, лежит выкидуха. Подхожу к рампе. погранец привычно проводит по мне сверху донизу детектором. Щелкает пальцем по сигаретной пачке в нагрудном кармане: вольны, настемпне…

Собираемся на улице уже с польской стороны. Нас ожидают два комфортабельных рейсовых автобуса, тентованый грузовик и… длинноногая блондинка вместо ожидаемых суровых польских наемников.

— Юкрейн?

— Йес…

— Гуд. Норвен?

— Ноу, ноу! Поланд!

— О… Ок!

Блондинка улыбается. Говорит что-то подошедшему к ней парню в спортивной кепке, тот показывает нам на грузовик.

— Весчьи свой — сюда! Розумиешь?

Так, розумиешь, только нам не в Норвегию, нам сюда, в Польшу!

Кепка кивает: — Добже. Там, там…

Дружно забрасываем свои клунки в кузов.

— Кто-нибудь двое наверх! — командует один из сержантов, но его никто не слушает. Сумки и рюкзаки летят как попало в кузов, на глазах превращаясь в курган Тамерлана из рекламы банка «Империал».

Отделавшись от баула закидываю на плечо рюкзак, опережая менее проворных, заскакиваю в автобус и занимаю место у окна. Следом за мной врывается Игорь Большой, плюхается у окна напротив.

— Держи место! — кричит он. Потом в стекло: — Игорян, давай сюда! Сюда давай, ещё одно место! Пацаны, тут занято — вам в следующий… Одно место! Игорян, сюда!

Игорь Маленький пробирается через недовольную толпу выходящих, усаживается рядом, устраивает на коленях рюкзак, а руки на рюкзаке.

— С Богом, — говорит он.

И я отвечаю: с Богом.

Автобусы, один за другим, плавно трогаются. Выезжаем на автостраду и берём курс на запад. Вдалеке на горизонте, то тут то там, словно ватаги машущих мечами великанов выступают огромные ветряки. На переднем плане проплывают живописные деревеньки, поля, разбитые на зелёные, коричневые, жёлтые, черные — ни одного клочка бесхозной «гуляющей» земли! — квадраты и прямоугольники. И вдоль всего этого, границей от дороги — почти непрерывно: заборы, заборы, заборы из проволочной сетки.

Вопросительно смотрю на Игоря Меньшего.

— Наверное, чтобы животные не выходили на дорогу, — читает он мою мысль.

— Или чтобы другие животные не приходили с дороги?

— Может и так, — кивает он.

Достаю телефон, захожу в приложение Maps Me, загружаю карту нашего маршрута.

Синенькая стрелочка, дергаясь и подрагивая, приближается к Жешуву. Увеличиваю карту. Ещё точнее: международный аэропорт Жешув-Ясенка.

То, что Жешув — крупнейший хаб, через который натовские поставки идут на Украину, мне известно давно. Но о наличии в нем учебки ни я, ни кто-либо другой, разумеется, не имеем ни малейшего понятия. В моем понимании она рисуется мне палаточным лагерем в лесном средневековом воеводстве с булькающий над костром походным котлом, бородатыми угрюмыми инструкторами и столбом на центральной площади, к которому привязывают провинившихся.

Как выясняется впоследствии, я оказываюсь прав только в первых двух пунктах. Учебка действительно находится в лесу, и жить нам предстоит в палатках…

Наш автобус неожиданно сворачивает с основной дороги и спускается в промзону, напоминающую склады некоего мегамаркета — огромные металлические ангары, в каждом из которых вполне способен уместиться заводской цех.

«В таких, наверное, и хранится натовская «помощь», — думаю я. — Но при чем тут мы? На учебку это как-то не очень похоже…»

Останавливаемся возле одного из металлических монстров. Команда — с вещами на выход. С сожалением покидаем теплое нутро автобуса, озираемся по сторонам. Тип в кепке, тот, что был на границе, просит следовать за ним. Входим в ангар. Изнутри он кажется ещё более огромным и, насколько это видно, весь поделён на отсеки, так что находясь в одном нельзя видеть, что происходит в других. Появляются молодые люди в жёлтых и оранжевых жилетах, напоминающих униформу дорожной службы, с бейджиками на груди.

Нас просят сложить рюкзаки в несколько рядов и в порядке очереди проследовать к трем раскладным столам, за каждым из которых сидят парень и девушка. У нас спрашивают порядковый номер, задают ещё несколько несущественных вопросов, цепляют на запястье синий пронумерованный браслет и просят пройти в соседний павильон, где нас уже ожидают: кофе, печенье, кола, фанта, чипсы, шоколад и прочий перекус. Лимит не ограничен — бери сколько хочешь. Стараясь сохранять безучастный вид, каждый загребает себе от души. Кто поопытней объясняет, что круглые блестящие «конфеты» — это не шоколадки, а кофейные капсулы, и их нужно засовывать в специальную кофемашину. Выгружаем содержимое карманов обратно в коробку. Пробуем разобраться с машиной. Наконец получается.

Делаю двойной эспрессо и со стаканчиком в одной руке, Милкой с печеньем в другой и чипсами, колой и фантой под мышкой, пробираюсь за дальний столик.

— Сейчас вам привезут также пиццу, — сообщает девчушка в жилете.

«Пицца — это здорово, — думаю я, поглощая кофе вприкуску с печеньем и шоколадом. — Надо оставить место… Ну да ладно, как-нибудь управимся».

Остальные, похоже, думают то же самое, и занимаются тем же.

Когда заносят и расставляют на столе четыре стопки коробок с пиццей, почти никто не поднимается с места.

— Фига себе, — замечает Серега. — По ходу по пицце на физиономию…

Он ещё не знает, что в каждой из четырех стопок она разная…

В зал входит высокий парень в оранжевом жилете в сопровождении девушки в жёлтом.

— Good evening, — показывает нам свои безукоризненно белые зубы. — Welcome to the Norwegian training camp «Tornbruk».

— Доброго вечора! — переводит девушка. — Мы рады приветствовать вас в норвежском тренировочном лагере «Торнбург»… Сейчас будут обьявлены номера. Те, чей номер будет озвучен, проходят в соседнюю аудиторию. Там с каждым будет проведено персональное собеседование, после чего вас проведут в зал примерки обмундирования. Каждый называет свои размеры. Когда все необходимые процедуры будут закончены, вас отвезут к постоянному место дислокации. Мы берём на себя обязательство о неразглашении нашего интервью. Все, сказанное вами, останется строго конфиденциально и не выйдет за пределы ведома наших специалистов. Если вы не захотите по каким-то причинам отвечать на определенные вопросы, можете не отвечать. Итак, номера: один, два, три… десять, одиннадцать, двенадцать…

У нас с Игорем Большим сорок седьмой и сорок восьмой, так что можно спокойно допивать кофе.

— А не ошиблась блондинка на границе, — резюмирую я. — Все-таки норвен.

— Поспать бы… — зевает тезка

— Пиццу съешь.

— Да ну, не лезет…

— С пивком бы аж бегом.

Он пятидесятник, у них алкоголь — харам. И я в очередной раз хвалю себя за правильный выбор конфессии.

Наконец объявляют наши номера. Проходим группой, рассаживаемся на стульях в узеньком проходе, откуда по одному, как греков из пещере Полифема, выдергивают нас в неизвестность. Самое интересное, никто из ушедших обратно не возвращается.

Приходит черед Игоря, за ним и мой. Попадаю в небольшую, открытую спереди кабинку со столом, ноутбуком и сидящей за ним парой.

Я уже въехал, что к чему, понимаю: парень — сотрудник лагеря, девушка — переводчица.

Начинаются вопросы. Вопросов много. Но без провокационных. Единственный важный для меня — о ношении и применении оружия — на который я, разумеется, отвечаю отказом.

Рекрутеров моих подобный ответ, похоже, нисколько не смущает, они улыбаются, жмут мне руку, и я перехожу на следующий уровень.

Теперь это медицина. За столом две девушки, лет не старше двадцати пяти. Пока решаю, какая из них симпатичней, пропускаю первый вопрос.

— Sorry… Repeat, please.

Девушки улыбаются. Норвежка даже чересчур. Впрочем, может, я себе льщу.

На что жалуюсь? Не… ну разве на головные боли. Скорее периодические… Да. Хронические заболевания? Записывайте! Поликистоз почек, поликистоз печени, протрузия крестцового отдела позвоночника, в шейном отделе: грыжи трёх позвонков, остальные — протрузия. Да, остальные в смысле — все. Три прооперированых грыжи: две паховые, одна пуповая. Да, запишите на всякий случай… Что такое поликистоз? Вы у меня спрашиваете? Кисты на почках, наросты… Почти как камни, только снаружи, да, и гораздо хуже. Как правильно пишется? Поли-кис-тоз. Андестенд?

Девушка переводчица, черкая по бумаге, пытается что-то втолковать своей визави. Та не очень понимает, беспомощно хлопает на меня ресничками. Согласен сейчас на лишнюю кисту, только бы пригнуть ее голову к себе и поцеловать прямо в губы…

На помощь приходит неизменный Гугл. Переводчица по словам выговаривает транскрипцию, норвежка записывает.

Я что у вас, первый с поликистозом? Они кивают. Дела-а-а… Чем же они там болеют?

Употребляю ли какие-то лекарственные препараты? Никаких. Только водка. Дринк? Это я шучу… Стоп, раз не употребляю, значит ничего не болит, а если ничего не болит, значит… Подождите-подождите, иногда употребляю. Да, здесь можно зачеркнуть… Как часто? Иногда. Да, при сильных головных болях. Где беру? Жена дает. Как называется? А бог его знает… Рецепт? Ноу, наркотик! Да, в свободном доступе, аптека… Да. Йес. И вам хорошего вечера. Гуд ивнинг!

За углом следующего «переулка» на двух рядах расставленных друг напротив друга стульев уже ожидают своей очереди несколько наших. Игорёк Большой тоже тут.

Чуть далее, за перегородкой вход в примерочную. Сквозь натянутую затеняющую сетку вижу развешанное обмундирование: куртки, штаны, бушлаты…

Дожидаюсь своей очереди, вхожу. Меня встречают двое. На этот раз оба мальчики. Норвежец коренастый, светловолосый, с чуть пробивающимися усиками и переводчик — худощавый очкарик с темной пушкинской шевелюрой. Начинается хождение от стенда к стенду и пробная примерка. Подбираем нужного размера пиксельные китель и штаны, потом такой же, только мультикамовский, дождевик. Берцы. Умудренный опытом обхожу сорок второй, сразу примеряю на размер больше. И правильно делаю. Норвежец протягивает мне стопку белых шерстяных носков, кивает на обувь. Примеряю — все супер. Он говорит «goоd» и делает пометку в своем блокноте. Далее следуют каска и бронежилет. Внешне они мало чем отличаются от нашенских, разве что броник без дурацких пластиковых застежек, а на широких удобных липучках.

На этом примерка заканчивается, меня провожают к выходу. Тут уже ожидают на стульях Игорь Большой и два Андрюхи из взвода управления.

К нам снова подходят норвежец и переводчица, объясняют, чтобы мы взяли каждый по тачке — те ожидают напротив — и следовали за ним. Тачки похожи на супермаркетовские, только чуть больше и имеют второе дно. В тачку грузится очередной пакет: термобелье, флиска, болотные сапоги, пара трусов, пара носков, пластиковые тапки, спортивный костюм, кроссовки, спальный мешок, каремат, плащ-палатка, два махровых полотенца, органайзер с мыльнорыльными, два новеньких баула, тактический рюкзак…

У каждого из нас в тачке заполнено уже и второе дно. То, что скатывается на пол, подбираем и суем под мышку.

Трое норвежцев стоят чуть поодаль и с улыбкой смотрят на этот наш караван-сарай. Один отделяется от группы и через переводчика просит пройти с ним в другой зал. Это зал комплектовки.

Каждый из нас занимает отведенный ему квадрат на полу, куда вываливает в кучу все свои вещи. Двое норвежцев услужливо подхватывают освобождённые тачки и увозят прочь. Через пару минут возвращаются, начинается процесс укладки. Тот, что привел нас сюда, объявляет через рядом стоящего переводчика: сейчас он будет брать одну из вещей, поднимать вверх и называть ее, а мы должны будем сверять ее наличие у себя, и так же поднимать вверх, после чего складывать в свои баулы, а, что не вместится — в рюкзак. Я оказываюсь ближе всех к говорящему, поэтому пример он показывает на моих вещах, избавляя меня от необходимости рыться в них самому.

Вся лишняя упаковка — пластик, картонные коробки — сбрасывается в общую кучу посреди зала.

Наконец оба баула заполнены. Следом забит и рюкзак. Карематы пристёгнуты к рюкзакам.

Весь этот гамуз маркируется бирками, на которых водостойким маркером каждый пишет свой порядковый номер, в несколько ходок перетаскивает к поднятым металлическим воротам и забрасывает в кузов подогнанной машины. Худощавый паренёк норвежец словно пёрышки подхватывает их и укладывает рядами.

Невыспавшиеся, усталые мы снова попадаем в первый зал. Сиротливо стоящая пицца идёт на ура под чипсы и фанту с кока-колой. Но это делается уже скорее по инерции. Больше всего хочется сейчас спать. Вырубиться прямо тут за столом и никуда больше не ехать…

— Тезка, пойдем, — Игорь Большой трогает меня за плечо.

Открываю глаза. Все собираются, расставляют стулья и стекаются к выходу. Там, аккуратно сложенные в два ряда, нас уже ожидают баулы, те, что ехали от границы самостоятельно. Грузим их в багажные отделения автобуса, занимаем места в салоне. Снова обволакивает уютное предательское тепло, растекается по всему телу. Чувствую, что начинаю отключаться, успеваю стянуть с головы шапку, сунуть ее в карман и…

Следующий отрезок пути, от ангара до лагеря, полностью выпадает из моей памяти и даже сейчас, спустя какое-то время, я не могу воспроизвести в памяти ни малейшей детали дороги. Помню только палатку, четыре двухъярусных койки в ней, чистое постельное белье, лицо Игоря Большого, ещё какие-то знакомые лица…

На автопилоте застилаю свободную верхнюю койку, сбрасываю с себя одежду и последним броском отправляю тело в горизонтальное положение.

Господи, помилуй мя грешного…

* * *

Территория тренировочного лагеря «Торнбург» занимает около десяти гектаров и состоит из пяти секторов: жилого, учебного, хозяйственного, технического и административного. Жилой делится на три части. В одной проживаем мы, в другой инструкторы и переводчики. Обслуга — повара, клининг, прачка — все из местных. Приезжают на своих машинах утром, уезжают вечером. В третьей размещаются спортзал с душевыми.

Учебный сектор — два больших ангара, в которых проводятся практические и теоретические занятия, и медпункт. Хозяйственный — кухня, столовая, палатки для приема пищи, прачка и магазин, по-армейски «чипок», с двойной накруткой на сигареты и энергетики. Пиво, даже безалкогольное, запрещено. Ну, тренировочный лагерь все-таки.

Тренируйтесь…

В техническом секторе размещаются парк, склады, мойка, ремонтные службы и офис диспетчеров. Административный, соответственно, включает в себя КПП и офисы управления, как норвежский, так и украинский.

Функции трёх последних, думаю, не нуждаются в расшифровке. Что же касается персонала, на нем следует остановиться чуть подробней. Персонал лагеря подразделяется на три категории: инструкторов, переводчиков и обслугу. Первые большей частью норвежцы, меньшей — эстонцы, вторые — проживающие в Норвегии, набранные по контракту украинцы, третьи — клининг, прачка, повара — поляки.

Все они занимают сектор отдельный от нашего. Да и вообще разграничение тут во всем, от туалетных кабинок до палаток для принятия пищи. Наши промаркированы украинским флагом, их — норвежским. Даже умывальник, служащий всем проходной на пути в столовую, разграничен на две половины: норвежскую и украинскую.

Попытка наглеца (в основном понятно с чьей стороны) ступить на чужую территорию тут же пресекается бдительным дежурным с синим крестом на красном поле на рукаве…

Как объясняет нам впоследствии норвежское руководство, данное разграничение является не проявлением дискриминации, а только методом предотвращения возможной эпидемии, при возникновении которой проще изолировать от окружающего мира конкретный сектор, чем вылавливать больных по всей территории лагеря.

Поскольку распределение по палаткам также проходит по номерам, мы с Игорем Большим снова оказываемся рядом. Вместе с нами попадают также оба Андрюхи из взвода управления и Волчеглазый, с ним я ездил первый раз в отпуск. Зовут его Рома, он из сидельцев, по повадкам вроде приблатненный. Каким макаром укружился в АТО — может срок решил скостить, может людоловы на генделе замели — Бог весть. По душам поговорить как-то не довелось, так, в двух словах, привет — привет.

Был он, кстати, из нашего отделения, тоже жил на хате, но тёрся в основном с сержантами, в располаге появлялся редко, а в наряды и вовсе не ходил. Не знаю, как это у него получалось, вроде тюремные понятия в армии не канают. Но, как говорится, ему считается…

В первый же день после завтрака нас разбивают на взвода и отделения. Формируют два взвода, в каждом плюс — минус двадцать человек. Во взводе, соответственно, четыре отделения, к каждому из которых приставлены сержант, два норвежских инструктора и два переводчика. Наших инструкторов зовут Хенрик и Эмиль. Оба молодые, не старше тридцати, оба при усах и недельной небритости, плавно переходящей в бородку. Они тут все как на подбор: молодые, высокие, белозубые. Не чета нашей «группе здоровья».

Кстати, за все время нашего тут пребывания, не видел ни одного курящего норвежца. Энергетиком балуются, за выпивку не знаю. У них в Норвегии курение — дорогое удовольствие. Зато многие, особенно после четвертого года контракта, носят в нагрудном кармане куртки коробочку или мешочек со снюсом — табачными «подушечками», которые кладут под верхнюю губу. (Ну, на что не пойдешь ради экономии?)

Переводчика зовут Миша, ему двадцать пять, родом из Бердянска. В двадцать втором, когда все началось, уехал в Польшу. Оттуда — Германия, Норвегия. Там и остался. Семьёй пока не обзавелся. Да и какое там, в его годы. Напарнице его, Кате, чуть за тридцать. Она из Винницкой области. Тоже невеста на выданье. Но, судя по разговорам, с этим сильно не спешит, отдавая приоритет личному комфорту. Может оно и правильно, лучше мир посмотреть, чем носки да пеленки. Но все-таки где-то мне их в глубине души жаль А отчего? Не скажу. Сам не знаю…

Разбив по взводам и отделениям, нас также повзводно отправляют на получение оружия. Вопреки ожидаемым амеровским М16 это немецкие НК416, состоящие на вооружении норвежской армии. Не скрою, руки чешутся пострелять — в армии неплохо с этим управлялся, — но назад дороги нет. Да и не у всякого красивого фантика полезное содержимое.

Ещё раз озвучиваем свою позицию

Норвеги, похоже. не особенно удивляются. При словах «по религиозным» дружно кивают, поднимая вверх большой палец. Европа, что вы хотите.

Ок, мы доведём вашу позицию до своего руководства, пока же просто получите оружие, но не вынимайте его из чехлов.

Не понимаем зачем нужны тогда все эти собеседования? Сказали же русским языком…

Выдвигаемся в учебный ангар, где проводится ознакомление с оружием (для большей половины из нас конечно новым) и его разборка-сборка. Мы трое исполняем роли зрителей. Оба Игоря — безучастных, я — любознательного.

Немецкая автоматическая винтовка НК414 имеет магазин на тридцать патронов калибра 5.45, оптический прицел и несомненно более сложное, в сравнении с привычным «калашом», внутреннее устройство. Меня смущает обилие всевозможных шплинтов, которые приходится оттягивать чуть ли не ногтями. Интересуюсь у Эмиля, как показывает себя винтовка в условиях Норвегии, отвечает: ок. Ну, не знаю, поваляйся такая денёк в болоте, хотелось бы посмотреть, как ее станут разбирать потом при минус сорок. Впрочем, у них там хоть и морозно, но сухо, не то что у нас. Может, и вправду «ок».

На этом однако тема «пацифизма» не исчерпана. На следующее утро нас приглашает на беседу ротный сержант норвегов — он тут, похоже, самый главный. Озвучиваем через переводчика все то же, что ранее инструкторам. Тот согласно кивает. Но уже без большого пальца.

Да, он уважает свободу вероисповедания. Чем бы мы ещё хотели заниматься? Чем угодно, только без оружия. Может, будут какие то предпочтения? Тут мнения разделяются. Игорь Меньший предлагает уклон на медицину, я интересуюсь логистикой и ориентированием, Игорь Большой хмурится, ему по душе погрузочно-разгрузочные работы.

Норвег одобрительно кивает каждому из нас, повторяет «йес-йес», пожимает на прощание руки и заверяет, что придумает для нас отдельную альтернативную программу.

Выходим довольные. Во-первых, тем, что в запасе у нас остаётся ещё свободных пол дня, во-вторых тем, что вопрос наш наконец исчерпан и мы сможем осваивать дальнейшее обучение не входя в разрез со своим миропониманием.

Следующий день мы опять выдвигаемся на полигон и торчим как три тополя позади стреляющих. Погода стоит не по-ноябрьски ясная, бледное солнышко из последних сил пытается отдать всему живому остатки угасающего тепла. Перистые, похожие на шлейфы от самолётов, облака расчерчивают высокий голубеющий небосвод. Вдруг невесть откуда возникает большая черно-красная бабочка. Совершив круг над стрелками, она поворачивает и летит к мишеням. Кружит над ними и летит обратно. Видит ли кто-нибудь ее сейчас кроме меня, а если и видит, то обращает ли внимание, не знаю. Но картина западает в память: бабочка, порхающая между градом пуль. Как торжество вечной жизни над неминуемой смертью…

По окончании стрельб помогаем собирать гильзы, по возвращении чистим оружие. А утром нас снова приглашают на беседу. Теперь уже наш. Теперь уже полковник.

Приходим в условленное время к условленному месту, никого не наблюдаем. Но полковникам как-то даже не солидно являться вовремя. Накидываем «фраерских» пятнадцать минут — ждем. Ещё пятнадцать — никого. Может, за нас забыли? Но не уйти же, полковник все-таки! Скрашиваем ожидание горячим кофе с печеньем у входа в столовую. Наконец замечаем у КПП худую невысокую фигурку.

Полковник Игнатов совсем не похож на полковника, скорее на айтишника, пойманного на выходе из пиццерии, куда он спустился вечером перекусить.

А, да, вызывал. Честно говоря, забыл. Помню вроде на восемь… А подумал — на девять. Не важно! Пройдемте в мой кабинет. Присаживайтесь. Наслышан о вас. Рассказывайте…

Озвучиваем ему то, что уже говорили инструкторам и норвежскому ротному сержанту.

Да, конечно, он уважает свободу вероисповедания. Харизмат, православный и пятидесятник? Интересно. Нет, православная церковь не запрещает брать в руки оружие. Это личное. В смысле — внутреннее. Чем бы мы ещё хотели заниматься? Чем угодно, только без оружия. Может, будут какие-нибудь предпочтения?

Если понимать — из чего выбирать… Медицина? Да, приемлемо. Чем занимались до этого? Погрузка-разгрузка, заготовка дров, наряды по столовой… материальное обеспечение. Логистика? Да, интересно. Что ещё? Что-нибудь связанное с выживанием. Ориентирование на местности… компас, картография. Можно в ночное время. По звёздам, почему и нет. Обучаться управлению дронами? Ну, как сказать… тема скользкая. Сегодня баклага воды на позицию, завтра граната в окоп. Понимаем, что неприятельский. Да, понимаем, война. Просто считаем себя не вправе отбирать у кого-то жизнь, мы ее ему не давали. Даже у врага…

Что ж, беседа была интересной. Он нас услышал. Он подумает над альтернативными вариантами. Если будут напрягать сержанты или задевать побратимы, сразу ставить его в известность. Конечно. Непременно. Спасибо. Взаимно. Гарного дня!

Выходим довольные. Во-первых тем, что в запасе остаётся ещё свободных пол дня, во-вторых, что вопрос наш наконец исчерпан и мы сможем осваивать дальнейшее обучение не входя в разрез со своим миропониманием.

Но не тут то было. Вечером нас приглашают на беседу сержанты. Суть беседы ясна заранее. Встречаемся в спортзале. Трое нас и их человек десять. Но ведут себя деликатно.

Рассказывайте, пацаны, в чем проблема?

Да нет проблем. Всё вери гут, обучаемся помаленьку. А хули оружие брать отказываетесь? Фух… Снова озвучиваем то, что прежде говорили полковнику Игнатову, норвежскому ротному сержанту и инструкторам. Эти не кивают и пальцев не поднимают. Начинается перекрестная пробивка. Я все это проходил ещё в подворотнях девяностых: дашь сигарету — до трусов размотают. Начинаем отбиваться. Пока словесно. В Бога верите? Богу веруем. Какой веры? Христианской. Почему в отказе? Да говорили вроде уже. Мы тоже верующие, но воюем. Каждый принимает свое решение. В мирное время, а сейчас — война… Да, война. А если в дом к тебе придут? Что ж… И тебя самого убивать будут. Если кому-то нужна моя жизнь, пусть забирает. Боженька любит невинно убиенных. И ничего не сделаешь? Нет. А если семью? Господь не допустит. А если допустит? Значит, такова Его, воля: «ныне же будем с Ним в Раю…»

Не выдержав, один из главарей в сердцах машет рукой: о чем с этими фанатиками разговаривать?!

Говорить с нами действительно не о чем. Точнее, есть о чем, но мы говорим на разных языках.

Часть восьмая

Как там все дальше решается на высшем уровне, никто не ведает, только в результате нас троих закрепляют за отдельным инструктором. Зовут его Свейн, он командир взвода обеспечения. В задачу его входит ознакомить нас с ключевыми аспектами логистики и ее основными направлениями — ГСМ, медицина, продовольствие и.т.д.

Из раздела практического, включающего в себя осмотр оружейки, парка, складских помещений и ремонтных мастерских, мы выносим, что Норвегия страна не бедная и ее армии есть чем и за что воевать. После чего знакомимся с устройством и функционалом армейского тягача, присутствуем при погрузке-выгрузке морского контейнера и с пожеланиями приятного ланча отправляемся в расположение.

— Пацаны, а мне такой формат нравится, — замечаю я по дороге в столовую.

— Ты ж хотел логистику, вот тебе пожалуйста, — ухмыляется Игорь Большой.

— Интересно, что они завтра нам будут демонстрировать? — любопытствует Игорь Меньший.

— Может на разгрузку какую пойдем? — предполагает Игорь Большой.

— Ага, — отвечаю. — Апельсинов бочками. Тут уже вплоть до туалетов все поделено, своих хватает.

— Ладно, что гадать, — заключает Игорь Меньший. — Будет день, будет пища.

Мы молча соглашаемся. Да нам иного и не остается: только расслабиться и получать удовольствие.

* * *

У нас первое задание. Эвакуация с танкодрома старой раздолбанной, доставленной скорее всего с украинского фронта бээмпешки.

Дежавю прямо какое-то. Ещё три недели назад на даче виноград обрезал, а сегодня петляем на норвежском бусе по польскому ночному лесу по дороге на полигон. По обе стороны — ряды мачтовых сосен, между ними светлыми стайками березки, березки. Впереди, с включенными габаритами и мигалкой, шестидесятитонник тягач. На нем, стреноженный как боевой слон стопорными пятками и страховочными цепями, огромный песочного цвета (цвет пустыни, побывал в Ираке) вилаудер — погрузчик, способный поднять на своих бивнях до двенадцати тонн.

«Leopard» или «Booker» ему, конечно, не одолеть, но советскую БМП 1 или американский M 113, думаю, вполне.

Мы следуем в кильватере, то и дело подскакивая на кочке или проваливаясь в колею. За рулём Свейн, справа переводчик Богдан, мы втроём — на заднем сиденье.

Слева проплывает сетчатый забор. За ним в свете пары прожекторов какая-то мигающая марсианская хрень охватывает двумя лапами стройную сосну, подрезает ее чуть выше корня и плашмя валит наземь к ногам ее сотоварок.

«Вот тебе и «загнивающая», — думаю я. — Пока она загниет, нас всех ногами вперёд вынесут».

Понемногу лес начинает редеть, и мы выбираемся на открытое пространство. Чуть позади, слева из-за темного горба леса показывается край восходящего бронзового щита. Схватить палку, ударить в него, и услышать тугой, упругий, эхом усиленный звон…

Но мы снова ныряем под темный лесной полог. По каменному мосту переезжаем какое-то озерцо, минуем несколько указателей с торчащими в разные стороны стрелами. Надписи на них в свете фар разобрать не успеваю, но не сильно огорчаюсь, днём я их тоже вряд ли бы разобрал.

Далее, уже справа, возникает жёлтый треугольник с красной каймой и маленьким черным танчиком внутри. Тут все ясно — подьезжаем к танкодрому. Действительно, метров через двести ситроен выбирается на плоское пустынное пространство. Голое, уходящее на четыре стороны поле, какая-то бесформенная темная масса, едва уловимая глазом вдалеке. И над всем этим, окаймленная светлым мерцающим нимбом — совсем как на иконах святых, — луна.

Норвеги — старший группы, он управляет тягачом, и водитель виллайдера — действуют в тандеме. Путы с погрузчика сняты, и он медленно сползает по рампе наземь. Третья с ними — девушка, тоже военная — запечатляет происходящее на телефон

— For aktivited, — улыбаясь отвечает Свейн на мой «wot is?»

— Для занятий, — поясняет Дима. — Они потом по этим роликам обучают новеньких.

Киваю. Виллайдер, рыча, устремляется в поле. Мы идём вслед за ним и вскоре подходим к полуржавой раскуроченной бээмппэшке, лишённой орудийного ствола и траков. Из зияющих десантных люков глядят тьма и запустение.

Провожу пальцами по холодному металлу:

— Вот на такой я был когда-то командиром отделения.

— Серьезно? — удивляется Игорь Большой. Он моложе меня лет на восемь и советской армии уже не застал. — А это какая бээмпешка, первая или вторая? Или третья?

— Сложно определить. Тем более в таком виде. Была б хоть пушка… А третью я в глаза не видел.

Старший, Улав — светловолосый двухметровый великан — просит отойти. Виллайдер приступает к главной своей задаче. Осторожно заводит бивни — вилы — под брюхо бээмпешки, поднимает ее в воздух и, развернувшись на всех четырех колесах (на наших такого не видел), медленно начинает обратный путь к тягачу. Сейчас он напоминает благородного мамонта, уносящего от охотников раненого собрата.

Девушка норвежка, пятясь, делает снимки с колена. Поднимаясь, не сразу замечает меня за своей спиной. Волосы ее на миг почти касаются моего лица. Они пахнут шампунем, но не сладким: терпковатой хвоей с оттенком едва уловимой свежести — может, морского бриза, а может, просто молодости. Наверное, так и должна пахнуть настоящая скандинавка.

Она замечает меня, но, кажется, не очень смущена. Чуть отходит в сторону и настраивается, выбирая очередной удобный ракурс.

Виллайдер бережно укладывает стальной труп собрата на флэт тягача, и норвежцы приступают к его закреплению. Игорь Большой, молодецки крякнув, взбирается на платформу и помогает им в натяжке страховочных цепей. Я с Игорем Маленьким забираемся на приподнятый бивень виллайдера, просим Йоргена, напарника Улофа, сделать снимок. Тот улыбается, задирая вверх большой палец.

На фото, в игре света и теней, в зелёных шапочках и куртках, мы выглядим как два сказочных лесных гнома, стоящих на бивне поверженного единорога.

Но вот процесс крепежа окончен, рассаживаемся по машинам, начинаем обратный путь. Теперь в авангарде наш ситроен, за ним тягач, замыкает картину молодчина виллайдер.

На этот раз я сижу посередине, поэтому взгляду моему предстает совсем иная картина: пушистый мелкий ельник по обе стороны дороги и сухие метёлки трав, раскинувшие в разные стороны отяжелевшие свои колосья, будто стрелки на указателе — иди куда хочешь, дорог много, выбирай свою.

Мы свою уже выбрали. Куда она приведет, никто из нас не знает, но нам и не нужно это. Ведь у нас есть ночь, луна и лесная дорога. И, если для солдата это не очень много, то для поэта — более чем достаточно.

* * *

В понедельник в уже знакомом нам  ангаре, половину которого занимает авторемонтная мастерская, а другую россыпи и нагромождения всевозможных коробок и ящиков, Свейн представляет нам двух новых инструкторов — невысокого добродушного усача Улава, больше напоминающего по виду бельгийца или швейцарца, и его напарницу Каролину — высокую, худую, с глазами навыкате, однако с припухшим ротиком, что делает ее чрезвычайно милой.

— Как, как его зовут? — пихает меня Игорь Большой.

— Улав. Улоф… Как тебе удобней.

— Тоже Улоф?

— В смысле?

— Ну, как и того, длинного?

— Представляешь как бывает.

— Маленький Улоф, большой Улоф… — бормочет Игорёк

— На прохождение курса нам выделено две недели, — продолжает Свейн. — Потом нам придется попрощаться…

— А как же обещанное вождение? — напоминаю я. Недавно мы затрагивали с ним идею обучения вождению грузовика. Тогда норвег обещал обсудить подобную  возможность со своим начальством.

— Да, мы и сами думали об этом. Вопрос задан, ждём ответа. А пока — медицина.

Вот ручки и блокноты для теории. Можете взять стулья  и приступим. После теории — практика. План работы: ознакомление и практическая отработка системы MARH.

Первая буква М — массивное кровотечение…

Итак, за четыре дня: нас учат оказанию первой помощи при массивном кровотечении, диагностике дыхательных путей, действиям по предотвращению гипотермии, эвакуации раненого с поля боя. За четыре дня мы осваиваем конверсию турникета, тампонирование раны, фиксацию осколков, наложение шин на переломы, бандажирование в паховой области и — лежа в лесу на земле в одних футболках — первую стадию гипотермии. На счастье, ознакомление со второй стадией — началом некроза — решают отложить на потом.

Параллельно с медициной нас знакомят также с дронами (их разновидностью и классификацией), тепловизором и ночником, т.е. прибором ночного видения.

Два последних пункта мы проходим вместе с побратимами из своего взвода, поскольку именно им и предстоит в дальнейшем этими штуками пользоваться. Чем предстоит пользоваться нам: лопатой, турникетом или носилками, ведает только Отец наш небесный, но любой выбор Его мы заранее и с благодарностью принимаем.

На этом, можно сказать, ознакомительный этап обучения заканчивается, начинается этап полевой — практический. Каждый день, с утра и до темна, В любую погоду. Иногда на сутки и более, с ночёвкой в лесу или в каком-либо другом месте, например, в тренировочном городке из списанных морских контейнеров, составленных в один-два и даже три этажа с «заправкой», «отелем» и сетью подземных сливных коммуникаций, как в Сталкере или Подземных каннибалах.

В таком мы с Игорем Большим решаем провести эксперимент на выживаемость —  ночёвка в одной плащ-палатке, называемой норвегами «ярвендук» при минус двух градусах. Я сугубо из любознательности, тезка, чтоб лишний раз не распаковывать спальник. Решаем — не в трусах, конечно, и даже не в термухе, как планируется изначально, а лишь без берцев и верхних курток. Затея как минимум легкомысленная, и в итоге замерзаем мы как две норвежские селедки. Но не буду забегать вперёд…

Если кто думает, что решаемся мы на этот шаг вдвоем, тайком убежав из лагеря и обманув норвежского часового, разочарую. Располагаемся мы в городке двумя взводами после дневной отработки действий в зоне «городской» застройки, где мы трое исполняем роль зрителей, а также добровольных истопников. Взвода разбиваются по отделениям, и каждое выбирает себе контейнер по вкусу. Этажность не имеет значения, но ежу понятно — внизу теплее. Присматриваем себе двухсекционный одноэтажный контейнер возле «заправки» и мы с Игорем Большим. Отсюда и к кострам поближе, и к лежащему возле сухпаю.

Меньшой наш брат, человек практичный и рассудительный, затею нашу игнорирует и остаётся со своим отделением.

От стен дышит холодом, в вырезанную газовым резаком дыру «окна» задувает ветер, из стыковочного шва сочится вода, а крючок-защелка двери располагается с наружной стороны. Предлагаю дверь закрыть и самим влезть внутрь через окно, на что тезка предусмотрительно напоминает о возможном ночном моционе понятно с какой целью.

В выборе между комфортом и необходимостью побеждает второе, дверь решено оставить открытой.

В свете фонарика раздеваемся, забираемся в ярвендуки, застегиваем до носа застёжки молний и желаем друг другу теплой ночи.

Не успеваю однако задремать, как начинает мёрзнуть лицо. Застегиваю молнию до конца — становится нечем дышать. Тогда слегка приоткрываю ее, съезжаю чуть ниже, натягиваю шапку на глаза. Вроде ок. Засыпаю. Но ненадолго. Теперь начинают мёрзнуть ноги. Кряхтя, выбираюсь из ярвендука, включаю фонарик, натягиваю берцы, бегу по маленькому, возвращаюсь, откапываю из рюкзака шерстяные носки, напяливаю сверху обычных.

Приходит слабая мысль: может, лучше наоборот, под низ?

Ай, пусть будет как есть, холодно!

Умащиваясь в ярвендуке, слышу, как кряхтя и сопя выбирается из своего Игорь Большой. У него походу та же проблема…

На какое-то время ногам становится теплее. Вроде даже засыпаю. Но тут начинает мерзнуть туловище. Тупо зависнув между сном и явью осознаю — просыпаться не хочется, но ощущаю — надо. Снова выбираюсь наружу. Включаю фонарик, натягиваю берцы, бегу по своим делам, возвращаюсь, открываю рюкзак, достаю из него теплые штаны и куртку, натягиваю поверх всего остального.

— Не спишь? — доносится из недр соседнего ярвендука.

— Какое там! Холодно, пиздец!

— Та же фигня, — глухо отзывается ярвендук.

— Сколько время?

— Два часа…

Умащиваясь поудобней, слышу звук раскрываемой молнии, сиплый горловой клекот и гулкий топот берцев в направлении выхода.

Уснуть уже не удается. За время недолгого отсутствия ярвендук превращается в плащ белого ходока. И хотя тело начинает отходить, ноги упрямо не хотят. Открываю ярвендук, дотягиваюсь до берцев, надеваю, скручиваюсь калачиком, закрываю глаза. И понимаю — так ещё хуже. Сбрасывю обратно, засовываю ноги в стянутую с головы шапку. Это тоже слабо помогает. Наверное, лучшим выходом было бы снять носки и хорошенько растереть пальцы ног, но нет сил ни согнуться, ни подтянуть ноги кверху. Принимаюсь отчаянно шевелить пальцами вверх-вниз: раз, два, три, четыре…

Слышу шаги, голоса. Вроде возвратился Игорь. Но почему не один?

— Вот тут мы живём, — говорит он кому-то. — Все ок.

— Ок, — отвечает кто-то с английским акцентом.

Не пойму, что он там уже натворил, что сюда припёрся норвег? Может, мы не должны были тут ночевать, а вместе со всеми?

Слышу, шаги удаляются. Игорёк, сопя, забирается в ярвендук.

— Ты где был?

— К костру ходил, — тоскливо отзывается темнота. — Не спится что-то…

— Погреться захотел?

— Ну да.

— … И?

— Не дал, чурка не русский. Сказал: фи должен ночифать тут.

— Ну понятно, программа на выживание, — поворачиваюсь на другой бок. — Зато теперь, коллега, мы определили опытным путем, что ночёвка в ярвендуке при градусе ниже ноля является нежелательной…

— Там снег пошел, — не слушая меня, произносит тезка.

— Снег, это хорошо, — отзываюсь я. — Снег пошел, когда я родился. Или, когда я родился, пошел снег. Не помню точно…

И думаю: забавно, он реагирует только на короткие предложения, сложносоставные неудобны для его восприятия.

До меня доносится звук будильника, быть может, первый раз в жизни желанный.

— Подъем, — говорю. — Шесть часов. Я пошел заваривать кипяток, догоняй.

— Угу, — доносится с пола.

В свете фонарика одеваюсь, нахожу маленькую подставку-трансформер, сухой спирт, кружку, пакет норвежского сухпая и топаю по первому снегу к металлическим бочкам, в которых уже змеятся разожженные норвегами костры.

* * *

Не ведаю ни чисел, ни дней. Живу как чукча видом, открывающимся между рогами оленя: что было — за спиной, что будет — за сопкой.

Чувства? Нежности хочется. Тишины. Но здесь с тем и другим напряг. Подожду. Я привык ждать. Я полжизни своей ждал: больницы, армия, больницы, тюрьма, снова армия… Пора бы уже зачерстветь, задубеть, как сухарь на блюде, закрыть все поры, все входы и выходы. Нет же, все подснежников в феврале ищешь. Не бывает так? А вот ещё как бывает! И плевать им на все — просто хочется…

Открываю полог чума — палатки, — вспоминаю летовское «однажды утром в Вавилоне пошел густой снег».

Наш многоязыкий вавилон тонет в белых барханах, медленно засыпается по самую макушку. Воскресенье. Лишь монотонно гудит за тонкой переборкой тента печка, да слышны редкие хрустящие шаги по проходу.

Лежу в белом своем гробу, набрасываю очередную часть записок. Где-то сверху надо мной скачет конница, свистят пули, сшибаются армии. А я смотрю на это снизу вверх как утопленник, и балдею от небытия. Вот бы вообще забыли про нас лет на сорок, как в «Мертвой царевне», а когда открыли, все уже давно закончилось…

Господи, что же Ты уготовил нам? Что ждёт нас всех в этом белом далеке? От предвкушения, от ожидания замирает сердце, как у ребенка, вступающего в темную комнату. Но не от страха. Скорей от соприкосновения с неизведанным, с тем, что днём прячется по углам и проявляется только ночью, с тем, что живёт вне нас, но по какому-то странному совпадению является частью нас, тем, что только будет с нами, но кажется, уже было много веков, много жизней назад. Та же темная комната, та же луна, тот же замирающий комок в груди…

И заснеженный лес. И замёрзшие пальчики, пахнущие мандарином. И цоканье копыт у крыльца. И сверчок. И дыхание гардин. И шорох платья. И осознание того, что ты — это весь мир. А весь мир — ты.

Часть девятая

В очередной раз возвращаемся с учений, где коротаем ночь в окопах и контейнерах, отражаем атаки противника и тягаем на себе тяжеленных — что они только жрут! — «раненых» норвежцев. Выматываемся как черти. В качестве отдыха на следующий день нам устраивают саперное дело.

Разбившись по отделениям, наш взвод проходит три квеста. На отработку каждого — час. Первый — очистка проезжей части от противотанковых мин до прибытия саперов, второй — растяжки, третий — то же, что и первый, только с противопехотными. Мне больше нравится второй. Есть в нем некий креатив, интрига. Тут тебя не тычут носом в мину, а предлагают сначала ее найти, как бы предоставляется возможность испытать остроту своего зрения и смекалку.

Первый квест проходим без потерь. Работаем в двойках. Один аккуратно накладывает на лежащую на дороге мину широкую петлю-ошейник, другой, посредством заведенного вокруг дерева длинного шнура, оттягивает ее на обочину, в сторону, противоположную своему укрытию. Иногда под миной скрывается «сюрпрайз» — учебная пластиковая граната, издающая негромкий хлопок. Но это лайтовый вариант, в реальности оставляется боевая. Именно для этого и служат шнур с петлей.

Второй квест проходим индивидуально. Отделение выстраивается в колонну по одному, дистанция пять — семь метров. Впереди идущий внимательно обследует тропу, при малейшем признаке чего бы то ни было подозрительного подавая знак остальным поднятой вверх рукой — «внимание!»

Если подозрительное оказывается растяжкой, подаётся следующая команда — «в укрытие», а когда это необходимо, так же знаком обозначается сектор поражения. Далее в дело вступает знакомый нам шнур, только теперь на конце его не петля, а «кошка» из трёх гнутых, смотанных проволокой гвоздей-стопятидесяток.

Ведущий выбирает максимально удобную и безопасную позицию, откуда и метает свой снаряд. В идеале «кошка» должна перелететь через растяжку и не зависнуть на ветках или ближайших кустах. Осуществить такое навесиком с дистанции в десять — пятнадцать метров без предварительных тренировок дело непростое. Лежим пузом на мокрых замшелых кочках, ожидая, пока Волчеглазый в третий раз выпутает свой тройник из нависающих веток. Но вот снаряд извлечен, четвертая попытка увенчалась успехом.

«Кошка» благополучно падает за растяжкой. Волчеглазый медленно тянет шнур на себя… Бабах! Фиу-у-у!

«Мина» срабатывает, выдавая шумный огненный фейерверк.

— Вот бы с десяток таких домой на Новый год, — мечтательно говорит кто— то.

— Тактический банан! — объявляет переводчик. Впятером выстраиваемся полукругом возле норвега-инструктора, выслушиваем замечания по проделанной работе.

— Next!

Волчеглазого сменяет Стас, и мы снова, след в след, начинаем движение по тропе.

Стасу везёт меньше. Обнаруженная им растяжка срабатывает на вес мокрого шнура, и его «разрывает» на куски буквально на том же месте, где и стоял.

Следом приходит очередь Сереги, потом моя.

То начиная, то переставая моросит мелкий, едва уловимый дождик. Крадусь по узенькой лесной тропке как ирокез, медленно, шаг за шагом, смотря под ноги, по сторонам: направо, налево, вниз… Есть! Леска тоненькая в каком-то метре от носка берца. Ещё четверть шага вперёд, и нет ее. Пропала, словно и не было. Ещё чуть-чуть, ещё… что за черт такой… Вот она! Снова блеснула меж мокрыми сухими стеблями и кочками мха. Начинаю нагибаться — опять пропала. Но уже успеваю заметить оба конца, прокинутые от дерева к дереву. На одном обычная булавка, какой бабушка резинку через спортивки пропускала, на другой «МОНка» — мина противопехотная направленного действия. Сектор поражения — пятьдесят четыре градуса, дальность — полсотни метров… И понимаю что игра, что понарошку, а легкий холодок по спине все же пробегает. И думаю: а ле́сочка-то какая тоненькая… как паутинка…

Выбираю более рискованный способ.

Перекидываю через растяжку «кошку», бережно, стараясь не дышать, опускаю на леску шнур, медленно отхожу назад, опускаюсь в присмотренное заранее укрытие, ложусь животом на землю, медленно тяну конец к себе.

Шнур ужом скользит по кочкам и пучкам мокрой травы, змеится меж пальцами. Ещё чуть-чуть, ещё… Внезапно ощущаю натяжение. Пробую потянуть сильней… не идёт. Проклятье, корень!

Вставать, идти выпутывать жутко не хочется. Пробую ещё. Шнур неожиданно поддается… Бабах! Фиу-у-у!

«МОНка» выбрасывает вверх танцующий огненный язык.

Снова собираем полукруг.

— Вы все сделали хорошо, — говорит норвег. — Но не все правильно. На будущее: шнур нужно протягивать не от мины к укрытию, а от укрытия к мине. Understend?

Согласно киваю: йес…

Игорю Большому везёт меньше. Он подрывается на растяжке, едва успев ступить несколько шагов. Норвег-инструктор делает поблажку, предлагает ему повторить. Игорёк нервничает, но соглашается.

Дальше происходит малопонятное. По словам моего друга, он будто бы замечает прикреплённую к дереву мину и, логически вычислив линию вероятного натяжения, пытается обойти дерево справа, но норвег по какой-то непонятной причине запрещает ему это сделать, предлагая обойти слева. Выбора не остаётся, и в момент обхода «мина» взрывается прямо на уровне его головы.

— Гарна прайоба*, — констатирует кто-то за спиной.

Игорь психует, швыряет «кошку» и, размахивая руками, удаляется восвояси. Норвег невозмутимо просит его вернуться и присоединиться к остальным. Тактический банан.

Оказывается, Игорь подрывается уже на другой мине. Стас на небесах рад компаньону, но мой друг не в восторге. Как ни крути, а норвег его обманул.

На «противопехотках» присоединяемся к небожителям и мы с Серёгой.

Серёга «подрывается» на «сюрпрайзе» ещё на этапе надевания ошейника, сильнее допустимого колыхнув ПНМку. Я по-дурацки, видно от того, что надоело потащив мину в сторону своего же укрытия…

Общий тактический банан. Главный сапер-инструктор вкратце рассказывает нам ещё об одном виде взрывных устройств — самодельных, кратко именуемых СВУ, ввиду своего многообразия и непредсказуемости в программу, естественно, не вошедших. Питання? Нема питань. Все свободны.

Строем заходим в лагерь. Провожатый инструктор привычным жестом засвечивает пропуск охраннику у ворот. Переводчики следуют его примеру. Все тут прекрасно знают друг друга, но правило есть правило — без аусвайса не пропустят, даже не проси.

* * *

Утро. Лес. Тренировочный городок. Одинокие снежинки неприкаянно мечутся в морозеющем воздухе. Отрабатываем двумя отделениями штурм жилых помещений, только на этот раз комбинированный: с выносом раненых и оказанием им первой помощи. В качестве раненых как всегда молодые норвеги. Они переодеты в украинскую форму, рваную на штанинах и рукавах и щедро политы «кровью». У одних «ранение» в руку, ногу или голову, другие имитируют контузию. Умудренные прежним опытом, сразу стягиваем с них броню, которую они, в отличие от нас, тягают на себе постоянно. Ходячие прыгают сами, остальных пакуем в ярвендуки и сносим в заранее выбранную комнату. Тут у нас эвак.

Привычно совершаем предписанные комплексом МАH процедуры: кровотечение, дыхание…

Пока Игорёк Большой со товарищи транспортирует на эвак очередного клиента, занимаюсь его и своим подопечными.

— Cold? — интересуюсь у обоих, обнимая себя за плечи и выразительно ежась.

— No, no, — улыбаясь отвечают оба хором.

Ну и слава богу, что ноу, хоть в мешки не паковать. Баба з возу, як кажуть…

— Вы должны позаботиться о предотвращении возникновения у раненых гипотермии, — доносится сверху со смотровой площадки, откуда норвег-инструктор и переводчик наблюдают за нашими действиями.

 — Но им не холодно, сами сказали!

— Yes, yes, —  соглашаются сверху. — И, тем не менее, вам следует это сделать. Через какое то времени потеря крови даст о себе знать, и они начнут замерзать.

Черт с вами, думаю. Пакую обоих по ярвендукам. Давайте-ка , парни, помогайте, вы ходячие, задрался я уже вас на себе таскать!

Все! Гут. Стоп. Время на отработку заканчивается. Нас сменяют следующие два отделения, а мы переходим на другую точку.

На этот раз это стрельба на ходу по поднимающимся мишеням.

На точке уже пылает предусмотрительно разожженный норвегами костер. Рядом термосы с кофе, чаем, молоко, печенье, шоколад. Первый желающий заряжает магазины и с двумя инструкторами скрывается в лесу.

Подхожу к костру.

Вокруг него собралось уже десятка полтора одинаково одетых, внешне совершенно не похожих друг на друга людей. Кто-то сидит, кто-то стоит, но тишина, нарушаемая лишь треском поленьев, да редкими выстрелами из леса, удивительна. Мы молча глядим на огонь, думая, вероятно, каждый о своем. Но всех нас сейчас соединяют эти огонь и тишина, как соединяли, быть может, тысячи лет назад далёких наших предков в какой-нибудь разрисованной углем и охрой полутемной пещере. Отчего огонь завораживает? Почему на него, как и на море, можно смотреть бесконечно?

Мне вдруг приходит мысль: нет ни хороших, ни плохих. Все мы одинаковы, одинаковы в своей немощности и уязвимости, в своей беспомощности и хрупкости. И как бы кто ни пыжился, не расставлял пальцы, такие вещи как огонь, смерть или любовь ставят всех нас в один ряд, заставляя умолкать, то ли от прикосновения к вечности, то ли к неизведанным глубинам в самих себе…

Огонь обжигает лицо и согревает руки, но ветер забирается сзади за воротник, холодит спину. Поворачиваюсь к костру задом, к лесу передом. Сосны стоят, как воины перед битвой.

Как сохраниться, сбалансировать между жаром и холодом, между льдом и пламенем в этих гребаных, похлеще ма́ртиновских, играх престолов!? Не скатиться ни к злу, именуемому злом, ни к злу, называющему себя добром? Остаться Джоном Сноу, только без меча?

* * *

На подходе к расположению смартфон привычно булькает:  достигаем зоны действия вай-фая.

Усесться с краешку и разбираться в пропущенных звонках и эсэмэсках в то время, пока все чистят оружие,  мое любимое занятие. На этот раз звонков нет. Только несколько оповещений от ОЛХ (сайт купи-продай типа Авито) и голосовое от Ольги. «Сладкое» откладываю на десерт, ныряю в поисковик, прохожусь по книжным обновлениям. Ничего интересного. Вместо блаженного Августина  альбом группы «Август», оба Булгаковы опять не Сергии, а Михаилы.

Открываю голосовое, и по интонации первых фраз понимаю: беда.

Срывающимся на истерику голосом Ольга сбивчиво сообщает: под нашим домом прилет, девушке с коляской оторвало ногу, с ребенком неизвестно, муж кричит, никого не подпускает, во всех четырех этажах выбиты стекла, у нас  в детской и кухне.

Потом, после паузы, как будто не веря себе самой: Лешка как раз делал за столом уроки. Если бы не штора… Ни одного целого стекла, а у него ни царапинки…

Выдыхаю. Господи… Сильный у тебя, сынок, ангел хранитель…

Вспоминаю, как ругал его за эту чёртову штору, которой он постоянно отгораживал свой стол от окна и света.

Чёртову… Вот поди тут разбери.

Набираю Ольгу. Голос уже спокойней, но, слышу, готова сорваться на плач.

Успокойся, солнце. Расскажи все не спеша и подробно. Все целы? Женщина с коляской… Тяжелая, в больнице? Ребенок? Жив, слава Богу! Больше никого не задело? Стекла… ерунда стекла! Ты осторожней там, пожалуйста, какие-то перчатки найди рабочие… Что кум сказал, не в городе? Блин… пиздец. Ну все, все, обошлось же, перестань… живы — это главное. Верно? Ну вот, молодец. Я тебя наберу чуть позже. Да. Хорошо. На связи…

Опускаю телефон. Сидящие рядом тезки испуганно смотрят на меня. Что случилось? Кратко объясняю.

Сам думаю: что же со стеклами? На дворе конец ноября. Хоть подушками затыкай…

Входящий на вацап. Звонит Ольга. Под домом развернули штаб помощи, выдают листы УСБ, стрейч-пленку, должны подъехать кум с другом Олегом, будут заделывать окна.

Спасибо им. Что? Это был не прилет? Над школой? Суки… Ладно, занимайтесь, не отвлекаю. Наберёмся позже…

Дотошный Игорь Большой подносит мне под нос телефон: смотри. Он уже успел порыться в новостях.

На коротком видео сбитый над школой шахед, кувыркаясь, падает за стадионом прямо под нашим домом. Остальное — зияющие оконные рамы, интервью с соседями —  вижу уже как в тумане.

Ублюдки из ПВО в очередной раз сбивают пролетающий дрон над жилым кварталом.

 — Интересно, куда он летел-то, — произносит задумчиво Игорь Маленький, сам тоже днепровский, только с другого конца города.

 — Понятно куда, на ТЭС… Ну, или по воякам куда-то.

 — Ты считаешь, было бы лучше, если бы он долетел до назначения?

 — Да, лучше! — вспыхиваю я. —  В тысячу раз лучше! Плевать мне и на ТЭС и на вояк!

И, мгновенно остыв, добавляю уже тише: «Только ублюдок мог сбить дрон или ракету над школой».

Поднимаюсь и молча выхожу из ангара на улицу.

«Таким же, только без меча…» — всплывает в голове. Осознаю: дай мне сейчас в руки меч, покрошил бы тех и других…

Вечером приходит СМС от среднего моего, Руськи: «Па, как вы? Помощь нужна?»

«Разберусь, спасибо. Все живы-здоровы, минус стекла в двух комнатах, девушке с коляской…»

«Знаю, — отвечает он.  — Это моя бывшая одноклассница. Она умерла в больнице».

* * *

Ещё в Бабаках кочует по кубрикам и курилкам известие, что нас придали третьей штурмовой. Бывший «Азов», если кто не в курсе.

Придали, предали, продали? Толком никто не знает.

Припоминаю, как комдив весьма нелестно проходился по «тройке» на построении. Зачем проходился? При чем тут вообще третья штурмовая? Какие нахер с нас в пятьдесят плюс штурмовики? Мы — артиллерия. Взвод материального и технического обеспечения: дрова, картошка, разгрузка-выгрузка…

Когда кто-то из переводчиков сообщает, что должны приехать ещё «военнослужащие с Украины», удивляемся: с какого переляку посреди учебной программы? Что за военнослужащие? Такие, как мы? А, может, сержанты или инструкторы?

И вот действительно приезжают… Двое. Видим их рядом с норвежским главным сержантом на утреннем построении.

Один здоровенный, бородатый, другой маленький, с усиками а-ля Редис.

На шевронах  вольфсангель. Волчий крюк второй танковой дивизии СС «Das Reich». Слегка модернизированный, но не теряющий актуальности.

Естественно, подкатывают к нам во время прохождения очередного medical treninga.

В общении корректны и адекватны. Отзывают в сторону по одному, интересуются, что да как? Иду вторым после Меньшего Игорька.

«Тоже по религиозным?» «Уже пятые по счету спрашиваете». «Да нет, нам как бы все равно, просто для понимания».

Ага, все равно, кому другому расскажи (это уже про себя, не вслух).

«Руководство в курсе?» «В плане?» «Объяснили ситуацию?» «Пытались. Не получилось разговора». «Ну, в общем, ваш комбат знает?» «Комдив». «Разумеется. Хорошо, зовите следующего…»

Во время пятиминутного перекура отходим втроём в сторонку.

«Ну? У кого что спрашивали?» «Да вроде у всех одно: по религиозным, не по религиозным. На вшивость пробивают». «Точно. Вынюхивают, по-серьезному или косим. Достали уже со своими пробивками!» «Да, пацаны, эти так не слезут, будут нас теперь на каждом шагу контролировать». «Да и фиг с ними, пусть контролируют, что от этого изменится? Ничего не изменится!» «Верно, а почему? Потому, что мы ВМЗ! Взвод материального обеспечения! Бабаки, картошка, дрова!»

Хлопаем друг друга по рукам.

«Если Бог мой со мной… — начинаю я. — Кого убоюся?!» — заканчивает Меньшой Игорёк.

…..……….

* Произносимое на украинский лад норвежское bra jobb — хорошая работа.

Часть десятая

Заглянув очередной раз в календарь, диагностирую короткую прямую — неделя. Крайняя. Дождались! Точнее, не совсем еще, но теперь всё пойдет по накату — обратный отчёт: 5, 4, 3, 2, 1…

Мы похожи на школьников, которым объявили, что со следующей недели начинаются каникулы. Все, что до этого казалось вызубрено, насмарку. Многократно отработанные в течение двух месяцев действие или ситуация неожиданно приводят в ступор. Апатия — несмотря на отчаянные всплески десятка тех что помоложе, — овладевает буквально всяким.

Каждый словно просыпается от сна, в котором ходил, говорил, действовал, и только сейчас вдруг понял, как этот сон ему осточертел.

Так, словно во сне, и наблюдаем… Нам демонстрируют эффект стрельбы из пулемета — расчлененная свиная туша, пробитые каски, расхераченный списанный гражданский автомобиль… Потом демонстрируют подрыв противотанковой мины, удар дрона камикадзе и взрыв артиллерийского снаряда. Расстояние — сто метров.

Некоторое оживление вызывают прошитая насквозь каска и получивший добрую вмятину бронежилет.

Когда же доходит дело до осмотра последствий взрывов, то при команде «к мишеням» половина остается на месте, а некоторые и вовсе поворачиваются и идут к костру.

— Детский сад, — говорит кто-то. — Пускай к нам в Запарик приезжают, там им и КАБы, и ФАБы, и Искандеры — полный винегрет. В игрушки играют, блин…

Норвеги удивлены — такого ещё не было, но делают вид, что всё идёт по плану и возвращать никого не пытаются.

На следующий день отказывается заниматься поступившим «раненым» эвак в лице меня и обоих моих тёзок. Точнее, мы не то чтобы отказываемся, а просто стоим как приклеенные к полу, не имея ни сил, ни желания что-то делать.

«Раненый» — на этот раз наш, доставленный с позиции второго отделения НРК самоходной управляемой тележкой, предназначенной для эвакуации — лежит на носилках посереди сырого контейнерного лего и вопросительно смотрит на нас снизу вверх.

— Кто-то поможет мне переместить его на каремат? — интересуюсь я, но как-то вяло и не очень убедительно.

— Так он при памяти, — отзывается Игорь Большой. — На одной ноге сможет.

— Допрыгаешь?— осведомляюсь у «раненого».

Тот кивает. Ок, держись за меня!

Перемещаемся на каремат. Вот и слава Богу…

— Пулевое, бедро правой ноги, — поворачиваюсь к норвегу инструктору. — При памяти. Дыхательные чистые. Прибыл с турникетом, время 10.15… Все, вроде.

— Что вы дальше намерены делать с пациентом? — осведомляется тот голосом переводчицы Наташи.

Тупо смотрю на улыбающуюся харю «пациента», пожимаю плечами:

— Тебе холодно?

— Нет.

— Ему не холодно. Что делать? Пусть лежит.

— Быть может, вы все-таки попытаетесь оказать ему помощь от гипотермии?

«Шли бы вы… со своей гипотермией», — думаю про себя. Смотрю на тёзок. Те — два деревянных ронго-ронго — пребывают в задумчивой прострации.

— До эвакуации два часа. Какую ещё помощь вы можете оказать пациенту? — повторяет вопрос норвег.

«Не, ребята, так дело не пойдет, придется и вам пошевелиться!»

— Конверсия! — поднимаю я палец вверх.

Учитывая, что «раненый» в сознании, мы можем провести ему конверсию турникета.

— Ок, — говорит норвег.

— Давайте-ка, коллеги, пакуйте больного, — ехидно бросаю тезкам.

Иду к аптечке, высыпаю на пол все содержимое, и при тусклом свете окон, затянутых от дронов сеткой и пленкой, начинаю напяливать на руки медицинские перчатки. Мы ни разу ими не пользовались, но никогда не поздно начать, особенно когда не знаешь, чем придется заниматься оставшиеся полтора часа.

Оглядываюсь через плечо. «Раненый» лежит в том же месте и той же позе, а оба моих коллеги совершают хаотичное броуновское движение из угла в угол и обратно. Наверное, ищут каремат и ярвендук.

Ок, а мы пока поищем бинт для тампонирования и бандаж…

— Эвакуация через пять минут, — объявляет норвег.

«Чтоб вас черт побрал!»

Поднимаюсь, стягиваю с рук перчатки, бросаю в темный угол. В ответ хлюпает — в углу лужа. Условия приближенные…

У дверей притормаживает заляпанный грязью армейский джип, из него выпрыгивают два здоровенных норвега с носилками, закидывают на них «раненого», уезжают.

Зажимаю тёзок в темном углу.

— Вы шевелиться вообще думаете или мне самому отдуваться?

— Надоело уже, — признается Игорь Большой. — Домой хочу.

— Мне тоже надоело. Я тоже хочу. Но что делать? Пять дней осталось. Вот не поставят нам БЗВП, как раз можешь лыжи смазывать.

— Может, в Германию отправят? — задумчиво произносит тезка. — Или в Норвегию?

— В Десну не хочешь?

Игорь Большой качает головой:

— Нет, лучше тогда в СЗЧ.

— Хватит фантазировать! — вмешивается Меньший Игорек. — Всякому дню своя пища.

И правда, чего горячку пороть? Будет что и должно быть.

А пока — эвак. Раненые. Терпение. И пять дней. Пять дней до отъезда.

* * *

… 4, 3, 2, 1…

Сегодня уезжает Хенрик, наш второй инструктор. Уезжает в Норвегию на сержантские курсы, можно сказать на повышение. Он их, конечно, пройдет. Желаю ему этого от всей души. И желаю сохранить себя внутреннего, такого, какой он есть сейчас — доброго, светлого, готового прийти на помощь.

На прощание Хенрик раздает нам шевроны своего батальона. Мне с Игорем Большим, как «пацифистам» и « божевильным», такой шеврон вроде как не канает, поэтому мы получаем патчи первой бригады «Nord» с застывшем в прыжке зелёным оленем в черном треугольнике. Все довольны. Я особенно: тюремный партак оленя или корабля с поднятыми парусам означает «склонный к побегу».

Каждый по очереди подходим к Хенрику, жмём руку, обнимаемся. У Стаса слезы на глазах. Ну что нам до него? Или ему до нас? Но, как ни крути, за эти два месяца все-таки успели друг к другу попривыкнуть…

Осеняю норвега торопливым крестом: прощай, дружище. Я не поклонник футбола, но когда будет играть Норвегия, буду болеть за нее!

* * *

… 3, 2, 1

Вчера закончили последнюю тренировку в поле. Сегодня — чистка и сдача оружия. Нам выдают «наши» винтовки, которое мы видели только в день приезда. Спрашиваем у Эмиля, зачем чистить, если не стреляли? Он осматривает оружие, светит фонариком в ствол, говорит: вот тут масло, следует его удалить. Каким образом?

— Надо разобрать, — объясняет переводчик Миша. — Вот это, это, потом здесь…

Так это пол винтовки! Щаз-з-з…

Открываю винтовку, извлекаю затвор, кладу рядом. Потом прохожусь по столам, подбираю пару кусков грязной промасленной бумаги, кидаю их рядом и втыкаюсь в телефон.

Оба моих тезки деловито копошатся в куче запчастей, искоса поглядывая на меня.

Подходит Эмиль: как успехи?

Отбрасываю в сторону ком грязной бумаги, щелкаю затвором: да продвигается потихоньку…

Ок. Вот прайс снаряжения, того, что выдавалось вам по приезду. Если кому чего надо или не хватает — размер не подошёл или пришло в негодность — пишите список, по отьезду выдадут новое.

Да ладно… Ну, это мы сейчас!

Прайс растаскивается по листочкам и передается друг другу. Первый ознакомившийя тут же стремится пробиться к Мише:

 — Мне костюм спортивный, перчатки тактические две пары, носки…

— Сколько?

— Сколько… тоже две. Нет, пиши пять!

— Носки, пять пар…

— И кроссовки.

— А твои где?

— Нету, ушатал.

— Кроссовки…

— А что, так можно?!

— Фиг его знает. Ты пиши, може и прокатит.

— Наглеть зачем? По десять пар трусов писать. А те, что давали, где? Пропукались за два месяца? Бедные норвеги…

— Нашел бедных. С них не убудет; дают — бери.

— Меня пиши! Два комплекта мультикама, шапку флисовую… две…

— Давайте по одному, пацаны!

— В очередь, блядь!

— Да куда гребёте, своего мало? Как тянуть все это?

— Как-нибудь дотянем…

— И мне ещё костюм спортивный допиши!

Документ коллективного творчества передается Эмилю. Тот читает, иногда приподнимая брови, ничего не говоря складывает пополам, прячет в карман и удаляется.

Маленькая норвежка выборочно проверяет выложенные в ряд на полу винтовки и ПНВшки — приборы ночного видения. Осмотром вроде бы удовлетворена. Звучит команда сдать оружие.

Тут все мешается: кони, люди… Никто уже не пытается строить или строиться. Беспорядочная масса одинаково одетых людей с одинаковыми продолговатыми черными футлярами в руках выливается из ангара и бурлящим потоком устремляется к контейнерам с оружием.

— На курсах киллеров день открытых дверей, — шутит Игорь Большой.

У контейнеров стоят ряды деревянных оружейных пирамид и улыбающийся гладко выбритый Улав — маленький.

— Вурдан горьде? — окликаю его на норвежском. — Как дела?

— Таkk, bra, — ещё шире улыбается он. — Спасибо, хорошо!

— Ты зачем усы сбрил? Усы!— подношу два пальца к носу и делаю энергичные движения верхней губой. — Кать, как усы на норвежском?

— Mustache.

— Ты зачем мустач сбрил?

— No, no mustachе! — смеётся норвег.

Свен рассказывал, что Улав из Осло, а он, Свен, с самого севера Норвегии. И добавлял: жители столицы слишком разнежены. На вопрос, пьет ли он, качал головой и смеялся: Улав пьет.

Эх, Улав, посидеть бы с тобой на кухне в Осло за бутылочкой пивка! А может и чего покрепче. Хороший ты парень, храни тебя Бог!

И, чтоб ещё больше развеселить норвежца, поднимаю руку над головой, говорю:

— Big Ulav.

Потом опускаю на уровень груди:

— Small Ulav.

Теперь смеются и окружающие норвеги. Прощаться не хочется, и мы с Игорьком Большим уходим по-английски, так, словно завтра утром придем опять…

Возвращаемся в ангар, забираем рюкзаки, броники, разгрузки, волочем все это на себе в палатки. Многие бросают ненужное им снаряжение — масхалаты, карематы, ярвендуки, котелки — тут же.

Я ограничиваясь карематом, с остальным решаю разобраться уже «дома».

Там к каремату добавляются тапки, каска, аптечка и тактический рюкзак. Аптечку, впрочем, потом забираю обратно, пригодится на даче, мало ли, времена лихие. А тапки с рюкзаком подматывает вовремя заглянувший Игорь Большой.

— Зачем тебе все это? — спрашиваю.

— В хозяйстве пригодится.

Игорь живёт недалеко от Днепра в селе. Ему действительно нужнее.

— Будешь в тапках с рюкзаком на мопеде за пивом гонять?

Друг смотрит на меня долгим взглядом и чуть закатывает глаза. Я ржу. Когда мне хочется поржать, я все время завожу с ним разговор об алкоголе.

* * *

… 2,1…

Целый день — с перерывом на обед — в большом тентованом ангаре проходит лекция на тему «Стресс и методика его устранения». Лектор — норвежский инструктор, майор Тригер, о чем говорит синяя звезда на погоне* и именной патч на правой стороне груди. Видно сразу, майор хочет показаться своим парнем. Говорит он много, поэтому друг друга время от времени сменяют переводчики, парень и девушка. Майору пятьдесят три — как и мне, он женат, как и я, у него трое детей, как и у меня, и он, как и я, любит горные лыжи. Для своих пятидесяти трёх крепок и спортивен, судя по набитым кулакам, ещё и боксирует, да и на лыжах катается несомненно круче меня — ещё бы, целый майор. Вдобавок норвег. Они по ходу так на лыжах и из мамки при рождении выезжают.

Майор Тригер воевал в Афгане и Боснии, в последнем случае явно не за сербов, чего я ему, конечно, простить не могу. Первое зёрнышко антипатии…

Вторым оборачивается разногласие в вопросе о цели и смысле человеческой жизни, понятия о которых у нас с ним, как у креоциониста с дарвинистом, конечно же принципиально разные.

Переломным моментом становится сухое майорское резюме: враг хочет жить, но и я хочу жить, поэтому я должен убить его первым.

Теперь уже ни демонстрируемые нам документальные фрагменты из фронтовой жизни Донбасса, ни короткие учебные ролики с экипированными картинно штурмующими городскую застройку амерами не способны вывести меня из состояния скуки и безразличия. Кое-как дотягиваю последнюю сорокапятиминутку и облегчённо вздыхаю уже на улице.

— Хорошо, что завтра выходной…

— Погоди, ещё что-нибудь придумают, — ворчит за спиной Игорь Большой.

— Не, ты как хочешь, а я завтра ни на какие построения не выхожу, а если и выхожу, то в белых кроссовках.

Нас догоняет Вася Гном из соседнего взвода — маленький, лысый, бородатый. Он действительно напоминает толкиеновского персонажа.

— На троих сообразим?!

— С удовольствием. Вот как только, так и сразу.

— Ага, у первого магазина после границы! — ухмыляется Гном.

— И в Бабаки заедем с песнями!

Игорь Большой морщится, закатывает глаза, но тоже смеётся.

Никто еще не знает, что через пару часов на внеплановом вечернем собрании куратор от третьей штурмовой объявит нам, что автобус будет только до Львова.

А наш замполит, с которым Стасу удастся наконец связаться, что до Бабаков мы не доедем, по пути свернем на Грабовецкий полигон, где нас уже дожидаются недокомплектованные пятая и шестая батареи…

Не буду приводить всех толков и пересудов, следующих по этому поводу, не стану подбирать красок для описания чувств и эмоций каждого из нас. Все и так понятно. Лучше всего отгоняет дурные мысли работа, к примеру, упаковка баулов.

Уже в койке раскрываю неразлучное свое «походное» Евангелие — глаза упираются в последний стих сорок второго псалма:

« Что унываешь, душа моя, и что смущаешься?

Уповай на Бога, ибо я буду ещё славить Его, Спасителя моего и Бога моего».

* * *

… 1…

Просыпаюсь в четыре утра и больше не могу уснуть. Кручу в голове, все ли правильно уложил, стоит ли приготовить дежурный рюкзак с перекусом, посудой и походной — мало ли что? — печкой, и в какой из баулов лучше запихнуть сохнущие над головой кроссовки. Потихоньку все в голове раскладывается по полочкам. Остаётся немного свободного места, которое и решаю занять Записками. Действительно, как там дальше пойдет и куда оно заведет, никто не знает, поэтому пользуюсь тишиной и свободным временем.

Понемногу строки начинают плыть перед глазами, мысли уносятся Бог весть куда: на волю, в пампасы…

Страшная мысль приходит вдруг в голову: не хочется домой. А куда же? В Бабаки? На Грабовецкий полигон? Да ну! А куда тогда? Не знаю. Ну не знаю! Ничего не хочу… И не хандра это, не апатия, не поза, не душеметание как прежде. Душе покойно. Просто и вправду не знаю чего хочу. Бывает ведь — хочется под ёлкой остаться и сидеть там долго-долго. Или в траве лежать, в небо смотреть. А потом… А нет «потом». Может быть, и есть, но, где-то там, далеко, не со мной, не здесь. Не знаю я, что потом. Да и все равно. Какая разница что потом, если это «потом» во мне самом заключается? Где я, там и «потом». Есть я, есть «потом», нет меня…

На построении оглашают дневной план:

— медкомиссия

— вручение дипломов об окончании

— обед

— получение недостающего обмундирования

— погрузка баулов с вещами в контейнер

— ужин

— свободное время.

Приступаем к первому пункту. Организованной толпой рулим в медчасть.

Уже представляю себе стоящие рядом друг с другом контейнер хирурга, контейнер терапевта, чуть поодаль от них флюшка и ЭКГ… Но, по замечательному выражению Игоря Меньшего: «В действительности все оказывается гораздо проще, чем мы себе представляем».

Во дворе медчасти нас встречают четверо норвегов. В руках ручки, блокноты. Рядом с каждым — переводчик. Просят разбиться по отделениям. Разбиваемся. Ок, теперь подходим по одному.. Кто прошел, может быть свободен и идти в расположение.

Общий сбор в спортзале в 9.00.

Первым стартует Стас и минуту спустя, улыбаясь, уже направляется к выходу.

— Это все? — недоумевает кто-то.

Стас отмахивается, не отвечает.

Настает моя очередь.

— За время прохождения обучения в тренировочном лагере «Торнбург» были получены вами какие-либо травмы или ранения? — сходу, даже без «здрасьте», осведомляется норвег.

— No.

— Ок. Быть может, за время прохождения обучения в тренировочном лагере «Торнбург» у вас обострились какие-то ранее приобретенные заболевания? В таком случае, вы сможете пообщаться об этом с нашим доктором или медсестрой.

Вспоминаю хлопающую ресничками норвежку на приемке, переводчицу, гуглящую «поликистоз»…

— Спасибо, все нормально. И парацетамол сэкономите.

Переводчица за моей спиной деликатно озвучивает только первую часть фразы…

Далее, как водится в любой армии, все происходит с точностью до наоборот: сначала следует обед, потом погрузка вещей, потом получение недостающего обмундирования и уже самым последним пунктом — награждение.

Погрузка вещей превращается в сущности в их переноску. По каким-то им одним ведомым причинам норвеги отказываются подгонять к палаткам тягач с контейнером, хотя прежде это уже делали, и каждый вынужден в несколько ходок перетаскивать свои баулы через весь лагерь в большой тренировочный ангар. Иначе чем умышленной подлянкой это назвать нельзя, мелкая ответка за халяву.

Алчущие кроссовок обретают желаемое, но уже индонезийского, а не норвежского происхождения, к тому же маломерки, и незадачливый обладатель сорок второго размера задумчиво чешет репу, вертя в руках сорок первый. Спортивных костюмов не дают вообще, а заказавшим теплые флисовые шапки получают либо тонкие, либо колокола шестьдесят второго размера. Все вещи в черных, опломбированных личным номером, пакетах выставлены на улицу, так что претензию предъявить некому…

Награждение происходит под здоровенным тентом размерами с небольшой цирк. Нам выдают сертификаты о прохождении «курса боевой пехоты»: сначала инструкторам, потом сержантам, потом командирам отделений и наконец БЗВПешникам. Потом наши награждают норвегов. В общем, все как обычно, только без фуршета.

А я б с удовольствием выпил сейчас бокал шампанского под бутербродик с красной икрой!

Уже в палатке рассматриваю сертификат подробней. Цветной лист формата А4. Пылающий город на заднем плане, казацкая «чайка», больше напоминающая нормандский «драккар» в устье реки, и три обнаженных по пояс мускулистых запорожца на переднем, поднимающие покосившийся жовто-блакитный стяг.

Фотаю, сбрасываю жене.

— Вот, выдали такое… Что скажешь?

— Красиво.

— Больше ничего?

— А что?

— Ну хотя бы, что у казаков не было желто-голубых стягов.

— А какие были?

— Белый крест на красном поле. Или красный на белом. Изредка на жёлтом. И солнце, месяц, звёзды… Переплетение христианства, ислама и язычества… Я эту хрень выкину.

— Зачем?

— Странный вопрос. Оттого что это ложь.

— Ладно, давай, я занята немного, — торопливо отвечает Ольга.

Ее утомляет моя непосредственность.

* * *

0…

На мобильном 5.30 утра.

По темному небу словно овцы по долине разбрелись звёзды, а их круторогий пастырь — молодик, как его кличут на украйне и просят «молодик, молодик, дай мени грошей!» — завалился, задрав ноги на мягкие верхушки сосен. Мороз. Тишина. В лицо вспыхивает фонарь — сработал датчик движения. Здесь кругом датчики: на фонарях, на водопроводных кранах, на душе…

Я ничего не прошу. Иногда даже думаю: а как же просящему у Тебя дай? Но у меня нет просьб. А те, что есть, не имею смелости озвучить, слишком они дерзки. Да и просить, значит ставить под сомнение Его выбор, Его решение. Имеет ли право тварь советовать Творцу? Вспоминается булгаковское: никогда ничего ни у кого не просите, ничего и никогда… особенно у тех, кто сильнее — сами дадут.

Я хочу, чтобы мне именно ДАЛИ. Украденное, взятое без спроса, содеянное против воли, по хотению никогда не принесет счастья. Разве отростки цветов. Говорят, их не просят, а обламывают тайком…

На крыльях палаток — толстый налет инея. Провожу пальцем, остаётся тонкая темная полоса. Быстро и размашисто вывожу: доброй дороги!

Пиксель снова сменен на гражданку. Последним в рюкзак уложено Евангелие. Ещё раз осматриваюсь, не забыл ли чего. Да нет, кажется все. Взгляд падает на сиротливо лежащий на подушке сертификат. Прячу сертификат под подушку, смотрю на часы.

— Ну что, пора? — осведомляюсь у застенья.

— Пора, — откликается мне.

* * *

Строимся на плацу, оттуда колонной по одному — зачем по одному? — выдвигаемся к КПП, у которого уже видны три автобуса. Понимаем, зачем по одному — на подходе нас ожидает длиннющая, почти до самых ворот, шеренга инструкторов и переводчиков. Проходим вдоль строя, обмениваемся с каждым рукопожатием. Кто-то обнимается.

Рука моя то сжимает чью-то хрупкую ладошку, то сама проваливается в чужую здоровенную клешню. Грузимся. Пока размещаемся, шеренга провожающих разбивается и выстраивается почетным караулом по обеим сторонам дороги.

Поехали… С Богом! Военные прикладывают руки к беретам. Кто-то из наших машет в окно, но норвеги суровы и безмолвны. Даже переводчик Миша видит меня, но я никак не могу поймать его взгляд.

И тогда я понимаю: они провожают нас в последний путь…

______

* В полевой форме тканый погон располагается на фалде мундира и заключает в себе соответствующее званию комбинацию звёзд и полос.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ