Игорь Ветров
ЗАПИСКИ УХИЛЯНТА
имена, фамилии, названия населенных пунктов могут быть изменены из известных соображений
Часть первая
Их было четверо. А я — после суток и выгрузки двадцатитонника с водкой. Но отбился бы, не подскочи ещё двое. Вшестером они занесли меня в бус на руках, как белого генерала. Гадюшник оказался за углом, так что ехать пришлось не более сотни метров. И только когда за нами опустилась стальная решетка, я понял: все; это именно тот случай.
Внутри в подвале уже сидело с десяток таких как я различной степени помятости. Я уселся особняком, примостив под ноги армейский рюкзак с робой и купленным холодным пивом.
— Колющее, режущее? — зелёный с автоматом покосился на рюкзак. — Что там? Алкоголь?
— Пиво.
— Спиртное запрещено, следует сдать.
— Ага. И тут постоит, это личное.
— Запрещено!
— А я его не тут пить буду — дома.
Юмор зачтен. Зелёный поправляет на плече автомат.
— Пошли… На втором этаже есть камера хранения, оставишь там.
— А когда заберу?
— Заберёшь.
Хер с тобой, думаю, упрусь и вправду отберут, вон их сколько тут, гаденышей.
Поднимаемся из подвала наверх. В пустом оклеенном агитками кабинете только стол и ноутбук. Рядом с ноутбуком электрошокер с ручкой — таким притулят, все звёзды увидишь.
Тут же, справа от дверей, соты камер хранения по типу атбешных. Запихиваю в ближайший отсек пухлый рюкзак, захлопываю дверцу. Ключика с бирочкой конечно же нет.
«Все равно, захотят – пробьют», — лениво ворочается в мозгу. Вспоминаю про дубинку-телескоп в заднем кармане рюкзака. Попытаться добраться до нее сейчас, да и врезать этому уроду по башке. Забрать автомат и на выход. Стрелял в армии неплохо. Успею? Точнее сказать, сумею? Вряд ли. Глупо все как-то…
Внезапная усталость наваливается на меня. Руки и ноги наливаются покорной тяжестью. Вот оно, никогда не понимаемое мною до сего дня чувство обречённости… Сколько раз видел такое в военных хрониках — сотни понурых пленных, горстка конвоя по сторонам — столько недоумевал: ломанись, навались всем скопом! Кого-то, конечно, успеют скосить, но остальные же… Нет. Почему?! Ни почему. Просто сломалось что-то невидимое внутри. Понимаю: телескоп останется в рюкзаке.
— Все? Идем.
Выходим в коридор, снова спускаемся в подвал. Навстречу какой-то в штатском с бумагами.
— Прiзвище?
— Ветров.
— Мiсце прописки?
— Там написано.
— Самий розумний?…
— Космонавтов три двадцать четыре. Третий этаж. Третий подъезд…
— Цього та тих чотирьох — на вихiд, — штатский вместо ответа кивает на сидящих тут же на стульях парней. — Везiть на ВЛК. Двох у конвой…
Нас выводят во двор. Бусик уже подогнан к дверям, дверь пригласительно распахнута. По сторонам — почетный караул.
— Залазим по одному!
Один за другим ныряем в пыльное душное нутро. «Конверт» снова разевает пасть, и вот мы уже едем по улицам родного Днепра, по которым ещё пару часов назад шел пешком, совсем не подозревая, что это случится именно сегодня. Впрочем, вопрос — случится или нет — не стоял. Вопрос был только «когда»? Сколько раз выкручивался, но вот…
«Ни один волос не упадет». Да, знаю, все так. Осталось только принять как данность. Но пока это невозможно, как невозможно утопающему принять за данность то, что он сейчас утонет, оттого до последнего вдоха и хватается за соломинку…
ВЛК охраняется как бункер Вольфшанце. Две бронедвери, автоматчики у входа. Точнее, у выхода. Нам раздают какие-то бланки. Равнодушно скручиваю их в трубочку, и прищурясь смотрю на происходящее: жирный тэцэкашник на стуле, рядом мент завис в телефоне…
— Заходим.
Процедура стандартная: флюорография, окулист, невропатолог…
— На что жалуетесь?
— На беспредел.
Хирург — молодой хлыщ (в девяностых таких называли «полупокер») — кидает на меня небрежный взгляд: — Жалоб нет?
— Нет.
— Хорошо…
— Болячки есть.
— … Какие?
— Грыжи. Две паховые, одна пуповая. Две шейные. Протрузия поясничного отдела позвоночника. Поликистоз почек.
— Беспокоит? — в голосе слышатся нотки ленивой усталости.
— Временами.
— Угу, — он бегло клацает по клаве ноута, чиркает в бланке пару каракуль, протягивает мне. — К терапевту..
Терапевт как всегда конечное звено.
— Жалобы?
— Озвучил хирургу.
— Что именно?
Повторяю всё то, что сказал пять минут назад.
Терапевт смотрит на меня:
— Подойдите к хирургу, попросите зайти ко мне.
Возвращаюсь.
— Что? — в голосе уже нескрываемая досада.
— Терапевт зовёт.
Полупокер откидывается на стуле:
— Ох уж этот терапевт… все ему неймётся!
Вскакивает, сгребает мои бумаги.
— Мне здесь подождать?
— В кор-р-ридоре!
Минуты через две дверь терапевта открывается, полупокер проскальзывает мимо меня не сказав ни слова. Засовываю голову в кабинет. Можно?
— Да-да, заходите. Вот, — он пихает мне мои бумажки. — Свободны.
Не глядя смахиваю со стола. Мне и так известно заключение.
* * *
По возвращению в ТЦК нам позволяют забрать личные вещи, после чего водворяют в специально оборудованную комнату на первом этаже с одноярусными койками, зарешеченными окнами, «эстрадой» по типу как на ИВС* (изолятор временного содержания – прим. ред) — небольшого возвышения в правой части, на котором размещался стол и два стула и камерой в углу. Тут уже находятся двое постояльцев, так что теперь нас семеро.
Мобильники на удивление не отбирают. Даже приносят ужин, со словами « вечеря, хлопци».
— Жрите сами, — негромко отвечает кто-то. Поддерживаю акцию протеста. Остальные с жадностью набрасываются на хлеб с макаронами по-флотски и чай. Вспоминаю про пиво и сухарики в рюкзаке — чего добру пропадать! Содержимое мгновенно разлито по одноразовым пластиковым стаканам, а пустые бутылки заброшены под дальнюю шконку.
Веки слипаются. Отработанные сутки и бурные события прошедшего дня берут свое и мне, на удивление, уже плевать, что я — не преступник, не вор, не злодей — лежу на казённой шконке, на чужом белье и чужой подушке, продавленной до меня, быть может, не одной тысячей затылков.
Поспать однако не удается. Около полуночи завыла тревога, и нас загнали «на подвал», где мы — кто на лавках, кто на стульях — и прокочумали почти до рассвета.
Потом был завтрак, который я снова проигнорировал, но от горячего чая с печеньем в клеточку не отказался; мало ли какой случай подвернется впереди, а организму нужны силы.
Потом всех спускают обратно в подвал, где фотографируют и по одному начинают вызывать в большой кабинет, в открытую дверь которого постоянно кто-то то вбегает, то выбегает, а внутри за столами с ноутбуками сидит человек десять: кто в пикселе, кто по гражданке.
Меня подводят к одному из сидящих, по виду капитану или майору. Тот кивает на стул напротив: ФИО, прописка, фактическое проживание, образование, специальность — все как обычно.
— Паспорт? Военник?
— Нет ничего.
— Служили?
— Было дело.
— Звание?
— Младший сержант.
— Военкомат по месту прописки?
— Самарский.
— Странно, — морщит лоб. — В базе никакой информации, проходишь как не служивший.
— Ну, это не ко мне.
— Ну да, ну да… Можем записать только как солдата…
Пожимаю плечами. Хоть как китайского летчика.
Он бегло заполняет какую то бумагу, протягивает мне:
— Распишитесь.
— Не буду.
— В смысле?
— Ни за что расписываться не буду, — повторяю я. — Нет — вызывайте ментов, пусть составляют административку за нарушение. Все по закону…
Капитан-майор отодвигает бумаги, чуть наклоняется ко мне:
— Ты разве не в курсе? У нас в государстве нет закона. Закон тут два человека: я и Зеленский. Можешь не подписывать, это ничего не меняет.
Черт с тобой, думаю, в глубине души все-таки доволен, что хоть что-то вставил наперекор. Предполагаю — главная схватка впереди.
В тот же день, ближе к обеду, нам зачитывают список готовящихся на убытие, в который попадаю, конечно, и я. Нас снова грузят в бусик и куда— то везут; как оказалось за город, в Черкасское (пятнадцать лет назад я проходил там переподготовку), где пересаживают в большой рейсовый автобус, в котором парятся уже человек тридцать доставленных из различных ТЦК города. К слову сказать, в тот же Амурский (который забрал меня), свозили и с других городов. В нашей группе, к примеру, кроме днепрян оказались каменчане, павлоградцы и даже один харьковчанин. Перекинулись парой фраз с ранее прибывшими. Никто ничего толком не знал. Если в Черкасское, тогда какого черта стоим, чего ждём? Если нет… то куда? Могли куда угодно, на все четыре стороны…
Наконец дали сигнал к отправке. Двое с автоматами на заднем сиденье, двое впереди, с ними сопровождающий офицер. Поехали…
Полями, полями, выбрались наконец на трассу. Знакомые места. Где-то когда-то я тут уже определенно проезжал. Жаль, что с началом войны поубирали (или закрасили) все дорожные указатели. Наконец осенило — запорожская трасса! Значит, запорожское направление… но куда именно? Не на передок, конечно. Дай сейчас нам таким оружие, ещё неизвестно против кого оно обернется…
Места становятся все более знакомыми. А когда на одной из вывесок читаю «ЗапорожЭнерго», последние сомнения развеиваются. Это Запарик — мой любимый город, пахнущий морем, родной и тенистый, город с которым у меня связаны самые теплые воспоминания, в котором жили мои друзья. Жили. Когда-то. До войны… Собственно говоря, быть может, кто— то и сейчас живёт. Только зайти к нему уже не смогу.
Да и не получится разговора. Слишком глубока теперь между нами трещина; поначалу узкая и неглубокая — руку протяни, перепрыгнешь — в 14-ом, а сейчас уже и камень кинь, не услышишь дна…
Миновали Запорожье. Свернули на северо-запад, проехали ещё немного полями, грунтовками, ложбинами и стали на перепутье в хилых выгоревших подсолнухах. Сопровождающий офицер выбрался наружу и выясняет что-то по телефону. Похоже, заблудились… Сидим, изнывая от жары, смачиваем пересохшие глотки теплой водой из пластиковых полторашек. Блин, мы среди этого поля на гребаном этом перекрестке сейчас даже не как тополь на Плющихе, а как баобаб на Крещатике….
Сопровождающий возвращается, едем дальше. Въезжаем в какое-то село, в другое село и опять останавливаемся. Все повторяется. Только стоим уже не в поле, а под магазином. Магазин открыт. Там, наверное, есть мороженое. И холодная вода. Нам очень хочется холодной воды. Но вряд ли нас кто выпустит, ибо потом не особо получится всех собрать…
Офицер возвращается. Автобус трогается. Магазин, мороженое, холодная вода и молодая — непременно молодая, я так хочу — продавщица остаются позади в оседающей дорожной пыли.
Очередное безымянное село, и мы останавливаемся перед зданием, напоминающим по виду заброшенный Дом культуры с развевающимися флагами и портретами то ли местных активистов , то ли «их разыскивает милиция».
Офигеть, думаю я (а, быть может, не только я) лучшего места дислокации они не могли найти?!
Автобус описывает полукруг и останавливается позади здания. Приехали.
Облегчённо вываливаемся на свежий воздух. Кто-то, на ходу расстегивая ширинку, бежит к ближайшим кустам, кто-то жадно глотает табачный дым. Усаживаюсь на полуразрушенных ступеньках, осматриваюсь по сторонам. Задний фасад здания имеет такой вид, будто в него попала ракета. И только растущее в проломе крыши дерево опровергает данную теорию.
Вкопанные в землю покрышки, деревянное, обтянутое пленкой (вероятно, душ) сооружение, за ними снова: поля, поля…
Подходят несколько человек в штатском — наши «покупатели», — здороваются с нами. Поднимаемся. Интересно, куда это мы попали?
Один из новоприбывших представляется майором. После проверки на наличие он сообщает, что попали мы в N-ский артиллерийский дивизион N-ской бригады, и если у кого по данному поводу возникли вопросы, пусть задает. Несколько рук поднимается вверх
— Туалет где тут?
— И умыться бы с дороги.
— Магазин есть?
— В туалет отведут, покажут. Есть душ, желающие смогут помыться. Магазин тоже присутствует, чуть позже, группами по пять-шесть человек, в сопровождении сержантов… Ещё вопросы есть? Хорошо. Итак, что ещё могу сказать? Скажу кратко: вам, ребята, повезло. Попали вы в артиллерию, а артиллерия, сами понимаете — не пехота. Артиллерия, это…
— Царица полей!
— Точно… Пехота — это что? Ноль, передок. Там процент выживаемости, сами понимаете… постоянная текучка. Мы же находимся за тридцать— сорок кэмэ от линии соприкосновения. Выехали на огневую, отстрелялись и обратно. За обеспечение не говорю, те вообще считай в глубоком тылу. Так что, подумайте. Кого не устраивает, у кого есть другие варианты… упрашивать никого не будем…
Майор кивает в сторону моей поднятой руки.
— Пан майор, — говорю негромко, но твердо. — Я не могу взять оружие в руки и принимать участие в военных действиях. Как прямо, так и косвенно.
— Это почему же?
— Вера не позволяет.
— А! — добро ухмыляется майор. — Баптист? Были у меня тут вчера трое. Уехали окопы рыть на ноль.
— Значит, и мне к ним.
Улыбка сходит с лица майора:
— Разберемся. Первая группа, строиться в колонну по три! Посетить туалет, следом вторая группа. Оттуда все вниз в подвал — сержант покажет куда — там с каждым проведут персональную беседу. Заходим по одному, кого вызывают, без галдежа и толкучки. Вопросы? Вопросов нет.
Первая группа бодро затопала к стоящему на отшибе досчатому сараю. Вторая строилась.
— Кто это вас так? — майор подошёл, кивнул на мою порванную футболку, на тонкой полоске все ещё держащуюся на плече.
— Ваши коллеги. Не сошлись во мнении по поводу отрывка из блаженного Августина.
— А… Они нам, кстати, не коллеги, — он помолчал, что-то обдумывая. — Вы не переживайте, найдем для вас что-нибудь. Во взводе обеспечения имеются и хозяйственные должности. Идите в строй…
— Да, — бросил он вдогонку. — Забыл спросить, вера какая у вас? Ну, та, которая не позволяет…
— А вера одна у нас, — обернулся я, — христианская.
Часть вторая
После подвала, где сидящие за столами пиксельные акселераты в сотый раз задавали нам одни и те же надоевшие вопросы всех выстроил на улице в тени деревьев — хорошо хоть не на плацу — комдив (в нашем случае это не командир дивизии, а артдивизиона).
Должность комдива предполагает звание как минимум подполковника и наш — молодой и спортивный — судя по виду, был из той немногочисленной когорты военачальников, которые кординируют свою деятельность не только с приказами сверху, но и с собственным видением реальности.
Традиционная перекличка. Распределение по батареям и взводам. Майор сдержал слово, я попал в ВМЗ — взвод материального забеспечення.
Как положено комдиву, наш произнес речь, украшенную традиционными гиперболами и аллегориями, из которой мы вынесли, что хохляцкое самоходное орудие «Богдана» (с «хуем на лбу») хуже кацапского «Гиацинта»; что у всякого кого что-то не устраивает есть десять дней, чтобы свалить на все четыре стороны прежде чем его объявят в СЗЧ («самовільне залишення частини»), и что собрать из всего этого сброда полноценный боевой дивизион будет непросто.
С последним мы вполне согласились. Собрать полноценный артдивизион из контингента на семьдесят пять процентов бусифицированного, большей половине которого за пятьдесят, имеющего кучу болячек, судимостей и явно идущих вразрез с официальной линией партии и правительства убеждений являлось делом действительно не лёгким.
Ночь мы провели в том же подвальном помещении: в кубрике с двумя рядами двухъярусных панцирных коек и узким проходом между ними, где запах не снимавшихся неделю носков заползал даже в капюшон спальника, а переходящий с хрипа гиены на рык льва храп полутора десятка глоток воскрешал в туманной памяти дневники Ливингстона и записки Джима Корбета.
Никогда кажется я так ещё не радовался наступившему утру, и с первыми лучами восходящего солнца уже сидел на каком-то пеньке, протирая сонные глаза и блаженно щурясь на мир Божий…
После завтрака нас по традиции пересчитали — вдруг за ночь кто-то ушел полями? — и удостоверившись, что количество голов не сократилось, снова погрузили в подогнанный автобус и куда-то повезли.
Сначала автобус кружил, поворачивая то на юг, то на восток, наконец определился и, выехав на трассу, бодро устремился на север.
«Вітаємо у мiсцi Запорiжжi», — прочитал я надпись на проплывающей мимо стеле. Все стало понятно. Мы ехали по Запорожской трассе на Днепр.
«Здорово, — подумал я. – Может, и через нас будем проезжать, а там… чем черт не шутит?»
Черт однако был сегодня не в настроении. Примерно на полпути мы свернули в сторону к какому-то то ли заброшенному военному городку, то ли гаражному кооперативу с несколькими ржавыми ангарами, мемориальной доской с флагом и бабой, свесившей в канаву голые ноги.
По всему фронту флагманского ангара полуметровыми корявыми буквами красовалась под крышей надпись — «Кацапы, вешайтесь!»
Мы пропрыгали по ухабам мимо, съехав на уходящую в зелёнку грунтовку, и над нашими головами с двух сторон сомкнулись густые кроны. Грунтовка была настолько узка, что попадись навстречу любое транспортное средство больше велосипеда, ему пришлось бы наверняка впритык прижиматься к деревьям.
Вдруг мы увидели слева по борту девушку. Русая и загорелая, в джинсах и блузке она плыла с таким независимым видом, будто мимо нее проезжал сейчас не автобус с сорока парами раздевающих ее догола глаз, а какая-нибудь арба, груженная сеном с дедом Онуфрием на облучке.
— Командир, подвезём! — бойко крикнул кто-то сзади. Но командир не отреагировал. Видимо, он был чужд джентльменства. А может, просто помешала гарнитура в левом ухе.
«Могли бы и вправду подвезти, — подумал я. — Жалко, что ли? И места свободные есть, а ей Бог весть сколько ещё пиликать…»
Проехали ещё с километр, а то и более, но ничего не изменилось. Грунтовка все так же тянулась ниточкой через лес, никуда не сворачивая и не разветвляясь.
Автобус полз медленно, объезжая каждую кочку и притормаживая на всякой яме, так что я уже начал сомневаться кому из нас больше повезло, когда наконец зелёный полог разошелся как занавес в театре и взорам нашим с высоты холма предстали сверкающие на солнце купола православного храма, а за ним — террасами спускающиеся в низину квадраты участков с хатами, скирдами и криницами.
«Успенское», — прочитали мы на дорожном указателе на въезде.
Автобус, петляя, спустился вниз и остановился на тихой тенистой улочке. Потом дал задний ход и начал разворачиваться.
«Опять не туда заехали», — подумал я. Но заехали туда. Только теперь мы разглядели среди буйно разросшейся растительности зелёные ворота, а за ними двухэтажный казённый фасад с заклеенными окнами и обгрызенными ступенями, ведущими к облупленному парадному входу.
«Дiтячий будинок «Сонечко» — значилось над входом.
— Ибо суть природы циклична есмь, — архиерейским басом возгласил кто-то. — Яко от горшка изошел, ко горшку и обратишеся…
Группы были пусты, и шаги наши в их гулких сводах отзывались эхом подошв марсианских археологов. Но история историей, а реальность диктовала свое: веник, ведро и тряпку. Нужно было обустраиваться. Чем мы и занялись, разбившись по кубрикам.
Мне удалось застолбиться у стены, почти в самом углу и подальше от окна. Менее расторопным досталась середка — расположились по трое в ряд, — а кому и вовсе место у двери. Впрочем, забегая вперёд, скажу, кубрик наш оказался самым образцовым не только в плане чистоты и порядка, но и комфорта. Мало кто из заглядывающих впоследствии на огонек не цокал языком при виде гардин на окнах, электрочайника и прификсированой к полу электроразводки, состоящей из четырех соединённых между собой удлинителей и выходов по периметру для подключения зарядок и пауэрбанков.
Над моим ложем сиротливо пестрело наклеенное на стену соломенное гнездо, из которого тянули вверх тонкие шеи и клювы трое голодных аистят. Мама однако не прилетала, очевидно отклеившаяся и выметенная ранее с другим мусором, и мне стоило немало терпения и сил всякий вечер уговаривать их потерпеть еще до «завтра»…
Недельное наше пребывание в Успенском ничем выдающимся не ознаменовалось. Не задействованные в наряде предоставленные сами себе «граждане отдыхающие» шлялись по селу, пьянствовали, травили байки в курилке или просто валялись в кубриках на телефонах. В этой местности покрытие Киевстар было лучшим, и «киевстаровцы» ехидно улыбались, глядя на «лайфовцев» и «водофоновцев», бегающих по соседним пригоркам с воздетыми к небу руками.
Единственным развлечением (помимо водки) был летний душ, вода для которого набиралась из большой зеленой бочки хрущевских ещё времен, которую привозили раз в два-три дня «зилком» и выставлялась на солнце. Однако после того, как пошел слух, будто над садиком заметили пару «орланов», бочку замаскировали ветками, а баклажки переместили в тень.
Теперь вода стала прохладней, но бытие безопасней и предсказуемей.
Было оно, впрочем, недолгим. Не прошло и недели — не скажу точнее, поскольку с некоторых пор хронология для меня перестала существовать, но не благодаря пьянке, а скорее как некое следствие пережитого или как своеобразное терапевтическое средство (наравне с отказом от интернета и общения с внешним миром), — не прошло и недели, как мы, закидав свои пожитки в прибывший для этого грузовичок, погрузились в два ожидающих нас с утра автобуса и отправились к очередному месту дислокации. На этот раз уже постоянному. Хотя слова «армия» и «постоянно» совместимы друг с другом так же, как «жизнь» и «смерть» или «огонь» и «лед».
* * *
Уезжаем. Надпись на въезде кто-то уже подновил. Над зачеркнутым черной краской «вешайтесь» появился жирный знак сложения. Получилось «кацапы +»
Понятно, фронт приближается…
Едем дальше. Куда? Не знает никто. В неизвестность? В бесконечность? Или конечность? Вечная дилемма. Хотя есть ли в этом мире что то вечное? Наверное, только смерть…
Вскрываем пакеты с амеровским сухпаем: орешки, черный шоколад, картошка с мясом и красным перцем по-мексикански. Умеют же делать, блядь! Лучше уж за Америку… за гуронов с команчами…
Гуроны с команчами восторженно комментируют извлекаемые из пакетных недр заморские «вкусняшки». Бросаю взгляд назад и по сторонам. Первое, что приходит на ум — диалог кардинала с миледи в мультике про пса в сапогах:
— Возьмите лучших из лучших.
— Лучшие из лучших зализывают раны…
— Тогда возьмите лучших из худших!
Контингент знатный. Сбор блатных и нищих. Свадьба в Малиновке, только без маузеров: нарики — таких не спутаешь, синий флаг — выглядящие в свои сорок на шестьдесят, метадонщики, турболеты всех мастей; косые, хромые, палки, костыли, у одного не хватает пальцев на руке. Правой. Такого, конечно, никто не возьмёт. Покатают и выбросят. Зачем тогда возят? Зачем, я спрашиваю? И главное, у кого?
Едем долго. Стрелки на наручных дайверах (как только уцелели!) медленно подползают к 17. По обе стороны дороги поля за стеклами постепенно перетекают в плотный сосняк с мелькающими табличками «лесохозяйство». В какую жопу мира нас завезли? Интернет ехидно выдает е-шку. Пытаюсь определиться по солнцу: выходит северо-северо-запад. Где мы можем оказаться за это время? Полтава? Черкассы? Чернигов? Если Черкассы, наверняка Десна, учебка… что там ещё? Не помню. Так давно это было: срочка, Бело-Церковский гарнизон, ремрота, бунт, пехотный батальон, губа…
Зачем это мне? Сейчас. Теперь. Что я вообще здесь делаю? У меня дома обламывается под плодами персик, малинник зарос травой, а младший перегнал по росту мать…
Ещё часа полтора по куширям, ухабам и колдобинам, и мы на месте.
Село с характерным названием Бабаки где то под Черкассами, вытянутое как Кривой Рог и пустынное как Припять.
На улицах ни души. Все замерло, как в самый жаркий полдень. Каждая третья хата таращится бельмами мутных окон; ни штор, ни занавесок. Даже в тех немногих, где уловимы следы жилого духа никаких признаков движения. Только собаки насторожено взирают из черноты будок, как совы из дупел. Внезапно возникший из-за поворота сталкер вряд ли кого-то бы удивил и вполне бы вписался в общий пейзаж…
Из-за поворота и впрямь появляется дед с дровынякой на плече, улыбается, кивает в ответ на наши приветствия.
Мы ещё не знаем, что кроме этого деда на все село, насчитывающее некогда триста с лишним жителей, мужиков осталось меньше дюжины. Кто позажиточней, бросив хату и хозяйство, уехал. Остальные пошли воевать. Кто по собственной воле, кто против. Местные бабы, опаленные солнцем и горилкой, выглядящие в свои тридцать девять на пятьдесят, проходят мимо. К кому-то из них, возможно, вернётся с войны калека муж или сын, но к большинству не вернётся никогда. Понимают они это? Заглядываю каждой встречной в глаза, пытаюсь угадать, что у нее на душе, но почти у всех взгляд одинаково отрешен и равнодушен, как у коровы, пасущейся на лугу.
* * *
Школа. Класс математики. Первое, что приходит на ум — «на полу лежали люди и шкуры»: карематы, спальники, кое-где выглянет лямка броника или тускло отсветит каска. Гляжу на смайлики, мудрых совят, 2*2=4 и сам чувствую себя последним оккупантом.
Зачем мы здесь? Почему? Понятно почему. Но все равно как-то неправильно. А как правильно? В чистом поле? Под солнцем, снегом, дождем… птичками? Да не знаю я! И так, и так не правильно. В общем, не правильно. В принципе. А куда деваться-то?
Разве в то самое чисто поле убежать…
Где они, лихие казацкие времена? Прыгнул на коня, дал шпоры и полями, полями. А тут… налево блокпост, направо блокпост. Далеко уйдешь? А и уйдешь если — куда? Опять во все «это»? Уникальная ситуация: вперёд труба, назад труба. С двух концов одинаковая, и в середине тоже. И это не нонсенс. Аксиома.
2*2=4
* * *
Сплю так сладко, что не слышу даже двух взрывов, следующих один за другим. Зато крик «ебнуло!» подбрасывает вверх как пружиной. В трусах и босиком выскакиваю в коридор. Вспоминаю, что не обул тапки и запачкаю ноги, а хочется спать, а не ковылять в темноте к умывальнику… Возвращаюсь, создавая встречный поток. На удивление никто не ругается. Процесс эвакуации проходит молча и слаженно. Один за другим побратимы мои протопывают по освещенному пятаку и скатываются вниз по лестнице. На улице ночной холодок бодрит чувства, придавая скорости и энергии. Тут уж каждый кто куда, но все с одинаково заданной скоростью. Слышу истеричный крик: «Выключите на… фонарики!»
Удивляюсь на бегу: причем фонарики, это ж не мессершмитты!?
Звёзды висят так низко, что мешаются со светом фонариков на телефонах и уже не разберешь, где фонарик, где звезда. Взбираюсь на ближайший пригорок. Внизу школа, сияющая (кроме нашего крыла) как новогодняя гирлянда.
Вот уебки; третий год войны, а ничего не меняется. Какой крепости грабли нужны для этих голов?!.
Рядом со мной соседи по кубрику: один будто и не ложился, другой замотан в спальник как туарег в бурнус, третий в трусах, но с телефоном. Слышу, комментируют в приложении количество совершающих боевой взлет неприятельских бомбардировщиков. Почти по всем областям тревога, и карта красна как губы вурдалака. Слышится нарастающий гул…
— Ракета!— выдыхают из тьмы.
— Выключите нахер телефоны!
— Это не ракета — самолёт…
— Кацапский самолёт!
— Идиот, кацапские тут не летают!
— Эф шестнадцать, по ходу…
Снова что-то бухает. Вдалеке разливается багровое зарево. И снова воцаряется нарушаемая лишь цикадами звонкая тишина.
— Пошли домой, — говорит наконец кто-то, — холодно.
— Та не, я посижу ещё, это ни фига не шутки…
— Похуй.
Один за другим взлохмаченный полусонный караван медленно устремляется вниз и вскоре на пригорке не остаётся никого, кроме россыпи то ли звёзд, то ли забытых фонариков…
Часть третья
Данный случай ещё более укрепляет меня в решимости найти хату и свалить куда подальше из этого бардака. Задумано — сделано. Через два дня я и двое моих товарищей по несчастью уже осматриваем нежилую глиняную хатынку, любезно предоставленную местным старостой. В домике ни воды, ни газа, зато есть свет, а трёхлетнюю запущенность и отсутствие посуды компенсируют добрые отзывчивые соседи, снабдившие нас электропечкой, баком для душа, кастрюлей, куском свежего сала и ведром картошки. Колодец с вполне пригодной водой оказался в десяти шагах по улице, а в тридцати — местный кулак, у которого мы, если и не задаром, то дешевле чем на базаре приобрели запечённое в духовке потрясающее сало, творог, молоко и сметану. Все довольны. Мы новыми приобретениями, соседи новыми слушателями, к которым, сменяя друг друга, можно ходить в течение целого дня, выпрашивая рюмочку вчера ещё подаренной ими же настойки и делясь сельскими сплетнями, нисколько не смущаясь, если какая-то из них уже попахивает нафталином.
Сегодня двадцать седьмое августа 2025 года. Ровно месяц как меня забрали. И хотя в военнике статус военнообязанного присвоен мне уже двадцать восьмого, не удивляйтесь. Ведь если мы занимаем первое место в мире по присутствию коррупции в государственном аппарате, то занимаем и первое место по отсутствию оной в ТЦК — Территориальном Центре Комплектации. Тут нет место лени и нерадивости, крючкотворотству и волоките, кумовству и взяточничеству. Ну, последнее все-таки присутствует, чего душой кривить, однако в таких тарифах, что для рядового обывателя это ровно то же самое, что и «не присутствует».
А поскольку доля сего обывателя не обошла и нас, мы и решили это дело отметить. Выпросили у соседа пару удочек, пробрались на частный ставок, поймали хорошего, килограмма на полтора, зеркального карпа, и, прогуляв обед с ужином, под рюмочку и уху душевно так по-домашнему посидели. В армии для всех самый желанный день — воскресенье. Начальства нет, работ нет. И если ты не в наряде, можешь смело балбесничать с утра до самой вечерней проверки.
Как пишут в популярных романах: опустим же занавес над этой сценой.
Балесничайте, хлопцы, балесничайте, забудьте обо всем, пусть мимолётные минуты покажутся вам вечностью, а проходящее постоянством. Опрокидывайте рюмочку, отправляйте в рот ломтики жареной рыбы и думайте о том, что сегодня будет вечно, а завтра — таким же, как и вчера. Что выдав полевую форму с американским пикселем одного из вас не отправят завтра на учебку, а фамилию другого не зачитают в списке следующей партии.
* * *
Утром на построении бывший сосед по кубрику сообщил: ночью над школой опять висел «орлан». Я не в курсе технических возможностей этой птички и слабо понимаю, что она может разглядеть ночью, но сам факт ее присутствия не вдохновляет. Сказать по правде, будучи там я мало задумывался над вопросом «что делать?», применимым на тот момент к кому угодно, только не ко мне.
Что делать? Нужно было не попадаться. А уж коль попался — иди в отказ.
«Лучше срок, — думал я. — Три года закончатся, а двухсотый — это навсегда». Однако, как показывает реальность, практика не всегда сходится с теорией, и для того, чтобы раскрутиться на этот срок, нужно как минимум подрезать мента или тэцэкашника. Но даже такой оборот сулит лишь пятьдесят процентов успеха, ибо другие пятьдесят уходят на то, что здоровье могут подпортить ещё до суда.
Российские принципы ведения войны (как собственно вообще любые принципы) не делают никакого различия между людьми в форме, будь это элитный спецназ, иностранные наемники или прибывшие вчера в учебку бусифицированные мужики работяги. И логика войны тут вполне оправдана: любой сегодняшний работяга, взяв в руки оружие, завтра станет потенциальным противником. Независимо от того, будет ли он из этого оружия стрелять в воздух или вообще бросит его и сдастся в плен. Но логика общечеловеческая мешает мне это принять. Даже не общечеловеческая, это я уже перегнул… мне мешает принять это устойчивое понимание факта, что убьет меня такой же русский. Убьет ни за что ни про что, не из личной ненависти, зависти или ревности, не из-за куска земли, вола или осла, не из-за того, что я неонацист, сионист, трансгендер или глот с планеты Катрук, а только потому, что в конкретную минуту и секунду я — по воле случая, кармы или ухмылки судьбы — попал в крестик прицела на его планшете. Я — безликий и безгласный, может, только двигающий руками или ногами, а то и вовсе столбом таращащийся в ночное небо. А, может, я и вовсе не попаду в его прицел, а попадет только школа — двухэтажное Т-образное здание с темными окнами и сотней таких же, или почти таких же как я внутри: добрых, злых, семейных, разведенных, пап, братьев, мужей, дедушек, бусифицированных, добровольцев, алкоголиков, романтиков, зубных техников, айтишников, безработных, жизнелюбцев, женоненавистников, образов и подобий частичек вселенной, вселенской пыли…
Боюсь ли я смерти? Дурацкий вопрос. Точнее, неправильный. Ещё точнее — предполагающий иную категорию, иную плоскость: качественную, а не количественную. Смерть есть эпилог, венец прожитой жизни, и как по мне, страшен не сам ее факт, а осознание: ради чего? Приходит на ум цоевское: «подросток, прочитавший вагон романтических книг…»
Прав кумир поколения, тысячу раз прав. Страшна не смерть как таковая, а смерть НИ ЗА ЧТО. Смерть ПРОСТО ТАК. И ещё более страшна, глупа и нелепа — даже богомерзка и преступна — смерть за чужие интересы. Более — смерть за того, кто стремится ЛИШИТЬ ТЕБЯ ЖИЗНИ. И это даже не гладиаторство; гладиатора судит чернь. Тут — судит случай. Тот случай, когда ни сила твоих рук, ни качество твоей души, ни порывы твоего сердца не имеют никакого значения. Когда ты — просто безликий безмолвный силуэт в прицеле на планшете у охотника. Который, в свою очередь — безликий силуэт для Того, на чьем планшете отражается он сам…
Часть четвертая
Сегодня забрали Витьку.
Это не стало для него неожиданностью. Он и сам понимал что заберут, но до последнего момента думал: а вдруг?
Просто случилось все как-то быстро. В один день ему и ещё двоим из соседних взводов выдали обмундирование, оружие, погрузили в автобус и отправили леший знает куда. Как выяснилось позже в Грабовцы — базовый центр на Западной, откуда после боевого слаживания воинские формирования отбывали уже к месту своей дислокации, кому куда повезет. Написал на телефониста чи топографиста, в общем, что-то на букву «т».
Не успели мы его проводить, как озвучили новый список, на этот раз из семидесяти отправляемых уже в другую учебку для прохождения БЗВП — базовой войсковой подготовки. Все как при совке: тактика, полигон, стрелялки, рытьё окопов и тому подобные прелести. С той лишь разницей, что в те времена мне не стукнуло еще девятнадцати, а теперь слегка за пятьдесят. И хоть душой я молод да и перцем стараюсь не стареть, извечный разлад формы и содержания все чаще дает о себе знать, притом как правило в самый неожиданный момент.
Впрочем, это лирика. Попал в данный список и я, чему не удивился, поскольку последний раз проходил войсковые сборы лет двадцать назад, и вся моя «переаттестация», конечно, обветшала за сроком давности.
В конце построения комдив предложил имеющим вопросы остаться и в порядке очереди изложить суть дела. Я остался, поскольку вопросы имел, но в этот раз начать решил все-таки с утверждения. Того самого, что озвучивал уже прежде на первой пересылке добродушному майору.
Комбат не стал меня и слушать.
— Поедут все, — заявил он безапелляционно. — А там хоть лопатами отстреливайтесь.
— Религиозным не подходить! — предупредил он, когда я выполнял движение кру-угом-арш. Ещё двое наших, ожидающих своей очереди, двинулись в сторону.
— А вы чего, — догнал я их, — с каким вопросом?
— Уже ни с каким, — сказал один.
— Обьяснили, — добавил другой.
— Подождите, так вы тоже… по религиозным?
— И ты?
— Ну да.
— Так мы и подумали. Эк ты его раздраконил…
— Значит, нас уже трое как минимум! — настроение у меня сразу поднялось.
— Получается так.
Я знал этих ребят; они были то ли баптисты, то ли евангелисты, каждое воскресенье вскладчину оплачивали машину, ездили на службу в какое-то свое собрание. Церкви у нас, конечно, были разные, они протестанты, я православный, но дело ведь не в том. Все мы в первую очередь — христиане. Да будь они хоть огнепоклонниками, ничего бы это не меняло. Ибо всякая религия в основе своей несёт добро и свет, и лишь впоследствии, в результате искажённой интерпретации и нечистоплотности адептов своих, нередко превращается в фарс, страшилку или инструмент обогащения…
В общем, немало довольные друг другом мы договорились держаться вместе и дальше. Сломать одного не трудно — справедливо рассудили мы. А троих нужно еще постараться.
Оба моих единоверца так же снимали хату в селе. Дойдя до мостика, мы распрощались, пожав друг другу руки и пожелав хороших новостей.
Новости не заставили себя долго ждать. Их было две и обе хорошие. Первая — утреннее построение переносилось с 7.00 на 9.00 и теперь можно было чуть дольше поспать, вторая — был оглашен новый, отредактированный список, в который никто из нас троих не попал. Была и третья. В виду сокращения личного состава мы, остающиеся, влетали теперь через три дня на четвертый в наряд по кухне. Но на фоне первых двух она смотрелась почти пустяковой. Лучше через три дня на картошку, чем тридцать дней полигона. Тем более, кто знает, как там у нас сложится дальше? Поговаривали, на учебке не любят отказников, и прибитые к дереву телефоны и дрова с туалетом — лучшее, что может нас ожидать.
Были ли мы готовы к этому? Оба моих тезки, тоже Игори — ну не символизм ли! — пожалуй, более меня казались непоколебимо уверены в собственной правоте. Иногда, впрочем, тень печали набегала и на их лица, и уже я в свою очередь подбадривал их, напоминая, что уныние есть смертный грех, и коль написано «ни один волос не упадет», значит, нужно просто принять происходящее как должное. Любое происходящее, каким бы оно ни было. Втайне же друг от друга каждый из нас наверняка молил Господа полной отчаяния и обречённости молитвой: «если можно, пронеси чашу эту мимо меня, но пусть будет не как я хочу, но как хочешь Ты».
* * *
Зашёл к нам на огонек сосед из местных. Тех, что я в начале объявил «кулаками». Каяться не буду, на фоне всеобщей энтропии и пьянства кулак он и есть. Просто работящий мужик, который пашет от рассвета до заката: косит, пилит, рубит, клепает, точит, коров гоняет. Раньше двенадцать было, осталось две. Почему — не спрашиваем, и так все понятно. Куры, гуси, огорода соток шестьдесят — в горизонт упирается. И жена ему под стать — умница, труженица: морщинки-лучики, в глазах — огоньки. Да простят меня мои женщины, таких вареников с картошкой, луком и шкварками я ещё ни у кого не едал. Комплиментов не делаю, да и к тесту равнодушен, но это — нечто. Даже тарелку вымакивал, каждую лучинку загрести пытался.
Но не об этом я. Зашёл, значит, к нам сосед — назовем его Коля — принес молока, яиц, вареников, ну и… к вареникам соответственно. Посидели чуток. Нормально посидели. Сосед мой Степа на боковую ушел. Ну а я как всегда — будто мне больше всех надо — остался. Этикет, приличия, все такое…
Сели мы с Колей на ступеньках. Он закурил, помолчал, да и говорит:
— Я, Игорёш, эту власть ненавижу.
— Такая же фигня, — отвечаю.
— А почему тогда в ЗСУ?
Я, признаться, удивился малехо, вроде все на первый взгляд лояльные, чуть не патриоты: «вояки, захистники, если чего надо — милости просим»… Ладно.
— Потому, — говорю, — что вышло так.
А он улыбается. И как-то мне вдруг досадно стало. Не из-за того, что ВСУ, не из-за того, что «вышло» а из за того, что улыбается.
— Веришь, Коль, — отвечаю, — я ведь тоже так всегда говорил. Ещё с четырнадцатого. Вот до того самого момента, как забрали: попался— сам виноват, форму надел — враг. Преступник — на чьих штыках эта власть паскудная и держится. А потом…
— Потом по-другому стало? Не смог деру дать? Или не захотел?
— Да мог… и не раз — не знаю, как объяснить — изменилось что-то во мне. Ещё в ТЦК все решетки осмотрел, по дороге с ВЛК готов был на ходу из буса выпрыгнуть, куму писал, чтоб машиной в условленном месте подхватил… А потом… потом надорвалось что-то. Устал. Не то что устал даже… Если с автоматом в руках как Че Гевара — это одно, а один против полудюжины боровов жирных, бородатых… Заебался я бегать как крыса, понимаешь? С работы домой, с дома на дачу… Один. Нет у меня сподвижников и единомышленников. Нет. От слова вообще. Ни друзья, ни кумовья, никто мой экстремизм не разделяет. Предложил им, помню, семьями на море поехать в Одессу… стремно, говорят. Вашу ж мать, четверо здоровых мужиков да плюс четыре бабы крик подымут. Или не отобьемся? Плечами пожимают, глаза отводят. Понятно — не хотят. Боятся, прячутся, негодуют. А как до противостояния физического… извиняй, дружище. Готов я их в одиночку резать? Или очкую? Да не очкую. Не в страхе дело. Не могу я один против машины переть. Хоть бы один шанс из ста капнул, что изменится что-то, где-то прогнется, треснет… А ведь не прогнется, не треснет. Того и боюсь. Бессмысленности боюсь.
Хочется что-то еще сказать, чтобы вышло не пафосно и красиво, и чтобы была правда.
Колян жмурится, подкуривает от недобитой новую:
— Не то… Это ты раньше так думал. А теперь думаешь: и не на фронте, и зарплата двадцатка, почему нет. Так ведь?
И понимаю я: так. И не на фронте, а где-то в нахрен затерянных в куширях и буераках Богом забытых Бабаках. И с двадцаткой зарплаты, которую там, бегая от мусоров и ТЦК, честным трудом заработать можно не меньше чем восьмичасовой пятидневкой. И поневоле вспоминается лейтенант Соловьев, кричащий капитану Жеглову: «Да, и о детишках своих тоже подумал, ты, что ли, горлопан, их кормить будешь?!»
Коля уходит. А я остаюсь. Раздосадованный и расстроенный. Захожу на кухню, плескаю лишнюю рюмку…
У меня с детишками попроще. Из четверых распиздяев один несовершеннолетний. Но: коммуналка, взятый в рассрочку ноутбук, долги, кредиты… На каком этапе я смирился, понял, что у меня нет ни физических , ни моральных сил бороться с этой всепожирающей машиной беззакония и беспредела? На каком этапе я решил, что лучше идти не буром, а, включая уши, глаза и интуицию, тихою сапой стараться уживаться в этом разнородном « организме» до поры до времени. А там…
Я вдруг вспоминаю свой самый веский аргумент: ведь мы отказались взять оружие в руки! Неужели этот выбор хуже выбора десятков, сотен, тысяч других, оказавших сопротивление, но сломавшихся и сказавших «да» вместо « нет»?
Хочется пойти к Коле и все ему объяснить. Но подходит в кружке кофе и, глядя на набухаюшую в середине круга пенку, думаю: «Все равно не успею».
И остаюсь.
Часть пятая
— Ветров!
Маленький кругленький «институтский» лейтенантик взвода управления тычет мне в живот смарфоном: «Это у тебя карты банковской нет?»
— Так точно.
— Прогуливать не надо, когда представители банка приезжают.
— Я вообще-то в увале был. Своем законном…
— Ладно-ладно, — он возвращает телефон обратно к уху. — Так точно, пан подполковник! Да. Да…
— Ты откуда? — оборачивается ко мне.
— С Днепра.
— С Днепра, пан подполковник.
— Так… понял, — снова ко мне. — Поедешь за своей картой в Днепр.
От неожиданности не нахожу что сказать. Только сухо киваю, будто поездка домой для меня обыденное явление.
— На связи, — предупреждает лейтенантик. — Возможно до обеда будем выезжать.
— Кто-то ещё?
— Ещё двое на Запорожье. У одного крышу в доме дроном снесло, перекрывать надо, другой… В общем, я тоже с вами. На связи!
Колобок укатывает по коридору.
— Ага… — понемногу прихожу в себя.
Вот уж не ожидал. Думал, в ближайший городишко отвезут, откроют там. А тут именная, ни цацки пецки. Вон оно как… Как раз на тему случайности и закономерности. Не приедь тогда ко мне Ольга, не будь я в увольнении, получил бы карту как положено вместе со всеми и был бы рад. А так не успел. Вроде и плохо, а глядишь — очень даже хорошо. Воистину нет худа без добра.
Мы однако не выезжаем ни до обеда, ни после. Поднимаюсь на второй этаж в штаб, просовываю голову в дверь.
— Что там слышно?
Колобок с неудовольствием отрывается от ноута, пытливо смотрит на меня.
— А, Ветров… Пока здесь. Машины нету. Только у дежурного офицера, а его не отпустят. Ждём.
— Блин… Что, и придумать ничего нельзя?
— Решаем. Отписал Петровичу (комдив — прим. автора), жду ответ.
— Ясно… Ок, на связи.
Уныло спускаюсь по лестнице во двор. Куда-то бреду. Возвращаться «домой»? Не факт. Интернет хреновый, могу проворонить маяк. Сидеть в располаге, нюхать вонючие потняки? Та ещё радость…
Хлюпает знакомый рингтон Вацапа: что-то пришло.
Достаю мобильник, читаю, руки опускаются.
Перечитываю.
«Машины нет. Комдив сказал, ждём пятницы — приедет, сам отвезёт».
Пиздец. Сегодня только среда… Что ж, придется идти домой.
Возвращаюсь, плюхаюсь на кровать, смотрю в глиняный с облупленной побелкой потолок. Вскакиваю, начинаю ходить из комнаты в комнату. Путь неизменно через кухню мимо нарезанного сала с луком и бутылки домашней пшенички под свисающей скатертью стола. Бутылки не видно, но я знаю, что она там, и от этого на сердце чуточку теплее.
Накатить, что ли? Или дождаться прихода побратима (сожителя сказать было бы правильней, но ведь поймут черте как). Вечереет. В осенних сумерках чувство одиночества и грусти проступает все рельефнее и острее, чаша весов медленно но неуклонно опускается в сторону «накатить». Однако слабая надежда на чудо теплится в душе.
«Разденься, будь оскорбительно трезвой», — приходит на ум бутусовско-кормильцевская максима. Снова булькает знакомый рингтон. Сижу, откинувшись на стуле, смотрю на лежащий рядом телефон. Робкое «а вдруг?» предательской синичкой долбит в мозгу. Нет, думаю, фиг тебе. Сто процентов — сейчас возьму, а там какая-то хрень! Ну и ладно… тогда точно выпью и плевать на всех.
Дотягиваюсь до мобильника, захожу в Вацап…
«Приезжает комдив. Построение в 19.00. Возможно, поедем сегодня».
— Сегодня… — тупо смотрю на часы: 18.35.
— Черт… Черт! Как это я прозевал?!
Вскакиваю, одеваясь на ходу, захлопываю дверь, накидываю на петли навесной и шагом, переходящим в лёгкий бег, устремляюсь к расположению…
Две наши батареи, взвода обеспечения и управления, уже в строю. В сгустившихся сумерках не видно лиц, лишь дышащая перегаром людская масса глухо колеблется, как дремлющий океан. А вот и пара огоньков св. Эльма — это кто-то из сержантов включил фонарик. Что-то объясняет комдив.
— Я ничего не пропустил? — незаметно пристраиваюсь с краю соседнего взвода.
— Ничего. Все как обычно: не бухать, мимо очек не срать…
— Тише на…
— Ветров!
Сразу не соображаю, что это комдив.
— … Я!
— Шаг вперёд. Да нет, на середину не надо, просто чтоб я видел… Ещё двое. Кто там? Как фамилии? Лейтенант Ганич!
Колобок выкатывает из строя: такой-то, такой-то…
— Плюс вы. И того — четверо. Ветров! Сможете разместить у себя на ночь троих? Утром к восьми заберу…
— Думаю, да… Двоих точно. Больше не знаю, разве на даче…
Трудно ответить с ходу. Три малоизвестных мне рыла. И если лейтенанта я еще более-менее знаю, двое других мне совсем не понятны.
— Хорошо. Вчетвером — выйти из строя… Отойдите и решите между собой этот вопрос.
Отходим.
— Ну что ? — Ганич смотрит на меня. — Получится у тебя?
— Да что-то придумаем. У малого в комнате диван большой, двое уместятся. Ну а третий на полу, если что.
— Да нам все равно, лишь бы не на улице…
— Тогда договорились. Сейчас только жену предупрежу, чтобы все подготовила.
Отхожу в сторону, набираю Ольгу, объясняю ситуацию. Она тоже не в восторге, но обещает все сделать.
Построение заканчивается, протискиваемся к комдиву.
— Порешали?
— Так точно, — отвечаю я. — Плюс.
— Вы где находитесь в Днепре?
Объясняю.
— Еб… это ж на левом берегу!
— Ну да…
— Блядь… а как мы туда попадём?
Тут и до меня доходит. С двадцати четырех ноль-ноль — комендантский час. Все мосты перекрыты. До Днепра езды часов пять, как раз к середине ночи будем. Ни туда, ни сюда.
Комдив что-то прикидывает
— Так, — говорит он, — ночуем в располаге, выезд утром. На четыре пятнадцать все четверо тут, как огурцы. И не бухать!
Ок. Всех вполне устраивает такой вариант. Гнать четыре сотни километров в поросячий визг и ночевать в машине до утра такое себе удовольствие.
По дороге домой догоняю одного из Игорьков.
— Стой, стрелять буду!
— О, тезка! Что, едешь?
— Да, завтра рано утром.
Наступает секундная пауза. Мне не видно лица его, но я ясно чувствую его выражение.
— Вернёшься?
— Да.
Жмём друг другу руки, расходимся.
— Игорь!— окликаю его. — Я вернусь.
* * *
Утром прибываю с опозданием минут на десять.
Машина комдива с включенными фарами уже ожидает меня. Все наши внутри. Комдив молча вылезает, открывает багажник.
— Доброе!
— Доброе…
Забрасываю в багажник компактный армейский рюкзак, молча забираюсь в теплое нутро Мазды. Мои спутники тоже молчат. Сейчас каждый настроен на свою волну.
Только теперь рассматриваю двух других подробней. По виду бывшие АТОшники. Таких не спутаешь. Взгляд резкий, циничный, исподлобья: у одного черный колючий, слегка мерцающий в полутьме, как у волка, у другого — цвета залежалого железного купороса. Он нагибается за упавшей бутылкой воды, и я вижу орла у него на футболке, точь в точь вермахтовского, только с тризубом вместо свастики…
«Та ещё компания, — думаю я. — Хорошо не пришлось стелить им дома. Такие гости точно не ко двору…»
Отворачиваюсь к окну. За окном ночь и океан звёзд. Некоторые висят так низко, что кажется будто это гирлянды, развешанные на деревьях. Самих деревьев я правда тоже не вижу, только черный загривок на фоне более светлого, темно-фиолетового небосвода. И в центре всего этого тонкий острый ятаган луны и мерцающая красноватая звёздочка, соскользнувшая с его острия — то ли Марс, то ли Венера. Я не астроном, чтобы определить наверняка. Наверное, все-таки Марс. Что здесь делать Венере? Когда говорят пушки…
Жаль, что я не астроном. Я бы хотел быть астрономом. А лучше — звездочетом. Так красивее и романтичней. Сидеть ночами у окуляра телескопа в длинном островерхом колпаке и считать звёзды. Не спать, когда все уже давно видят десятый сон и знать, что-то, чего не знает никто кроме тебя. Знать Тайну, доступную лишь одиночкам. Тем, кто не спит…
Трасса почти пуста, лишь редкие одиночные машины, остающиеся позади одна за другой. Белый пунктир разметки сливается в сплошную прямую. В перевёрнутом отражении спидометра на темном экране стекла красная стрелочка медленно подползает к отметке сто пятьдесят. У меня слегка закладывает уши. Такое ощущение, будто ещё немного и колеса Мазды плавно оторвутся от земли и мы взлетим…
Вот бы и вправду так: р-р-раз — и…
Вместе с войной, атошниками, орлами, тризубами.
С молодой женой комдива, старой матерью волчеглазого атошника, ждущей сына под проломанной дроном, завешанной клеенкой крышей, сжавшейся на полу в коридоре под прилетами баллистики Ольгой…
Как хрупка и уникальна всякая частная судьба! И как абстрактно и безлично все коллективное, общее. Выстрелить в человека нелегко, послать ракету по координатам — гораздо проще. Потому что координаты глухи, слепы и безгласы, и не станут являться к тебе по ночам. Это как игровая стрелялка. Стоит лишь выключить компьютер. А потом подойти к жене, обнять за плечи, притянуть к себе, вдохнуть родной знакомый запах, и на вопрос: «Все хорошо, милый?» — ответить: «Да, любимая. Все хорошо…»
Фиолетово-черный окрас окоема плавно перетекает в индиго, потом становится лазурно-васильковым и наконец увенчивается сияющей пурпурно-жёлтой короной. В следующий миг все, от края до края, заливает ослепительно ярко золотым светом восходящей Звезды.
Комдив врубает стерео систему и басы саундтрека взбодряют наши перепонки. Час рассвета — короткий миг между ночью и утром — самое рискованное время для того, кто за рулем. Мы понимаем это и, медленно всплывая из глубин самих себя, отдраиваем люки навстречу ветрам грядущих событий и перемен.
В начале девятого утра, почти безостановочно пройдя маршрут в четыре сотни километров, мы в Днепре. Здесь меня подбирает кум и я, сменив Мазду на Нисан, качу по улицам милого больного города детства: мимо гнойников бигбордов, оголённых корней вырванных памятников, тучнеющих центральных улиц, инфантильности и хронического алкоголизма периферии. Но все это проплывает сейчас лишь картинкой, фоном, не вызывающим ни чувств, ни эмоций. Замечаю, что начинаю смотреть на происходящее как бы со стороны, словно буддийский монах на проплывающий мимо труп своего врага.
Нет, сердце мое не очерствело, только стало биться более размеренно и ровно. Внешние эффекты задевают его все меньше, а внутренние настолько глубоки, что на поверхности не расходится ни ряби, ни кругов…
И вот он, миг встречи. Сказать, что она долгожданна, значит слукавить, мы встречались меньше месяца назад, однако это не умаляет общей радости. Обнимая младшего, вместо бульбовского «ну-ка оборотись, сынку!» отстраняю его от себя на вытянутых руках, с улыбкой отмечаю, что он почти догнал меня по росту. Ну, а дальше как обычно: застолье, взаимные расспросы, смешные истории, хозяйственные проблемы и… все, что за этим следует.
Хожу по комнатам, машинально обрывая то тут, то там засохший листик на цветке, отмечаю, что некоторые пора уже пересаживать, окидываю взглядом гору посылок меня дожидающихся, две десятилитровых бутыли требующей фильтрации зубровки, и понимаю, что ничем сейчас заниматься не хочу и не буду. В своем собственном доме я как Одиссей, вернувшийся на Итаку, пытающийся связать в одно целое — или разделить? — родные пенаты с солью морских дорог, циклопами и нимфой Калипсо.
Даже моя родная дача — «частичка души» — оставляет меня не то чтобы равнодушным, но вялым и безучастным. Какая-то отрешённость находит на меня, и я хожу кругами, не зная и не понимая, за что взяться.
Слишком велик объем работ, слишком мал лимит отпущенного времени. А может дело не только в этом?
Брошенный фундамент недостроенной беседки зияет потухшим глазом Полифема. Разросшиеся за лето кроны персиков прогибаются парусами под ветром. И даже нимфа Калипсо, лежащая на моей груди и глядящая на меня глазами Ольги, не понимает, что со мной. А я, перебирая в руках мягкие пряди волос, почему-то думаю не о ней — не только о ней! — а об оставленных за четыреста километрах братьях во Христе, не выходящем из недельного запоя соседе по хате Игнате, оставленном на верёвке белье, недоколотых дровах и соседском псе Шарике, каждый вечер провожающим меня на построение.
Вырванный из одной жизни в другую, нежданно-негаданную, я успеваю пустить корни, а теперь, временно пересаженный на прежнюю почву, совершенно теряюсь, где мое настоящее место. Теперь у меня два дома и две жизни, и я невольно раздваиваюсь между ними, не в силах ни полностью отречься от той, ни полностью отдаться этой…
Сейчас, лёжа на железной совдеповской койке с четырехгранными пирамидальными шишаками в навершиях стоек, я смотрю на глиняный, местами облупившейся потолок, на извлеченный мной из пыльного небытия образ Христа над деревянным столом, слушаю потрескивание поленьев в печи и тихо улыбаюсь сам не знаю чему. Точнее, знаю, конечно. Сознанию того, что будет-было-есть, сегодня и завтра, хорошее и дурное, жизнь и смерть, все — одно. Без начала, конца и целесообразности. Что география обусловлена не местом обитания, а тем, что в этом месте обитает здесь и сейчас. Что счастье парадоксально и противоречит законам физики. Что Христос на иконостасе моей квартиры и на глиняной стене сельской хаты, где я лежу сейчас на совдеповской койке с четырехгранными шишаками — один и тот же. И что каждый из нас всегда может услышать его дыхание в собственном сердце. Стоит только прислушаться.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
RAGH 