Игорь Ветров
ЗАПИСКИ УХИЛЯНТА
Часть шестнадцатая
— Подумал бы когда, что окажешься от дома за сотни кэмэ и какой-то чужой дядька будет везти тебя черти куда ночью на машине?
Оторвав взгляд от заснеженной ночной дороги, Серёга, соседов кум, улыбается мне в смотровое зеркальце.
— Та не… — сонно отвечаю я.
— Во жизнь… — заключает он, то ли вздыхая, то ли блаженствуя.
Ни он ни я не знаем — это наша последняя совместная поездка. Буквально неделю спустя Серёга умрет в райцентровской больнице. Умрет в общем-то банально, как умирали многие до него и будут это делать после. Заболит желудок, врач диагнострирует «гастрит», выпишет обезбол, окажется язва… повезут на операцию, не успеют…
Дядька он был не злой, спокойный, с долей сметливой хитринки, присущей вообще селянам, которой всячески стыдился, пытался скрыть, и оттого смущался ещё больше. Годами чуть старше меня, но до шестого десятка не дотянувший…
И ведь сколько было уже этих смертей вокруг, а каждая все равно схожа с другой только внешне, внутренне же всякий раз заставляет притихнуть и задуматься. О человеке. О человечестве. О себе самом, гавнюке сраном, отпущенные лимиты давно прогулявшем, всех дружков своих бывших схоронившем…
Мне кажется, пока мы готовы задумываться над Смертью, пока способны воспринимать ее не как обыденность, а как Со-Бытие, как явление по важности равнозначное рождению — а в сущности и выше его, — Пиздец не наступит.
Только не путать «обыденность» с данностью, это разные вещи. Обыденность может быть данностью, но данность не всегда становится обыденностью. А если да… смотри пункт первый.
Снег валит хлопьями. Два световых столба выхватывают из темноты узкую белую колею. Серегин взгляд серьёзен и сосредоточен. Он что-то бурчит ещё в усы про политику, про засранцев, все разворовавших, но я его уже не слышу…
А почему собственно «чужой дядька»? Ведь отец мой родом как раз из Черкасс, а значит это и моя родина, пускай вторая. Выходит, я тут не чужак. Ни ему, ни этим заснеженным ясеням, ни дороге. Кто знает, может, он мне даже каким-то — пусть седьмая вода на киселе — родичем приходится? А то и вовсе братом двоюродным. Такой же худой, чернявый…
Кто же я? Откуда?
Прадед мой по материнской линии был столяр-краснодеревщик из Беларуси. Прабабка — наследница знатного некогда шляхетского рода Лянцкаронских. Кто-то из таинственных польско-литовских предков (по словам бабушки) таки вовсе семени Давидова…
Что ж до папиной линии, там вообще темный лес. Прадед, отцов дед, сам из черкасских хохлов, имел женой своей дочь донского казака. Помню бабку туманно и смутно: высокая, строгая, глаза — огонь, черная, тяжёлая, в руку толщиной, коса…
Дальше ствол генеалогического древа теряется во мраке веков. Судя, впрочем, по моей смуглой черноглазой физиономии, дело тут не обошлось «без водолаза» и казацкая кровь на каком-то историческом витке крепко смешалась с кровью азиатской. В паспорте моем в графе национальность значится: украинец, хоть и считаю я себя русским. Не россиянином, нет: украинец, россиянин — суть лишь географические понятия. Я о ментальном. Экзистенциальном, если угодно…
И запорожская вольница, и имперское величие екатерининских времен одинаково дороги мне: одно — непокорным, несокрушимым своим духом, другое — гордым размахом, опрокинувшим и обратившим в бегство не одну вражью орду. Восторгаясь одновременно Баторием и Кривоносом, Столыпиным и Беней Криком, Суворовым и Пугачевым, понимаю — острее и непримиримее антагонистов трудно сыскать, но… Все это как-то уживается само по себе, автономно, не спрашивая. Как любовь к одиночеству и страсть к кочевому раздолью уживаются во мне с оседлостью и привязанностью к домашнему очагу: саду, земле…
Как слуху моему одинаково мил скрип колодезного журавля и скрип тележного колеса, а сердце замирает от дурмана дремлющих тихой украинской ночью цветущих вишнёвых садов и раскинувшегося выпуклым коромыслом над крымской степью Млечного пути…
Кем чаще называли меня в этой жизни: «цыганенком» , «татарченком», _жиденком»? Уже и сам не упомню. Кто я: русский? беларус? татарин? поляк? хохол? еврей?
Кто же я? Откуда? Где моя родина? Где мои корни?
Корни мои уходят в глубь веков. Родина простирается на четыре части света: от Познани до Ростова, и от Перекопа до Вильно. Иначе откуда во мне, выходце с украйны Руси, это кочевое очарование безграничьем степных просторов, эта — как к живому существу — привязанность к морю, и эта бездонная как звездное ночное небо семитская тоска?
«А все-таки здорово, когда «какой-то чужой дядька» везёт тебя черти куда ночью на машине!» — думаю я.
И мне хочется, чтоб ночь не кончалась. Как и эта дорога, и этот снег, заметающий след одинокой, летящей через мрак слабо светящейся точки…
* * *
В шесть утра ещё темно.
От клеенчатого шалаша о трех столбах, затаившегося за дровяным сараем у самой границы заснеженного поля бегу к облюбованному сугробу, закидываю куртку с термухой на бельевую верёвку, проламываю тонкую корку и с наслаждением обтираюсь сухим колким снегом. Заскакиваю в хату, на ходу примащиваю кружку с молоком на краешек печи. Сваренное заранее яйцо всмятку и бутерброд уже ждут на столе. Сегодня с семи до десяти мне дневалить по располаге, а значит надо по шурику…
Затепливаю свечу.
«Душу новопреставленного раба Твоего, Сергия, не оставь, Господи, во тьме и во аде, но прости ему все прегрешения: тайные и явные, вольные и невольные, словом, делом, мыслью ли совершенные — и даруй ему Царствие Небесное на лоне Твоём, по милости Твоей неизреченной!»
Может ли Бог даровать Царство? Может, конечно. Если захочет. Но чаще, как сказано, оно берется силою уже здесь, на земле.
«Царствие Божие внутри вас есмь», — говорит фарисеям Иисус. Это-то «есмь» и меняет в корне смысл всего сказанного.
Есть ли оно, Царствие это, «внутри» Христовых оппонентов? Вопрос риторический. Оттого правильный перевод был бы просто «внутри вас», ибо сие есть не утверждение, а определение: не вне — внутри. По крайней мере, искоркой изначальной заложено. Далее всякому решать: разжечь костер из нее или задуть, загасить, растоптать в зародыше…
Потому рай наш, как и ад, уже здесь, на земле начинается. Рай — обожение светом Божиим, ад — Его отсутствие. Рай — жизнь в Боге и с Богом, жизнь, исполненная Смысла, ад — жизнь без Бога, без Смысла. Ибо, если нет Творца, нет и небесного плана. А значит, все хаотично, случайно, непредсказуемо. Какой же ад может быть горше жизни без смысла, когда живешь низачем, ни для чего?
Отсутствие смысла, единого Божьего плана и есть оправдание всех войн, беззакония, насилия, пожирание себе подобного…
«После нас хоть потоп» — девиз над воротами ада земного. Разве нужно еще небесного?
* * *
По возвращению из Грабовцов общение мое с тезками мало-помалу сворачивается, а вскоре и вовсе сводится к «привет, как дела?» на построении. Меньший возвращается к себе на кухню, а мы с Большим подвизаемся по нарядам, но в разные смены: он дежурит — я выходной, и наоборот…
Впрочем, даже если бы и не так, интернета нет, связи почти, а ходить друг к другу в гости как-то изначально у нас не завязывается в традицию.
Стал ли я относиться к Большому Игорю по-другому? Скорее, не так как раньше; как До Того Как. Форма осталась, ушло содержание. Грабовецкая история все ещё тихо дотлевает в дальних закоулках моей души, и хоть зла и нет, тяги к диалогу тоже. Все складывается как-то само собой, да так тому верно и следует быть.
Меня, одиночку, такая отшельническая жизнь вполне устраивает. Хата — сам себе хозяин: ни галдежа, ни меломанов, ни очереди в нужник, ни семейных историй, где не знаешь, сочувствовать или ржать. Все свободное от наряда время — а его выходит с лихвой — пиши, читай, сколько влезет. Иногда по воду сбегать или дров принести — так это в удовольствие. Когда же удается выпросить у соседа СЗЧешника — все равно ему за водкой некогда — большую оцинкованную бадью, (тут ее называют «балья») появляется возможность устраивать «баню» на дому. Теперь не нужно бегать наугад в располагу, рискуя нарваться на отказ по любой из десятка причин банщика. Два ведра нагрел, и вперед. Ещё б машинку стиральную, чтоб вручную не мудохаться. Ну, да не так часто и приходится. А зимой особо и не пачкаешься…
* * *
Наша самая малочисленная вторая батарея с каждым днём все распухает, пополняясь за счёт пропорционально худеющей третьей.
Это, наверное, и есть то, что комдив называет «порешать со штатками». Теперь по логике следовало бы ожидать второй части сказанного, а именно: «подумать за отпуска».
Но поскольку логики в армии нет, меня все чаще терзают смутные подозрения , что нас опять наебут.
Даже в полной бессмыслице совершенно бессмысленно держать под одной крышей семьдесят рыл, добрая треть которых ещё и нещадно бухает, спуская пустые бутылки в очки уличных туалетов и запихивая за холодные батареи в классах второго этажа. Да, конечно, техника ещё не готова и, учитывая очередную порцию грядущих морозов, будет готова неизвестно когда. Но ведь там, ближе к передку, есть ещё и позиции, какие нужно дооборудовать, а где-то и вовсе возвести с ноля. Чего ж задаром кормить такое кодло праздных балбесов!?
Тут ещё неожиданно заявляет о своем желании приехать к концу месяца Ольга, и я даже не знаю, что ей сказать.
Останавливаюсь на том, что в выходные все равно ничего нового не прострельнет, понедельник день тяжёлый, а вот со вторника… В крайнем случае, можно будет снова подойти напрямую к комдиву и задать вопрос. Если он тут появится, конечно. И когда появится.
* * *
Снег идёт. Кто придумал это дурацкое выражение? Куда идет? Зачем идёт? Разве у снега есть ноги? У ходиков — да, они идут: тик — так, раз — два. А снег… снег живёт на небе. Значит, он может только летать. Порхать. Кружить. Вот как сейчас…
Забываю про оставленные у колодца вёдра, ловлю глазами, губами беспечный танец легкокрылых белых мушек…
«Если петь без души
Вылетает из уст белый звук
Если строки ритмичны, без рифмы
Тогда говорят: белый стих
Если все цвета радуги вместе сложить
Будет свет, белый свет
Если все в мире вальсы сольются в один
Будет вальс, белый вальс!»
Вспоминаю себя маленьким. В детсадовской подготовительной группе выпускной бал. Белый танец. Мама выбирает кавалера. Это, конечно же, я. Правда, танцуем мы не вальс, а венгерский чардаш, точнее, танцует мама, а я летаю по залу, замирая от восторга и цепко вцепившись в ее руки. Музыка гремит, пары кружатся, в голове крутится как в калейдоскопе. Но мне хорошо до самозабвения. Я знаю, что мама со мной, а если так…
А вот ещё меньше, лет, наверное, пяти.
Подтягиваю к окну стул, вскарабкиваюсь на подоконник и смотрю на отвесно уходящую в никуда белую стену. Дух чуть захватывает, но страха нет. Я почему-то чувствую — нет, знаю: когда снег, со мной ничего не случится. Быть может потому, что мы родились с ним вместе. Тогда, в далёкий мартовский вечер…
Снежинки отражаются в зрачках кудрявого мальчика за окном. Запутываются и тают в серебристой бороде стоящего у колодца мужчины в армейском комбинезоне. Падают в серое небо, дрожащее в двух наполненных оцинкованных вёдрах. И сами становятся небом.
Мобильный булькает эсэмской.
Машинально запускаю руку в карман: «Если зеленка — группа, если телега…»
… Ольга: «Любимый, завтра выезжаю».
Часть семнадцатая
Хожу по хате как потерянный с совком и веником в руках, ворочаю с боку на бок тлеющие головешки в печи, на автопилоте возвращаю на «родные» места переставленные, перевешенные Ольгой ведра, тазы, полотенца… Тупо смотрю на них и снова возвращаю на место. Пусть будут там, где оставила их ее рука. И вымытое оцинкованное ведро — фиг с ним — пусть служит помойным, чего уж там, хотя у меня и помоев-то нет…
Под рюмку джина отрешённо проглатываю обед, берусь за любимые свои семечки «полосатики», но бросаю. Плескаю ещё джина, чищу мандарин…
В комнату заходить не хочется.
Там ее кровать, на которой спала она ещё сегодня утром и я, проснувшись раньше, при свете фонарика поправлял на ней одеяло. Теперь кровать пуста. Ложусь, ощущая идущий от подушки еле уловимый запах…
На мобильном привычная Ешка. Открываю Лукреция, спустя пару минут понимаю, что читаю на том же месте где и начал, и откладываю в сторону. Сквожу пустым взглядом по печи, облупленным глиняным стенам, столу, Спасу под расшитым бело-черно-красным рушником.
Прости мне, Господи, печаль мою, сегодня я уязвим, тонок и хрупок. Сквозь меня можно смотреть на свет как через кальку или промокашку, а если легонько толкнуть — сломаюсь пополам или рассыплюсь с хрустальным звоном…
Знаю, завтра все будет по-другому, но сегодня… сегодня я как маленький ребенок, мама которого уехала на море, оставив его с бабушкой. Хочется съесть что-нибудь ядовитое и умереть с улыбкой на устах. Или плюнуть и бахнуть еще джина. Но память о недавнем близком слишком свежа и чиста, и напиться — значит все перепаскудить. Тем более, оставленные мамами маленькие дети не употребляют ни яд, ни алкоголь. Потому что у них есть бабушки. У меня бабушки нет, оттого ещё одна рюмаха не помешает. Хотя ничего и не изменит.
Поражаюсь: если знать все заранее, зачем тогда… А затем, зачем и подметать хату! Вопросы есть? Вопросов нет.
За оконной рамой, задутой пеной и затянутой снаружи прозрачной пленкой, во всю свою лучезарную харю лыбится похерившее прогнозы солнце. Жмурюсь, закусываю бананом: суко… где ж ты раньше было?
* * *
Полчаса как забираем с Колей из райцентра Ольгу. Выгружаемся из машины напротив дома.
— Так я зайду, — полувопросительно-полуутвердительно бросает Коля мне вдогонку.
— Замётано, — я зависаю в дверях. — Только не сегодня. Завтра на борщ заходи. И спасибо тебе.
Коля отмахивается, щелкает зажиганием.
— Эй, эй, осторожней там! — закинув на плечо сумку, кричу Ольге, отважно карабкающейся вверх по обледенелым ступенькам. — Я вообще прямо с дорожки захожу, так быстрей и удобней…
— А я уже зашла! — улыбается жена с крыльца. — Открывай свою холостяцкую берлогу!
— Тепленько у тебя тут! — Ольга стягивает сапоги, ныряет в подставленные мной шлепки и выдвигается обозревать мои — а теперь временно и свои — апартаменты.
— Молодец, хозяюшка! — доносится из комнаты. — Везде чистота, порядок… Ковры…
— Ковры — Игнатова работа. Теплолюбивый, ёпт. Были б еще, и к потолку бы прибил.
Вхожу следом.
— Какая твоя? — лукаво кивает Ольга на две стоящие друг против дружки кровати.
— Догадайся.
— Эта!
— А… ну да, лампа висит. Твоя будет напротив.
— Не-е-ет, — жена оттопыривает губку. — Я на твоей хочу.
— Хорошо, — соглашаюсь. — Тогда я буду приходить к тебе. На Игнатовой матрас проваливается…
* * *
Как бы ни была «холостяцкая берлога» выдраена и выцяцкана, какой бы там ни был установлен порядок — как общий, так и в плане закрепления за каждой вещью своего конкретного места, — женский глаз все равно найдет слабину и огрешности, а ум придет к выводу об использовании некоторых вещей (особенно на кухне) не по своему прямому назначению.
И вот я уже бегу колоть щепу, таскаю из колодца воду, объема которой хватило бы мне самому минимум на три дня, жертвую одно из вёдер в пользу сливного «для помоев», которых у меня отродясь не было (посуду мою в умывальнике на улице, объедки скармливаю соседскому Шарику и своре окрестных котов, а остальное выбрасываю в мусор).
Мне терпеливо объясняют, что посуду надо мыть моющим средством в теплой воде, потом споласкивать в холодной, для чего и необходимо помойное ведро, в которое вся эта вода потом и сливается. Что на крышке стиральной машинки вместо мыльных принадлежностей удобнее будет оборудовать место для мытья и сушки тарелок, а половую тряпку со спинки сломанного деревянного стула правильней разместить на приваленной к дверям нежилой комнаты балье (балья — большой жестяной таз с двумя ручками)…
Пожимаю плечами: пожалуйста. Чем ещё могу помочь? Да, это типа «ледник»… тут в сенях самое холодное место. Что-то у дверей ставлю в кухне, смотря по погоде. Ножи? Наточены, а как же! Кастрюли все тут. В большой суп, что поменьше — свободна. Можешь под борщ взять. Не годится? Ну, я не знаю, куда суп перелить… Кстати, суп очень вкусный. Слушай, давай так — доедим суп, потом сварим борщ. Отлично! И ножки на мангале тоже завтра…
Накрываем на стол. Ну, за встречу!
Так странно видеть у себя в глухоперди на отшельничьей кухне (где если кого и привык видеть, то Колю или Игната) — женщину. Вдобавок ещё и жену. Но вот она сидит передо мной вся такая распушенная и счастливая: моя единственная, любимая, верная. Моя вторая половинка. Жена ухилянта, приехавшая за сотни кэмэ с тремя пересадками в заметенные снегами и ветрами полувымершие Бабаки.
Разливаю по рюмкам джин словно какой-нибудь Пущин или Трубецкой, наполнявшие хрусталь пенистым клико. Говорят, времена изменились. Ерунда. Просто люди разучились по-настоящему любить. А значит, третий тост — за любовь. Ту, что не знает расстояний!
* * *
Погода подгаживает. Градус неожиданно поднимается вверх и вместо желанного снега получаем на выходе дождик, так странно смотрящийся на фоне чуть просевших, рыхлых, но всё ещё крепких сугробов и пытающегося пробиваться через прорехи в низкой серой завесе солнышка.
Слепой дождь в феврале! Давно такого не видел. Поход на ставок приходится отменить, ограничившись вылазкой в магазин за вином. Сегодня четырнадцатое, Валентинов день. И хоть дома этот праздник мы (по крайней мере я) обычно херим, здесь, во «глубине черкасских руд» он принимает иные тональность и ракурс. Да и, черт побери, мы ведь тоже влюбленные!
Дождик, словно застеснявшись неуместных слез, умолкает, облака рассеиваются, и солнце, вырвавшись из заточения, как Наполеон с острова Эльба, отчаянно торопится превратить зиму в весну.
В считанные часы остатки льда на дорожках превращаются в черную жирную грязь, с крыш домов, сараев и откуда только можно хлюпает и булькает, а невесть откуда взявшаяся стая соек затевает в кроне старой акации над моей головой крикливую возню.
Блаженно жмурясь на солнышке наблюдаю, как падают с установленной на кирпичах барбекюшницы редкие капли жира и с шипением тают на поддернутых поволокой углях.
В голове лёгкость и пустота, а дымный аромат уносит куда-то далеко, то ли в Крым, то ли на дачу, где мы каждый год отмечали мангалом открытие и закрытие сезона…
Странно, ни тоска, ни ностальгия не трогают сейчас моей души. Прошлое, настоящее, будущее — все одно. Я как буддийский монах пребываю в «моменте», где и прошлое, и будущее для меня — это игра соек над головой, и тающие на углях капли жира. Где я, жмурящийся на совсем не февральское солнышко — ось мироздания, а все звёзды и планеты со спутниками, облаками и воздушными змеями крутятся вокруг меня.
И у меня нет по этому поводу ни гордости, ни сомнений. Это так же естественно, как и то, что капли падают вниз, а не вверх. Или вон тот офигевший жук на дверном косяке сарая.
Интересно, знает ли он, что он тоже центр мироздания? Что без него оно собьется с курса? Отклонится, быть может, на какую-то стотысячную долю миллиметра…
Этого, конечно, никто не заметит. Кроме, наверное, меня. Хотя, если бы жука не было, я бы тоже не заметил, а значит… Ни хрена не значит. Потому что он — есть. А кто скажет, что «есть» и «нет» это одно и то же, и что «есть» — это не лучше «нет», пусть первым бросит в меня камень…
Из дома выходит Ольга с миской для мяса:
— Готово уже?
Смотрю на нее, улыбаюсь. Как я мог забыть, что ось мироздания о двух концах?
— Да, почти, ещё минут пять и снимаю. Оставь миску, я принесу…
Интересная картинка выходит. Это тот, который с вилкой спал и из автомата своих же шмалять собирался. А тут жук…
— Что? — оборачивается в дверях Ольга.
— Ничего, иди, я скоро…
Что ж это получается? Лицемерие какое-то космическое. Жука, значит, жалко, а людей… Только не надо, что жук не хряцает себе подобных и т.д. Откуда тебе знать? Может, как раз и хряцает. Может, это плотоядный жук. Плотоядные жуки убивают только вредителей? Ну, это ещё бабка надвое сказала. Да и вообще, кто эти критерии вредности-полезности выдумал? И вредности собственно для кого? Вон гусеница шелкопряда тутовник жрет, зато шелк вырабатывает. То же и с остальными. Откуда тебе знать, что из этого волосатого чудища появится? Может, Подалирий какой-нибудь или Мнемозина…
Машинально снимаю с кирпичей решетку, несу к мойке, перекладываю горячие куски мяса в чистую миску.
Нет, не лицемерие это. Правда. Так все и есть. Хуже человека нет вредителя. Этот самый жук иного человека лучше…
Не знаю почему. Потому что жук убивает для пропитания, а человек из мести, зависти, скуки и удовольствия. Не так, что ли? Так. Но… старо, дружище, старо! Ещё что? Ведь ты не это хотел сказать?
А ещё человек изначально сотворён «по образу и подобию». Жук — нет. Что с жука взять? Тварь и есть. Человек — другое. Человек волей наделён и разумом. А главное — свободой выбора. Добра и зла, понимаешь ли. Сознательного выбора. СО-ЗНА-ТЕЛЬ-НО-ГО.
Это ключевое!
— Любимый, ну что ты там?
Прислонившись к дверному косяку, Ольга вопросительно смотрит на меня
— Иду, иду. С жуком вот заболтался…
* * *
К ночи ртутный столбик на градуснике медленно опускается с +5 до 0, к трем ночи до — 12’С, а утром меня едва не сдувает с порога порывом ледяного ветра. Хватаюсь за метлу, наскоро расчищаю заметенные снегом крыльцо и ступени. Слава Богу, есть свет, значит, с завтраком будет быстрее. Бросаю взгляд на Колины окна — тьма египетская. Странно, в такое время он уже всегда шароебится. Тем более в девять договорились выезжать…
«Может, горит с той стороны? — думаю я. — Если бы что-то пошло не так, он по любому бы пришел или позвонил… Ладно, займёмся хлебом насущным. Каша, пару яиц, молоко, бутерброды. Ольке кофе не забыть поставить. Что ещё? Печку разжигать не буду. Смысл? Приеду, затоплю…
Жена уже проснулась, но не встаёт, втыкает в телефон.
— Доброе утро!
— Доброе…
— Свет включу… Кофе ставить?
— Я сама. Что Коля?
— Темно пока. На него не похоже. На улице погодка… пиздец.
— Снег?
— И ветрюганище. С пяти плюс на минус двенадцать за ночь — не удивительно, что чердак разваливает. Ладно, раздупляйся рабочий народ, пошел я кашу ставить…
Пока не вырубили свет, нужно успеть выполнить набор привычных утренних операций. Включаю электрочайник, заливаю кипятком овсянку, ставлю доваривать на электропечку. Конфорки две, но в одной сгорел тен, так что яйца ставлю вариться следом на ту же самую. Если б и не сгорел, ничего бы не изменилось, все равно при двух работающих выбивал предохранитель на счётчике.
Домазываю маслом бутерброды, попутно считая до ста двадцати. Накидываю ещё десяток на коррекцию, выключаю печку. На медленно остывающую конфорку ставлю нержавеющую кружку с молоком — как раз дойдет. Ольга уже заварила кофе и накрывает его сверху блюдцем. Можно садиться…
Завтракаем. Моем посуду. Даже успеваю растопить печку. На часах пять минут девятого — Коля ни гу-гу.
Одеваюсь, иду к нему сам.
Коля в фуфайке и вязаном «гондоне» курит на веранде, облокотившись на перила. На вид вроде нормальный. Лида, его жена, замотанная в платок, как на известном фото немец под Сталинградом, спускается по приставной лестнице с горища. На спине здоровенный пук сена для коровы.
— Доброго ранку!
— Добрый ранок… Вы погоду-то смотрели?
«По звёздам, что ли? — хочется спросить у нее. — У нас же не вай-фай, как у некоторых!»
Поворачиваюсь к Коле:
— Все по плану?
— Ну да… Ты дорогу бачив?
— Ту, что по селу? Нормальная дорога.
— Смотри, намэты яки… — кивает Коля на занесенную дорожку, идущую от калитки к дому. Он всегда переходит на мову, когда хочет отказать, но ему неудобно.
— Да ну, с дороги сдуть должно.
— Ага… Тильки б не намэты. А то попадэтся якась гилочка, за неи зачепэться, та… Ну, я лопату визьму. Щас до тэстя позвоню, спитаю в нього.
Коля набирает тестя, долго слушает гудки, наконец полусонный голос отвечает:
— Да…
— Нэ спытэ? Машины на Росянку йздять?
— Та не бачив.
— Ви до викна пидийдыть.
— Зараз…
— Ну шо?
— Та ничого.
— Нема?
— Ни…
— Нэ однои не бачитэ?
— Не бачу.
— Добре. Дякую. Та всэ гаразд…
Коля отбивается, искоса смотрит на меня, бормочет, обращаясь ни к кому:
— Загрузнем… Я раз так тильки до Богдановки доихав, та назад повернувся. Ну, я лопату визьму… Щас, спробую ще кума набрать…
Коля ставит на громкую.
— Але, — отвечает женский голос.
— Кума, привет! А кум дэ? У зубника? А ви де? В Росянци? Як дорога? Бильш — мэнш… Та й мени трэба. Ни, соседа вийскогого жинку везём на автобус. Ага. Дякую. Куму прывит!
— Ну шо, — смотрит он на меня. — Будемо йхать. Кажуть, дорога нормальна. Ща я тут тришки разгорну…
Коля берется за лопату.
— Давай помогу! Где вторая?
— А хуй йи знаэ… десь у зэрни.
— Так пойди возьми.
— Та хуй з нэй!
— Смотри, тогда пойду, кофейка хапану.
— Йди.
— Нам сюда подойти или подъедешь? На девять?
— Да. Десь можэ, хвилин дэсять — п’ятнадцять десятого.
— Добро. Как раз досаберемся.
Возвращаюсь домой. Ольга заметно нервничает
— Что?
— Все нормально. Сейчас отгребется малехо и поедем. Не психуй, у нас времени с запасом. В крайнем случае, если застрянем, завтра поедешь. А чё, романтика…
— Знаешь что! — вспыхивает жена и мгновенно остывает. — Мне во вторник по любому надо в офис. А то с материальной помощью за окна пролетим. Ирка сказала: езжай, пока дают.
— Да шучу. Все будет хорошо…
Как и обещал, в десять минут десятого Коля подкатывает к дому. Прикрываю поддувало печки, перекидываю через плечо барсетку с документами. Ничего не забыли? Телефон? Кошелек? Тогда с Богом!
Дорога и вправду «бильш-менш». Только на выезде с Бабаков, под горкой, куда все стекало, протрушиваемся по колотому прихватившемуся льду, дальше идёт нормально. До Богдановки не встречаем ни одной машины, только невесть откуда возникший тонированный «крузак» плавно обходит нас и так же пропадает невесть куда.
Коля не гонит. Времени с запасом.
В десятый раз рассказывает историю про кума (у Коли тридцать семь крестников, если не завирает), которого занесло с дороги и втащило то ли в дерево, то ли в столб.
— На три штуки зелёных! — повторяет он, качая головой. — Вот это скупились… Я своего за пятеру брал!
У Коли «ситроен» двадцати пяти лет, пять из которых служил прежнему владельцу.
— Зато четыре литра на сотню! — подмигивает он мне.
Я говорю: «а», — и снова западаю в окно. Мне хоть бы и на тысячу…
На въезде в Росянку бигборд: усатый Тарас Шевченко в каске, бронике и с автоматом
Всякий раз как вижу его, внутренне ржу, вспоминаю первый свой сюда приезд в банк для оформления зарплатной карты.
Нас пятеро в «ауди». За рулём Лева, тогда ещё и.о. командира отделения. На заднем я, Гном и Птица — тракторист с Полтавщины, с двадцать второго бессменно окучивавший скучающую женскую половину своего села и в конце концов отловленный по пьяне тэцэкащниками.
— Э, э! — кричит Птица, тормоша Гнома. — Це ж той… ну, як його? Шо виршы пышэ…
— Шевченко, — подсказываю я.
— Точно! — хлопает по коленке Птица. — Охуеть, а вин шо, тэж воюе?
Все вопросы типа: «а почему у вас так?» или «как вы могли до всего этого докатиться?» с этого момента позволю себе считать некорректными и бессодержательными.
Но я отвлекся. От бигборда с воинственным Тарасом до автовокзала не больше километра…
Выбираюсь, подаю руку Ольге. Закидываю на плечо ее дорожную сумку. На первой, она же единственная, платформе стоит большой белый «спринтер», и чуйка шепчет мне, что это именно то, что нам нужно.
— Пойдем быстрее, — говорю жене. — Чем черт не шутит…
Черт не шутит, и мои предположения оказываются верными. За стеклом «спринтера» радующая глаз табличка «Умань— Черкассы».
Для пущей уверенности заглядываю в салон. Там уже сидит несколько пассажирок женского пола. Мужиков — ни одного. Водила отсутствует.
— На Умань? — интересуюсь у ближайшей дамы.
Та утвердительно кивает.
— Ну, что? — нервничает Ольга.
— Да вроде на Умань. Где водила бродит, блин…
— Я пойду, возьму билет.
— Да погоди, тут дешевле…
Из дверей автовокзала показывается лысоватый низенький мужичок.
— Вы водитель? — обращается к нему Ольга.
— Я.
— Сейчас, билетик возьму…
— Девушка, вам ехать или билетик? — бесстрастно осведомляется лысый.
— Ну…
— Садитесь, поехали.
— Поехали, — беру я жену под руку.
Обнимаю, прижимаю к себе. Она, наверное чувствует то же, что и я. Руки ее опускаются и прощальный поцелуй выходит смазанным…
Мы с Колей стоим ещё какое-то время. Коля курит, а я, натянув капюшон, ежусь под порывами чуть поутихшего, но все ещё морозного ветра. Наконец «мерс» трогается и отваливает от «перрона».
Тут же звонит Ольга.
— Любимый, я поехала!
— Вижу.
— А вы ещё тут?
— А как же, — улыбаюсь я. — Никогда не лишне проконтролировать: а то домой, домой, а сама — раз, выпрыгнула и к чужому дядьке.
— Ветров, ты что, ревнуешь? — удивляется жена. — Прекращай, тебе не идёт.
* * *
Хожу по хате как потерянный с совком и веником в руках, ворочаю с боку на бок тлеющие головешки в печи, на автопилоте возвращаю на «родные» места переставленные, перевешенные Ольгой ведра, тазы, полотенца… Тупо смотрю на них и снова возвращаю на место. Пусть будут там, где оставила их ее рука.
Знаю, завтра все будет по другому, но сегодня… сегодня мне сможет помочь только одно лекарство… Сесть и попытаться облечь свои чувства и мысли в слова, слова в предложения, предложения — в текст, желательно со смыслом. Ничего, если поначалу сумбурно, где-то вкось и вкривь, сейчас главное накидать по горячему канву, редактировать будем потом…
Примащиваюсь на кухне у окна. Сначала медленно и нехотя, но мало помалу проваливаюсь с головой.
Солнце щекочет затылок. Ему высочайше плевать на мои проблемы, мою писанину и самого меня. Оно выполняет свою ежедневную привычную работу. А значит, и мне нужно делать свою. Как там в песне?
— Вы полагаете, все это будет носиться?
— Я полагаю, что все это следует шить!
Золотые слова. Лучше не скажешь.
* * *
Нас потихоньку готовят к отправке в сектор. Доводят до ума технику, путевые/боевые листы, штатки. Касаюсь этого движа лишь краем уха, поскольку в располаге появляюсь редко, лишь на проверку. В наряд меня почему-то не ставят, наверное, думают, что ещё не уехала жена. Ну и я о себе не напоминаю…
На построении комдив сообщает, что едет только вторая батарея плюс взвода управления и обеспечения. Поэтому с отпусками балалайка, так как… «ну, вы сами понимаете». Понимаем, чего тут непонятного.
Имеются в виду отпуска официальные, поскольку в неофициальные — судя по периодически исчезающим и вновь появляющимся через некоторое время довольным физиономиям — съездила уже как минимум половина батареи. Мне вообще волноваться не о чем, в феврале у меня только полгода. Да и не нужен мне зимой отпуск. Чем заниматься? Только по гостям водку пить. В общем, не знаю, как оно там дальше будет… поживем — увидим.
— На днях должна приехать комиссия из третьего корпуса, — добавляет комдив, — к которому, как вы знаете, мы прикреплены. Будут проверять все, от документации до нужников. И, возможно, я буду ещё раз просить вас кричать «слава Украине», хотя нихуя она не слава. Слава будет тогда, когда будет победа на поле боя… Также завтра будет психолог, проведет собеседование со второй батареей. Если у кого-то есть какие-то вопросы или пропозиции, можете ему озвучить…
«Психолог так психолог, — думаю я. — Хоть какое-то разнообразие. Если будет тестовый опрос, можно попробовать косануть под параноика».
* * *
Психолог — маленький, лысоватый мужичок, больше похожий на водителя троллейбуса — легок на помине; заявляется аккурат на следующее утро в компании такого же лысоватого коротышки, только с бородой, который оказывается полковым капелланом. Нас собирают в одном из классов на втором этаже. Первым слово берет капеллан. Он вещает, как и положено, о Боге. Начинает как обычно с горнего, понемногу спускаясь на грешную землю и заканчивает почти молотовским о том, что наше дело правое и победа будет за нами. Потом отправляется краткий молебен, в котором — в виду отсутствия ожидаемых агиток и прокламаций — принимаю участие и я, к слову сказать, один из двух десятков присутствующих. Остальные просто стоят, быть может, молясь в душе, но видимым образом это никак не проявляя. Больший мой тезка стоит рядом, разглядывая кончики своих берцев. У них крестное знамение тоже считается атавизмом.
Место капеллана заступает психолог, речь которого напоминает скорее закидуху креативного менеджера. Чтобы не тратить драгоценное время читателя на цитирование наиболее ярких моментов, сформулирую одной фразой: война надолго; подумайте — хотите ли вы интегрироваться в нее и расти как специалисты, или сидеть в тылу, пропивая свои несчастные двадцать тысяч?
В общем, выходим мы духовно и психологически подкованными.
— Знали б, не приходили, — говорит Игорь.
— Это лишь первые ласточки, — отвечаю я.
* * *
Возвращается из командировки в «тройку» наш замполит капитан, детина, органичней смотревшийся бы где-нибудь у гаубицы под Покровском, чем играющим в планшете в своем кабинете в глубоко тыловых Бабаках.
— Я прывиз вам добри новыны, — объявляет он нам на вечернем построении.
Если в этот момент выключить в коридоре свет и прислушаться, может показаться, что я тут один…
— Ну нэ то що добри, алэ й нэ погани, — добавляет замполит.
«Давай уже, не тяни, сука, кота за хвост!»
— Вам усим видомо, що трэтий штурмовый корпус славный нэ тилькы бойовымы справамы, алэ й також и традыциямы. Нам, як одний з його частын, прыйшов час до ных долучытыся. Ось дэяки з нововвэдэнь. Иснуючэ вийсковэ витання «бажаю здоров’я», зи своею суттю е пэрэжитком радяньскойи сыстэмы, та зминяеця на «слава Украйини». Видгук – «гэроям слава!» Звэрнэння «пан» бажано зминыты на «дружэ», або «шановный». Стройова стийка тэпер нэ рукы по швах, а рукы за спыною.
— Как у эсэсовцев, — шепчет кто-то.
— И прывитання. Нэ потыск долони, як завжды, а потыск пэрэдпличчя… вы навить бачылы… Це давня традыция: щоб ваш визави нэ ховав у рукави ниж, тыпу того. Зрозумило, зараз нэ про цэ, алэ… Загалом нихто нэ кажэ вам прыйматы цэ у побут прямо зараз, кожэн повынэн з цым пэрэспаты. Якось так.
Возвращаемся домой, присвечивая себе налобными фонариками.
— Прямо как у нациков, — говорит Игорь. — Скоро «зиг хайль» кричать заставят.
— Что значит «как»? — фыркаю я. — А они кто? Азов! Нацики и есть, самые натуральные. Вот мы с тобой встряли. Не знаю как «хайль», а «героям слава» заставят точно.
— Я не буду, — угрюмо отвечает тезка.
— Такая же фигня.
* * *
В ночь перед приездом комиссии на нас выпадает рекордное количество снега. Бреду на построение в восемь утра, проваливаясь по щиколотку, оставляя за спиной на белой девственной целине одинокую цепочку следов. Прям бабаковский Армстронг да и только! Село словно вымерло. Только у двух-трех хат замечаю очищенные пятачки у калиток. Человеческие следы начинаются почти с центральной дороги, от хаты, в которой тоже живут двое наших.
Выбираюсь из сугробов на дорогу. Тут уже полегче, можно идти по накатанной машинами колее.
После построения тезка попадает на полы, а я на снег. Лопат всего три, работников — семь. Сначала мы меняемся, потом сменщики начинают понемногу один за другим пропадать и вскоре нас остаётся как раз по количеству лопат.
«Не, ребята, так не пойдет, — говорю про себя я. — Погуляете, приходите, а остаток как-нибудь догорнете без меня».
Цепляю пакет с заранее захваченным в столовой хлебом и хрущу домой.
Печка уже почти потухла, но в первую очередь снег. Беру у соседа сэзэчешника лопату (как ещё не пропил!), прокладываю тропку от дороги к крыльцу, потом от крыльца к сараю и вниз огорода.
Вваливаюсь в хату мокрый вплоть до трусов, стягиваю с себя комбез и термуху, развешиваю на протянутых под потолком против печки веревках. Подкидываю в печку дров, ставлю на конфорку кофе и тут же как назло вырубают свет. Переставляю кружку на печку, но жар еще слабый, кофе подходит медленно. В ожидании полуголый хожу из комнаты в кухню и обратно. Неожиданный звонок заставляет вздрогнуть.
«Кто это в такое время? Олька вроде на смене…»
Звонит Игорь Большой.
— На построение собираешься?
— Какого хера?
— Комиссия приехала.
— Блядь… Пиздец, я весь мокрый… Кофе вот поставил…
— Ну смотри. Я уже одеваюсь.
— Хули смотреть? Идти надо. Сейчас сколько? Давай в половину… в тридцать пять на перекрестке.
— Давай.
Напяливаю непросохшее белье, комбез, подматываю с поленницы у печки берцы, запихиваю в печку здоровенный ясеневый абапел и выдвигаюсь.
— Про построение в группу скинули? — интересуюсь на ходу у тезки. — Комбат?
— Дима.
— А…
— Света не было, вай-фай не работал. Сейчас свет дали, как раз увидел…
— В смысле сейчас?
— Ну, он ещё минут пятнадцать назад написал.
— Охуеть. Там, наверное, все стоят давно!
— Наверное.
— Так, может, ускоримся?
— А какая уже разница?
Доходим до располаги. Двое наших с третьей батареи курят у крыльца.
— Вы куда?
— Туда.
— На построение?
— Ага.
— Там ваши уже стоят…
Смотрю на тёзку. Хоть, блин, не ходи!
Но идти надо. Без вариантов.
Протискиваемся в дверь черного хода. На счастье как раз нет света, и мы незамеченными пристраиваемся с краю строя. Зачитывают по списку пофамильно. Названный выходит из строя, дублирует ФИО, звание и посаду, т.е. должность. Пытаемся сообразить, прошла ли наша очередь или ещё нет? Вроде пока нет.
Замечаю, список какой-то не такой. Большинство выходящих не знает своих посад, а тем, кто знает, прежняя заменяется новой: водитель становится наводчиком, такелажник номером обслуги…
— Давай как-то по за строем пробираться! — шепчу я Игорю. — К своим.
— А это кто? — удивляется он.
— Блин…
Мы действительно стоим в своей батарее (других-то и нет), только не где обычно, а на месте ВМЗ и управления, а со света пока раздуплишься…
Перед строем кроме комдива с комбатом и взводных Димона и Вовы ещё четверо пришлых: трое бородачей и четвертый лысый. Одеты кто во что горазд, но ни пиксель, ни мультикам в глаза не бросаются.
Один из бородачей держит в руках обновленную штатку.
— Ветров!
Делаю шаг вперёд
— Ветров Игорь Сергеевич, солдат. Начальник электростанции.
— Оператор БПЛА, — корректирует бородач.
«Охренеть, вот это попал, — думаю, возвращаясь в строй. — Ладно хоть не снайпер-водолаз…»
Вышедший следом тезка оказывается радиотелефонистом.
— Это ещё кто такой? — пихает он меня.
— Ну, это когда ты на радио, типа там диджей, звонки принимаешь, заявки на песни всякие…
— Хорош брэхаты!— — Хорош брэхаты!— шепчет сзади переведенный к нам с кухни повар Вася. — Цэ якраз самисэнькый пэрэдок. Будэ коректуваты роботу батарэйи. Я в АТО колы був, якраз цым самым и занимався.
Игорь хмурится. Радиотелефонистом он ещё быть согласен, но корректировщик точно его не устраивает.
Окончивший список бородач совместно с комбатом и взводными начинают перестраивать нас согласно новой раскладке. Я, Игорь, Андрюха, Юрчик-наркот и ещё четверо наших попадаем в отделение батарейного управления. Каждый облегчённо выдыхает. Это лучше, чем рысачить по полям на САУ или тягать снаряды. И даже чем носить бревна и рыть капониры.
Правда, остаются еще вопросы касательно новой специализации: дрон батарейной разведки или обеспечения — это одно, бомбер или камикадзе… Хотя камикадзе вряд ли, не наш профиль, это либо штурма, либо специализированные формирования. В общем, пока от жопы пронесло, а там будем соображать по обстановке.
Звучит команда: орудийным расчетам и отделению обеспечения — по отделение управления — строиться в холле (там светлее) согласно нового штатного расписания.
Мы ввосьмером остаёмся.
Со своего места мне виден левый фланг стоящих на новом месте расчетов, точнее, самый его краюшек.
Кто-то из «азовцев» неожиданно и громко восклицает: — Слава нации!
— Смерть ворогам! — откликается строй, прикладывая кулак к сердцу. Не знаю, все ли кричат и повторяют соответствующий жест, думаю, все, но четверо-пятеро находящихся в поле моего зрения исполняют это весьма вдохновенно.
— Сейчас будем «слава нации» кричать, — оборачиваюсь я к Игорю.
Тот прикладывает под нос два пальца:
— Гитлер капут!
И добавляет: а слава только Богу!
Тут я с ним согласен на сто процентов.
Кричать «смерть ворогам» и «хайль гитлер» нас сегодня не заставляют. Первым из нашей могучей кучки выдергивают Юрика, а за ним меня. Вид у Юрика такой, будто его поймали с дозой «чернухи» на кармане. Один из бородачей что-то хмуро выговаривает взводному Вове. Чем-то Юрик их походу опечалил…
— Солдат Ветров Игорь Сергеевич, — представляюсь я.
Бородач оглядывает меня с головы до ног:
— Что вы знаете о дронах?
— Ничего. — признаюсь чистосердечно.
«Азовец» переводит взгляд на Вову. Тот разводит руками:
— Розумиетэ… в нас тут люды з вулыци.
— На гражданке чем занимались? — следует второй вопрос.
— Так, всем понемножку…
— Специальности нет, так понимаю?
— Нет. Разнорабочий.
— Образование?
— Средне-техническое.
— Средне…
— Техническое. Энергостроительный техникум. Заочно. Монтаж и эксплуатация котельного оборудования и пылеприготовительных систем.
Бородатый слегка морщится, снова смотрит на Вову.
— Це щось… зв’язанэ с энергэтыкою, — поясняет тот.
«Азовец» кивает. Ответ удовлетворяет. Кандидат, похоже, не очень.
— Ещё кто-то есть у вас? — устало спрашивает он у взводного.
— Э… та… щэ Тыщук, розвиднык, алэ… вин — кухар.
Бородатого прорывает.
— Так почему он у вас, а не во взводе обеспечения?!
— Во взводе обеспечения полная штатка, — поясняет из-за плеча комдив.
— Так засуньте его куда-нибудь!
— Засунем.
Бородач ещё что-то вычитывает Вове, наконец тот поворачивается и показывает, что я могу быть свободен.
— Уси вильни, — добавляет он вслух.
Расходимся. Мы с Игорем не торопясь бредем знакомой дорожкой. Спешить некуда.
— Слава Богу, до нас очередь не дошла! — облегчённо вздыхаю я. — День бы нам точно испортили. Будем надеяться, это последнее построение на сегодня.
— Не бери в голову, — беспечно отзывается тезка. — Все будет хорошо.
— Да уж куда оно денется, — соглашаюсь я.
Часть восемнадцатая
Бог всегда воплощает наши мысли и желания в реальность. Ну, почти всегда. Только по-своему. Общее, как правило, остается, а вот нюансы могут меняться. Это как в детском анекдоте про негра: и превратил его джин в унитаз в женском туалете…
Так и мои мысли о маяке и домике на краю географии в конце концов облекаются в доски, бревна, глухомань, шныряющих по меже фазанов, книги, молитву и одиночество. Только Реюньон заменяется Бабаками, а старый маяк колониальных времен — своей ровесницей мазанкой с печкой взамен фонаря и лязгом колодезной цепи вместо скрипа весельных уключин.
Неопределенно как-то получается с Пятницей, но если представить, что Робинзон сам иногда отправляется погостить на большую землю, то…
После продолжительного молчания выходит на связь старший. Он в «Скале» — это штурма. Постоянный моральный прессинг, жёсткий контроль, телефоны отбирают, позвонить родным дают в лучшем случае раз в неделю и то пару слов: все нормально, люблю, целую.
Где, как, что? — естественно, табу.
Удалось раздобыть второй телефон, прячет его. После предыдущей неудачной попытки побега из Грабовцов за ним пасут, и в случае очередного залета неприятности могут увеличиться в геометрической прогрессии.
Сейчас они в Кировоградской. Готовят (как и нас) к выходу в сектор. Вроде в Харьковскую, а там черт знает: война, — каждый день все меняется.
Рассказывает, у них тоже всяких хватает. Есть и нормальные. Верующие в том числе. Один, сорокасемилетний, сказал: я в братьев стрелять не буду. Отвечают: тогда мы тебя застрелим.
Я говорю: — Такой при случае сразу в плен сдастся.
— Они наших в плен не берут.
— Как так?
— Так. Приказ у них.
— А у вас?
— И у нас приказ.
Вот такая война. Сучья.
Не за территории. Не за идеи.
За души человеческие война.
Как будто Бог с чёртом договорились: а давай-ка разберемся — кто в самом деле за белых, а кто за черных? А то смотришь — вроде все одинаковые, ни хорошие, ни плохие. На работу ходят. В церковь иногда. Детей воспитывают. Некоторые даже книжки читают…
Как разобраться: ху из ху? И что у каждого из этих ху внутри, в самой сердцевинке? Только ху?.. Или, может, чего ещё интересного?
Пишу, надо мной ракета прошла. За ней вторая, третья. Рев, потом свист. На Западную летят. Вот бахнуло. Похоже, сбили одну…
По ходу с переговорами опять не заладилось. Да и не мудрено. Ширма это, понты для приезжих.. Все давно уже о чем надо договорились, а нам Ваньку валяют, спектакль крутят.
Иначе как увязать «демилитаризацию» с внесением захваченных территорий в конституцию, а «денацификацию» с гасиловом ТЭС и подстанций. Да, почему дроны в многоэтажки врезаются, для меня не секрет. В мой дом таким же макаром прилетело. ПВО не заморачивается, школа под ним или детский садик. Работа такая.
Но по факту выходит, вся пиздота в шоколаде — ворует, торгует, кричит «до победного!», а народ без света сидит, без тепла, а часто и без воды. И кто скажет, может, за эти четыре года хоть какая хрень завалящая по той же Конча Заспе прилетела? Может, по СБУ какому или зраде? Понятно, там бункера на пять этажей вниз, да и не сидит в них никто давно. Но хоть народ увидел бы — с кем на самом деле воюют…
А нынче даже тот, кто считал, что Россия к нам просто формат сменить пришла и власть посадить себе адекватную, только руками разводит.
«Как с Мадуро нельзя было? — спрашивают. — Чтоб за день, а не пятый год кряду измываться…»
Можно было. В четырнадцатом. До Полтавы с Житомиром не знаю, а до Днепра, Харькова, Одессы точно. Притом, по зелёной. А в каждом новом мегаполисе ещё и добровольцами обрастая. Нацбаты не в счёт. Все эти айдары с азовами тогда в говно раскатали бы. Не без «северного ветра», конечно.
С Мариуполя, помню, тогда как крысы щемились: СБУ архивы жгло, на дороге машины друг на друга наезжали…
Остановились? Договорились? Оно и понятно. В какие потом заграницы Ахмету с ДНРовским клеймом свои товары продавать?
Кто виноват? Сурок? Есть такое. Только не он один. Были ведь и другие. Из тех, кто повыше. А кто повыше, если пушной на то время помощником… президента РФ являлся?
Ось така хуйня, малята, як дид Панас казав. Так что, хлопчики й дивчатка, все эти мовы, памятники, денацификации, демилитаризации, пушкины с булгаковыми, распятые мальчики, снегири да синички — на дураков для пошуметь. А ушлые циничные дяди всех стран и народов под шумок этот пилят и рубят охуетительные охулиарды. И не гривень, разумеется.
* * *
Бог всегда воплощает наши мысли в реальность..
К чему это я? Так, подумалось. Вот ружье чеховское. Висело, быть может, годами, никого не трогало. И до него никому дела не было, висит себе и висит. А потом вдруг…
Мы с товарищем мечтали попасть в Славянск ещё в четырнадцатом. Прорваться к окружённому там, тщетно взывающему о подкреплении Стрелкову. Однако ни товарищ, ни я не понимали, как туда в сложившейся ситуации пробраться. На ближайшем блокпосту нами вполне обоснованно могли заинтересоваться. Никакой легенды на этот счёт у нас не было. Родственников и знакомых на Донбассе тоже. Отправиться наобум в никуда…
Не знаю, возможно, я тогда себя этим оправдывал, а нужно было хотя бы попробовать, но…
Мы оба не приняли Майдан изначально. Когда полетели первые коктейли по беркутовцам, я засомневался. Когда прилетела ракета по мирняку у Луганской ОГА, понял: все, страны больше нет. С этого момента — этого дня, этой секунды — новая власть стала для меня непримиримым врагом. Мне не с кем и нечем было с ней сражаться, разве только пером, что я и делал. Маяковский приравнивал перо к штыку. Не знаю, насколько остер и эффективен оказался мой «штык», но найти и убить меня обещали как минимум раза три, да и свою гражданскую позицию я не хотел ни от кого скрывать. Наоборот, страстно желал, чтобы все знали: я думаю не так. Я считал эту войну истреблением моего народа; той немалой его части, которая выступила против циничных ублюдков, пришедших к власти на волне госпереворота, точнее, той идеологии и того вектора направленности, которые они несли.
То, что это циничные ублюдки, мы осознавали тогда ещё смутно, скорей интуитивно. Время в дальнейшем подтвердило наши догадки, умножив их в квадрате.
Сейчас, оглядываясь назад и видя, что из всего этого получилось, я не жалею о том, что не попробовал. Знаю, кто-то скажет: может, как раз твоих рук и не хватило для победы. Это не так.
Сейчас, спустя двенадцать лет, я отчётливо понимаю, что в данном формате никакой «победы» не могло бы случиться в принципе. Мало того — ее и НЕ ДОЛЖНО было случиться.
Вильна Сич, Южноукраинская трудовая федерация, Новороссия никому не нужны. Точнее, может и нужны голытьбе, «униженным и оскорбленным» где-нибудь на краю географии. Но сильным мира сего любая вольница есть кость в горле. Потому что бросает вызов. Потому что предполагает сравнение. А это крах. Рептилоиды, сидящие на денежных мешках, никогда не допустят краха. Они не остановятся ни перед чем, все зальют кровью, уничтожат тысячу, сто тысяч, миллион, сто миллионов… Количество голов и гекатомб тут не имеет значения. Для рептилоидов и то, и другое — абстракция.
А потому принцип «разделяй и властвуй» и в наши дни остаётся не менее востребованным, чем в дни «преданий чудных».
* * *
Когда сместили Стрелкова, я особо не удивился. Мало ли, такой человек нужен и в тылу, не вечно же ему с наганом по баррикадам бегать. Потом были: Бэтмен, Болотов, ОБРОН Одесса…
С каждым разом я удивлялся все больше, сводя одно к недостатку информации, другое к некой «целесообразности», но прецедентов становилось все больше, а аргументов все меньше…
Когда расстреляли Мозгового, я понял: все. Вообще я тогда многое понял. Притом как-то сразу.
Имена следующих звучали уже каким-то далёким фоном. Каждый из них был по своему фигурой, но ни один — символом, знаменем, Личностью, способной повести за собой народ. Наверное, именно тогда я открыл для себя давным-давно известную истину: справедливости в этом мире нет и никогда не будет, а плодами побед романтиков все равно неизменно воспользуются негодяи.
Наверное, тогда я понял, что путь оружия, путь Че Гевары, это — путь в никуда. Ты можешь уничтожить тысячи, десятки тысяч негодяев, но пока не уничтожен дракон, живущий в твоём собственном сердце, ванька-встанька все равно вернётся обратно. В исходное положение.
Что же тогда? Дать беспределу восторжествовать над справедливостью? Смолчать и отвернуться? Терпеливо пропустить вперед «евреев, коммунистов», а потом шагнуть самому?
Я про другое. Про то, что правду эту нам нужно сначала попытаться отыскать в самих себе. Но отыскать ее самостоятельно, без Бога, невозможно! А к Богу не придёшь держа руку ни на «сохе», ни на прикладе автомата. К Богу можно прийти только с открытым и чистым сердцем. В этом-то и сокрыт и явлен нам вековой вопрос и ответ: только очистившись сам, ты сможешь сделать чище мир вокруг себя. Изменить его без крови, без смерти, без слов. Только тишиной в своем сердце…
* * *
О выезде предупреждают с вечера. Куда — конечно, не говорят, да оно и правильно. Меньше знаешь, здоровее будешь.
Просыпаюсь в четыре. На дворе темно, но понимаю — уже не усну. Встаю, начинаю паковаться. Решение правильное. Несмотря на то, что все, казалось бы, собрано заранее, два выгаданных часа до сигнала будильника приходятся очень кстати.
Завтракаю. Ещё раз прохожусь по вещам: привязанный к балу спальник, скатка с матрасом, барсетка, рюкзак, неподъемная хозяйственная сумка, куда сгреб все что мог, от консервов и смальца до терки со сковородкой. Прихватил даже один из трёх мусорных совков и бельевые прищепки. Все это в разное время приобреталось нами, а на новом месте неизвестно, что и когда может пригодиться. Едем в никуда…
Опускаюсь на краешек кровати. Присядем, что ли, на дорожку. Потом подходящей минуты может не оказаться…
Окидываю взглядом полупустую, словно осиротевшую, комнату. Прощай, хатынка! Здесь прошли не самые худшие мои дни и месяцы. Прощай, кровать с железными шишками, на тебе были написаны, быть может, самые живые и вдохновенные главы Записок.
Прощай Спас с выцветшими красками и трещиной посередине. Быть может, перед тобой были произнесены самые горячие и искренние мои молитвы. Я хотел бы забрать тебя с собой и сохранить от пыльного сарая или чего похуже, но… мне кажется, так было бы неправильно. Храни же этот дом и будущих его обитателей! Кто знает, быть может когда-то перед тобой предстанет такой же никому не известный Nemo в комбезе цвета хаки и произнесет те же самые слова, какие я произношу сейчас.
Да будет, Господи, Твоя воля!
Прощай мой старинный маяк на краю географии! Не скажу, что мне будет не хватать тебя, скажу только, что крохотная частичка тебя, которую я заберу с собой, останется во мне навсегда.
Грустно расставаться. Но мне нужно идти дальше. Я мог бы остаться, и нам было бы хорошо вдвоем, но если я останусь, не сможет исполнится то, что должно исполниться. Надеюсь и ты будешь помнить меня — осколок отчей родины, на которой я, нежданно-негаданно, оказался гостем…
После завтрака объявляют погрузку батарейного инвентаря и личных вещей.
Коля уже прогрел машину и ждёт меня на веранде с кофе и сигаретой в зубах.. Укладываем собранные вещи, грузимся. Едем за Игорем, забираем его с вещами, возвращаемся в располагу. Там уже идёт погрузка ящиков, коробок и лопат в новенькую тентованую «Вольво». Присоединяемся, попутно укладывая сверху и свое. Потом машина переезжает к центральному входу и начинается общая погрузка. Тянут все: баулы, коробки, сумки, рюкзаки, разобранные железные кровати, матрасы, раскладушки…
Мы с тезкой плавно петляем. Дальше управятся без нас.
По пути набираю Колю.
— Я свободен.
— Отлично! Давай прямо к нам. Лида тут картошечки поджарила, салатик, грибочки… Выпьем по рюмочке. Сейчас и Павло зайдет…
— Зайду, — отвечаю.
— Вы когда отправляетесь?
— Говорят, вроде после двух. А, может, и вечером. Успеем…
— Добре. Ждём.
… «По рюмочке» затягивается до обеда. Не успеваем поблагодарить хозяйку и разойтись по хатам, звонит Павло.
Теперь поляну накрыл он и ждёт нас с Колей к себе. Понимаю, перебор, но отказывать неудобно. Не тот случай…
Три крайних раза показываю Паше — по половинке, но чувствую, нагрузился уже основательно.
Спасает положение звонок Игоря.
— Ты где? Тебя все ждут!
— В смысле? Построение, что ли?
— Да! Уже выезжаем!
— Твою мать… Бегу!
Поднимаюсь из-за стола:
— Простите, мужики. Теперь точно пора… Я за рюкзаком.
— Давай, давай… — мужики, кряхтя, выбираются следом. — Мы за тобою. Там и попрощаемось…
Забегаю домой, напяливаю броник, перекидываю через плечо барсетку, на спину рюкзак.
— С Богом!
Обнимаемся на дороге. Отдаю Паше ключи, он передаст хозяйке.
— Как все закончится, обязательно ждём в гости! С Игна-а-атом!
— Заметано-о-о!..
Рысью, переходящей в рваный аллюр, устремляюсь к располаге. На пятачке у кургана уже стоят три « Богданы».
Рядом прохаживается Игорь:
— Быстрее, тебя только ждут! — орет он мне ещё издали. — Не, не, не сюда, там занято уже!
— А куда, блин?
— Игорёк, сюда давай! — высовывается из кабины головной машины Гном. — Тебе повезло, остальные уехали уже.
Закидываю рюкзак, вскарабкиваюсь по ступенькам, с трудом закрываю за собой тяжеленную, оснащенную гидравликой, дверь.
За рулём флегматичный Лева.
— Здорово!
— Привет.
Осматриваюсь. В похожей на пульт управления летающей тарелки кабине кроме меня, Гнома и Левы, как минимум ещё двое устроились на заднем кресле. Походу наши батарейные, но я их знаю только в лицо, а знакомиться сейчас неудобно, да и недосуг.
Кортеж трогается.
«Прощайте, Бабаки! — говорю мысленно. — На этот раз, наверное, навсегда».
Дальше всё следует по привычному сценарию, как говорят в армии — в рабочем режиме: дорога, погрузка техники на эшелон на неизвестном глухом полустанке, закрепление на платформах, ушатанный плацкарт с розеткой возле туалета, угрюмая проводница, засаленные, похожие на собачьи подстилки, подушки и матрасы, жёлтые плавленые сырки с колбасой ядовито-карминного цвета на сухпай…
Сдабриваем нехитрый ужин салом с луком и оставшимися глотками вискаря из фляги и тут же вырубаемся под мерный стук колес идущего на восток поезда…
Вечером следующего дня на боковой товарной ветке вокзала Берестына (бывший Червоноармейск) в полной темноте все повторяется в обратном порядке.
Закончив, грузимся по машинам. На этот раз мне достается место второго пассажира в бортовом «мерсе» с болтающейся в кильватере на фаркопе пустой бочкой для воды.
Мои новые спутники — водила Клим и его напарник Жека — также из нашей батареи. Сначала числились в расчетах, но, видимо, не оправдали доверие и были переведены в привези-отвези, то есть в отделение логистики. С первым я иногда здоровался на построении, со вторым до сего дня не пересекались.
Ребята оказываются спокойными и немногословными, чему я, учитывая предыдущие мероприятия и все сопутствующие им побочные эффекты, несказанно рад.
Я видел в жизни немало дорог, но та, которой мы добираемся из Берестына в Изюм, затмевает собой все предыдущие. Сказать: дорога была усеяна многочисленными выбоинами не поворачивается язык. Вернее было бы: через одну большую яму, петляя и извиваясь ужом, как-то пыталась пробираться дорога…
Летаем по кабине, как кубики в покерном стаканчике, впиваясь пальцами во все более менее закрепленное и имеющее хотя бы минимальную площадь выступающей поверхности. Притом, если Клим держится за баранку, а я за ручку над дверью, то Жеке остаются только два узких кольца находящегося над его головой аварийного люка, отчего он напоминает мне атланта, отчаянно ловящего руками ускользающее небо.
Машина, словно угодивший в шторм глиссер, прыгает с волны на волну, то проваливаясь в никуда, то взлетая над озаряемой светом фар бугристой равниной, а вместе с машиной и мои попавшие с бала на корабль охреневшие внутренности.
Как мы не рассыпаемся на запчасти, или как минимум не теряем какое-то из колес, остаётся для меня загадкой. Но, всякий раз возвращаясь к реальности, ощущаю, что все колеса в наличии, а потолочный поручень с моими впившимися в него пальцами — на своем месте.
Наконец асфальтовый хаос сменяется относительно ровным отрезком, и мне снова удается задремать. Когда же я открываю глаза, взору моему предстает тягостное зрелище проплывающих мимо мертвых домов: зияющие провалы блочных и кирпичных коробок, свисающие тут и там исковерканные оконные рамы, гнутая арматура с прилипшими кусками бетона, посеченные осколками стены…
— Где мы? — протираю глаза. Спать больше не хочется.
— Изюм, — отвечают мне.
Едем по пустынным улицам. Сереет. Понемногу пейзаж начинает меняться. С каждым новым лучом рассвета город как будто воскресает. Нетронутых домов становится все больше, появляются многоэтажки, припаркованные под ними автомобили, магазины…
Понимаешь — центру достается меньше.
« Где-то тут и Витька сейчас, — думаю я. — Интересно, будем делать остановку? Прикольно было бы увидеться».
* * *
Но остановку не делаем. Проезжаем город насквозь. За блокпостом сворачиваем с главной дороги вправо. Странно. Куда это мы?
Начинаем спуск. По обеим сторонам дороги на расстоянии десятка метров друг от друга две шеренги похожих на виселицы столбов для натяжки антидроновых сеток, окаймленные «выгрызенными» отвалами породы. Ни деревца, ни кустика, ни птички — лишь железо и камень.
«Словно вход в ад, — думаю я. — Жутковатое место».
Так и кажется, что услышишь сейчас знакомый тоненький, напоминающий электробритву, звук и из-за ближайшего бугра вылетит четырехкрылый юркий комар. Воздух буквально пахнет смертью — гнилостной сладостью с металлическим привкусом, как нож для открывания консервов.
Ещё поворот, и караван наш выбирается на чистую ровную дорогу. Столбы все также уходят к горизонту, но их уже, то тут то там, перечеркивают серые колючие гривы лесополос. К одной такой мы вскоре с дороги и съезжаем.
— Это типа приехали?
Жека пожимает плечами. Мог бы хоть что-то бекнуть в ответ. Оказывается, иногда и хорошее способно раздражать.
Кручу головой, но кроме столбов нигде не замечаю ничего похожего на произведение рук человеческих. Ни намека на присутствие поблизости села или фермы, или куда ещё нас к черту везут, не в лесопосадку же эту!?
Оказывается, именно туда.
Как выясняется впоследствии, несмотря на хмурую облачную погоду Андреич решает не рисковать и переждать до темноты.
В сопровождении зампотеха, наматывая на колеса внедорожника пласты смешанной с остатками льда грязи, он, одно за другим, определяет каждому водиле место временной дислокации и раздает персональные указания.
Получив свое, Клим, сшибая ветки сушняка и сминая метёлки кустов, загоняет «Мерс» между двумя старыми корявыми вязами. Топора, естественно, нет. Наскоро закидываем торчащую задницу бочки сволоченными со всех сторон сухими ветками. Получается срала-мазала-белила, но ничего другого все равно не придумать, на дворе начало марта.
Начинает срываться мелкий снежок. В нетопленой кабине холодно, а я одет достаточно легко. Но соляры выдают в обрез, а нам ещё гарцевать назад по раскисшему плывущему под колесами полю, поэтому экономим.
Для разнообразия и чтобы хоть как-то согреться, решаем пошариться вокруг, заодно и уточнить, что за деревянные длинные ящики видели в кустах, когда собирали ветки.
Клим остаётся в машине, а мы с Жекой отправляемся в разведку.
Найденные ящики темно-зелёного цвета имеют несомненно армейское происхождение и предназначались по-видимому для транспортировки и хранения зарядов к РСЗО.
Это подтверждают и разбросанные по округе вспоротые цинки, внешне похожие на патронные, но имеющие квадратную форму и более объемные. В них, похоже, находились капсюли или взрыватели. Жека не сильно разбирается в этом, я тем более, поэтому данную версию решено принять пока за рабочую.
Вскоре мы натыкаемся на целый лагерь, включающий в себя две, составленные из пустых ящиков для выстрелов и присыпанных сверху грунтом, землянки, столовой и даже импровизированной душевой с висящей на ржавом гвозде одинокой мочалкой.
— Интересно, кто здесь обитал, наши или кацапы? — Жека нагибается за отломанной деревянной крышкой.
Мин… обороны… РФ, — читает он на обратной стороне. — Понятно… По ходу отсюда и хуярили…
— По Изюму?
— Хуй его знает. Где наши позиции тогда были, туда и хуярили. Изюм под ними тоже, кажись, был какое-то время?
— Не помню. Купянск точно.
— Купянск понятно… — Жека ковыряет носком берца кучу пустых консервных банок. — Тушёнка говяжья. Не видал у нас такой… А тут что? Гречка… Гречку кушали…
— Пошел заварю че нить, — говорю я. — Что-то холодает. Кофейку не желаешь?
— Не.
— Смотри…
Клим уже сходил за солярой. Дали аж десять литров — гуляй, рванина! Залезаю в кузов, с помощью толстой силиконовой трубки помогаю залить ее в бак.
— Андреич сказал, в шестнадцать тридцать начинаем движ, — говорит Клим. — Не в смысле собираться, а в смысле стартовать отсюда.
— Правильное решение, — смотрю на часы. — Начало четвертого… Тогда кофейну и начинаю потихоньку маскировку разбирать, да?
— Можно, — кивает Клим. — Только ветки, это, под колеса кидай, проще выехать будет, а то боюсь, не загрузнуть бы.
— Под задние или под передние?
— Под все.
— Плюс.
— Что там Жека?
— Рацион питания составляет, — отвечаю уже из кабины. — Российского военнослужащего.
— А… Чего говоришь?
— Да забей.
— Ну да, — согласно кивает Клим. — Жека такой. Может…
Колонна начинает выстраиваться засветло, но стартуем как всегда по темноте. Едем в ту сторону, откуда и приехали. Цепочка светящихся красным огнем габаритов растягивается по трассе, словно глаза волчьей стаи, идущей вслед за своим вожаком.
Доезжаем до поворота и на кольце сворачиваем уже на прямую. Мы на трассе Изюм — Славянск.
Дорога меняется на глазах. Куда деваются многочисленные, налезающие друг на дружку ямы! Гладкое ровное полотно, лишь кое-где подлатанное свежими кусочками асфальта, бесконечной, оцепленной с обоих сторон караулом столбов ковровой дорожкой уходит в ночь. И наконец на столбах появляется сетка!
Минуем границу Донецкой с обклеенной всяким патриотическим мусором стелой и блокпостом. Тут ненадолго притормаживаем. Очевидно, зампотех проверяет колонну на наличие в ней штатных единиц.
Теперь можно прибавить газу. Что мы и делаем. Тонкое полотно антидроновой сетки по обеим сторонам дороги становится почти незаметным, выделяясь лишь на стыках. Идущее же поверху, в свете фар движущейся впереди машины словно разделяется на внутренний, более тонкий, и внешний слой, откатывающийся назад по ходу движения.
Все это сливается в единый мерцающий коридор и начинает казаться, будто едем не по «открытке», а каким-то подземным тоннелем, который вот-вот вынырнет на поверхность, и мы окажемся на залитом огнями проспекте где-нибудь на Тополях возле Эпицентра.
Едем уже минут двадцать, и мне еще не удалось заметить в натянутом полотне ни одной дыры или прорехи. Обращаю на это внимание моих спутников. Они уже задавали себе подобный вопрос.
— Очевидно этим занимается специальная бригада, — предполагает Жека. — И, как видно, ежедневно.
Все действительно безукоризненно.
Иногда нас обгоняют машины, большей частью военные, с «грибами» РЭБов на крышах и заляпанные грязью по самые тонированные стекла. Встречных будто меньше, но — быть может, мне это кажется — превалируют гражданские.
Впрочем, почему нет, все-таки прифронтовой город.
Минуем участок пути с табличкой « Увага! Дронова небезпека!»
Сначала не понимаю, почему именно здесь, потом доходит. Перед нами участок абсолютно лишенный защиты.
Дорога резко уходит вверх и расходится в перекресток. Сворачиваем влево, чудом не упираясь в стоящий как раз посередине столб.
— Какой долбоеб… — цедит Клим, выкручивая руль.
Далее следуем по совершенно голому пространству. Причина сего непонятна. То ли конкретные отрезки пути закреплены за разными бригадами и местная оказалась самой распиздяйской, то ли на складах закончилась сетка, то ли…
Дальше гадать не хочется.
Да и меняющаяся картинка не даёт мозгу зациклиться на чем-то одном. За очередным холмом — их становится все больше — взгляду открывается яркое скопление мерцающих переливающихся огней.
На столбах вновь появляется сетка, но внешний вид ее кардинально отличается от предыдущей. С обоих боков полотно сплошь усеяно многочисленными рваными дырами, а сверху и вовсе свисает клочьями, плетью хлестающими по лобовому и грозящими оторвать зеркала заднего вида.
Хочу узнать Жекино мнение по этому поводу, но отчего-то раздумываю. Да это и не имеет уже особого значения. Перед нами Славянск — конечная точка маршрута. Город — история, путь к которому растянулся у меня на двенадцать лет. Город — легенда, в который я наконец то въезжал сейчас, только не добровольцем отряда Стрелкова с автоматом на броне, а бусифицированым отказником N-ской бригады ВСУ в кабине бортового немецкого «Мерса»
… Бог всегда воплощает наши мысли в реальность. Ну, почти всегда. Только по-своему.
RAGH 