Игорь ВЕТРОВ

В ДОМЕ МОЁМ

Что ж теперь ходим круг да около

На своем поле — как подпольщики?

Если нам не отлили колокол,

Значит, здесь — время колокольчиков.

А. Башлачев

Всё укоряют — пишет на злобу дня.

Цедят сквозь зубы: бездарь, плакатный рвач…

Свора собачья, вам не пронять меня!

Мне с колокольни

В маковки вам —

Плевать.

Знаю наверное: вряд ли возопиют

Камни немые — притчу изрек Иисус.

Но если в доме вашем кого-то бьют,

Уши заткнуть

Может только подлец и

Трус.

Но если в доме вашем ревёт пожар,

Рушатся балки и чёрного дыма пляс,

Верх идиотства, губы поджав, сказать:

«Мне что за дело?

Это чужой

Этаж…»

Не различить пришлого сквозь туман.

Пуля, тюрьма ль мою укоротят прыть;

Но если свыше поэту дар слова дан,

Верх богохульства

В землю его

Зарыть.

Заповедь Божья «ближнего возлюби»

Подзатерялась меж куличей и верб.

Слышишь? То колокол топит во тьме круги.

Глотку дерет

Беззубую —

По тебе.

… Спит за замками мягко-лепной мирок.

Свет ночника. Кроватка. Торшер. Уют.

Спи обыватель, есть еще время, но

Знай обыватель —

Завтра к тебе

Придут.

5 ноября 2015

БОМЖИ

На пятачке бомжи

Снова сошлись за «жизнь».

Начатый «чекунец»,

Хлеба шматок, редиска…

Мне на работу. Мне,

Как и другим в стране,

С жизнью везет вполне:

В паспорте — штамп с пропиской.

Пламени язычок,

Зябко слезит «бычок».

Грязь под ногтями. Грязь,

Липкая как повидло.

И через эту грязь

Я ощущаю связь,

Прочную нашу связь,

Хоть ее и не видно.

Я за страну — горой.

Но по пути домой

Чудится мне порой,

Глухо и безвозвратно:

Все мы под грязью лжи

В этой стране бомжи.

Разве не так, скажи?

Впрочем, и так понятно.

Май 2019

ДИКОЕ ПОЛЕ

За пологом кибитки ночь.

И ни зги, хоть глаза коли.

Астрагал и сухой ковыль

до костей обглодал «степняк».

На лицо — горсть сырой земли,

что не пух уже, просто пыль.

Будет в ступе беду толочь

до утра сиротливый стяг.

Будет плакать оврагом выпь,

да во тьму хохотать шакал.

Враг на друге, на брате брат;

вперемешку тела, мечи.

Сдвинет чаши хмельной кагал,

Кости ратные затрещат.

Чья-то мать в ледяную высь,

наземь бросившись, закричит…

Что ж ты, горюшко — проходи,

Не маячь помелом в дверях!

У веселого у огня

пальцы зябкие отогрей.

Ну какое ж ты, право… ах,

все целуешь в лицо меня…

Дай свечу зажгу, подожди.

Да запру поплотнее дверь.

Ноябрь 2016

В ПУСТОТУ

Как коротки затишья на войне

и смятых снов мгновения недолги.

В расколотой на части тишине

у Снежного упал с небес не снег,

а самолета сбитого осколки…

Кто был палач? Неведомо пока.

Но меркнет слава ветхого Иуды

перед серпом взведенного курка;

и здесь — увы! — уже не станет чуда.

И будет утро, будет новый день.

И упадут и квоты, и тарифы,

и инцидент сойдёт на прецедент,

и от семи ветров слетятся грифы

на тело русской преданной земли,

и снова жертва канет понапрасну,

смочив лишь губы огненному Марсу,

в сырой туман и злые ковыли…

Но это завтра. После. А сейчас —

слепящий нимб и хлипкий звук удара,

и хрупкая беспомощность радаров,

и ломкая недоуменность фраз…

Короткий миг. Реальный жуткий сон —

перевернувшись, рухнет горизонт

рассыпавшись стеклянным звоном стрижьим.

И вот, совсем не пухом становясь —

до крика не родная в этот раз —

всё шире,

всё быстрей,

всё ближе, ближе

бугром на грудь навалится земля…

Оборванная дымная петля

багровым шрамом в мареве набухнет,

оставив утру: смятое шасси,

небес степных обугленную синь

и на траве потерянную куклу.

Ночь на 19 июля 2014

СИОНСКИЙ РОНДЕЛЬ

Еврейские дети рисуют войну

в прогретом и душном колодце кибуца —

осколки цветные старательно трутся

о плиты двора.

Набок шеи свернув,

(ну точно по-птичьи — боишься спугнуть)

шумливою стайкой у хлебного блюдца,

еврейские дети рисуют войну

в прогретом и душном колодце кибуца.

Слежу из окна, край гардины загнув:

серьезность в глазах, лепет губ беззаботный.

На небе ни облачка.

Полдень субботний,

качая, несет на руках тишину…

Еврейские дети рисуют войну.

Сентябрь 2017

ЛЕС

Я ощущаю себя разведкой,

Брошенной в тыл врага.

Щелкнет опасность еловой веткой

Под пятой сапога.

Взгляд равнодушный скользнёт по плоти

Сквозь зрачок СВД.

Ляжет судьба моя на излёте

В выбитой борозде.

Там, где сорока у перелеска

Дробью над головой.

Там, где у берега сонным всплеском

Рябь по волне речной.

Где, шаловливой ища забавы,

Русые под луной,

Дрогнут слегка и сомкнутся травы

Сумраком за спиной…

Знаю, не выдадут, не ужалят

Роща, пригорок, плёс.

Я на макушку звезду напялил,

В берег корнями врос.

Цепким плющом на осину взвившись,

Слышу, как матерясь,

Бряцают сталью, со следу сбившись,

Хмурые егеря.

Им не стреножить меня ни пулей,

Ни ременной петлёй.

Многие в этом лесу уснули

В ночь прорастя травой

В миг, когда цвета теряя краски

Вдруг уловил зрачок

Суть из прочитанной в детстве сказки,

Где стрекотал сверчок.

Август 2022

ПРЕДРАССВЕТНОЕ

Полная тьма перед самым рассветом сгущается.

Серп о траву оботрёт молчаливый кривой…

А бумеранг, он, известно, всегда возвращается

С той же отдачей, что в небо послали его.

Сердце колотится — не охладить, не унять его,

Сердце вперёд легионов железных летит.

Только вот трудно ещё раз поверить предателю,

Что он по-новой предательства не совершит.

И, как и прежде, в удел остаются сомнения,

Муторный чай, сигарета в полночном окне.

И — мимолётно — в застывших зрачках удивление

Нового мира, прижатого дулом к стене.

Белое брюхо набухшей мерцающей вечности

Смысла зародыш до срока скрывает в себе.

Дай же, о Боже, прошу, мне простой человечности

Без притязанья быть «правым» в неправой судьбе.

Эх, и поныне желанна под брюхом вожжа еще!

Не обнеси мимоходом — не в глаз, так хоть в бровь.

Только не спутать бы мне в этом новом пожарище

Со Справедливости ликом случайно — Любовь.

10 марта 2022

НОЯБРЬСКОЕ

С перепоя с утра так знакомо бесцельно и пусто,

И нудит под ребром отголоском дурацких примет.

Запоздалой травой прорастает отцовское чувство

Удивленной былинкой сквозь первый ноябрьский снег.

Был — всего в двух шагах. Позови, протяни только руку,

Подтяни, отогрей, за чайком погуди по душам.

Каждый прожитый день открывает иную науку,

Если только её подобрать успеваем, спеша.

Вещевой на плечо. Полминуты на важное что-то,

Что так нужно сказать вместо глупого слова «звони».

И снежинка в глазу. И срезает серпом поворота

Как сухую лозу бортовых габаритов огни.

И, как нищий, в горсти зажимая убогую сдачу,

Бормочу в небеса, в вековую безадресность строк:

— Возвращайся скорей! Вот увидишь, всё будет иначе.

Обещаю тебе…Только ты возвращайся, сынок.

30 декабря 2021

​

​

ПОЭЗИЯ ПОСЛЕДНЕГО ВРЕМЕНИ

* * *

А мне кажется Бог — это там, где я.

Ну, не то чтобы «Я», а в смысле что где-то тут.

Мне порезаться страшно рукой о Его края,

и круги по глазам, будто снова меня зовут

в неизведанный мир атлантических злых широт,

где я не был ни разу,

где свитая колыбель,

полногрудой медведицей в мой приоткрытый рот

щедро брызжет молочных созвездий

живую трель.

И стираются грани, и ширятся вглубь круги,

И Абду лучезарный с хитринкой мигает мне,

И пьянит глубина, и не видно уже ни зги,

За расплющенным носом в плывущем моем окне…

​

МЕТАМОРФОЗЫ

Мне расписать бы: как пахнут розы,

Как за верандой жасмин цветет.

Да нюх стреножат метаморфозы,

хребет ломает и хвост растет.

Кто был направо, теперь налево,

Кто был неправым — наоборот.

Летят по нашей земле ракеты,

Летят ракеты девятый год.

Под клей рекламы сменились кланы —

Делиться с ближним велел Господь, —

И пляшут с бубном в саду бараны,

И вяжет крылья земная плоть.

Да что там крылья! Ведь суть не в этом…

А в чем и вправду? Кто разберёт…

Летят по нашей земле ракеты.

Летят ракеты девятый год.

Одна лишь шалость теперь осталась —

Косушка «белой» под огурец.

Лишь черт припомнит как начиналось,

Лишь ангел знает каков конец.

А может просто забыть про это?

Хватает в жизни иных забот.

И знать не знать, что летят ракеты.

Летят ракеты девятый год.

А может дружно взять в руки ружья

И бить злодеев по всем щелям,

Назло приметам, забыв при этом,

Что самый главный злодей ты сам?

И сам виновен, что над страною,

Тобой и мною, над ней и им,

Взмывая, где-то летят ракеты,

Как воздаяние делам земным.

​

РЫБАРЬ СУМРАЧНЫЙ

Рыбарь сумрачный, в латаный прячась плащ, блокпосты обминая

бредёт перелесками в темноте, где и кошке на раз пропасть;

нимб подсевший разрядами трескает…

Хоть глаз выколи — ни огня окрест. Заорать бы вмочь, так ведь боязно…

Рыбарь сумрачный с хрипом шатает крест

у подножия града первопрестольного.

Скиснет? Сбродится? Ну, так пойди спроси!

Рыбарь сумрачный прах отрясет с сандалий…

И пойдет, гой еси, по краю Руси —

Гой и там и тут, лишь его видали.

Рыбарь сумрачный

тенью

скользнет за ставнями,

через поле в лес да и прямо — пашнями.

Нет знамения вам, окромя сумасбродства Исавова,

первородство за миску похлёбки продавшие…

Рыбарь сумрачный,

в латаный прячась плащ,

постоит на холме, вопросительно глядя на небо,

и падёт на горюч песок,

как немая блажь,

то ли дождика капля, то ли слеза его.

​

* * *

Во краю моем

то поем, то пьем,

то соплю жуем

втихаря.

Переделами,

беспределами,

что ни делаем,

все зазря.

Помню, вроде бы,

была родина:

не уродина,

а по мне.

Все по-новому:

гарь еловая,

масть бубновая

на спине.

Здесь за градами,

за оградами

за наградами —

целый рой.

Неприличные

страсти личные —

в грязь яичною

скорлупой.

Словно не были

были — небыли

вот бы неба мне —

чтоб за так.

Одинакова

лиц инаковость,

там, где всякому

всякий — враг.

Где в расселины

глаз рассеянных,

над тобою и

надо мной,

жидко сеется

свет рассеянный

зачарованной

тишиной.

​

​

ПРОЗА

Крутится шарик волчком на скрипучей оси.
Все норовит, гад, назло нам — быстрее, быстрее.
То ли боится кого, то ли просто решил
слиться с орбиты поближе к Венере,
а там…
Там и до Солнца всего ничего по прямой — где-то в пределах стотысячной доли парсека,
что, как известно, для доброй собаки не крюк, если в плохую погоду хороший хозяин…

Впрочем, в хорошую верят теперь
только цветы на окне да пиздун-телевизор.
Утки уходят суровым литым косяком
через Багдад на сионский упитанный плес.
Падают гривна и нравственность;
многоэтажка рядом со мной по соседству 
от труб иерихонских доблестных
братьев по крови, отважно пришедших родичей блудных из вражьих тенет вызволять…

С творчеством тоже не очень.
Не то чтобы всё, а лишь отчасти, но это и то слава Богу.
Раньше вот помню, как рыжики после дождя перли наверх, друг за другом спеша, кто кого.
Нынче же всё уклонистство сплошное да пьянство.
И ускользает, смущаясь, рифмованный стих
(как ни рифмуй, все одно получается прозой).
Эта тенденция выглядит даже паскудно
в свете того, что сейчас происходит вокруг.
Или цинично. Но это, опять же, ИМХО.

Впрочем, возможно, причина — душевная старость.
Как не брыкайся, ведь есть же предел у души!
Ну, не предел, а какие-то скрытые вехи;
как в старину на почтовых, где пыльных коней
в нужный момент ездоки заменяли на свежих,
чтобы добраться до цели…
А цель неясна.
Как и пути к ней, причины, резоны и смыслы.
И все навязчивей давит небес коромысло
Точку да-чжуй, где вмурована в шею спина.

ПИСЬМА ДРУГУ

ИГРА НА ВЫЖИВАНИЕ

В одном из любимых моих фильмов «Игра на выживание» есть фраза, которую одни пропустили вовсе, а другие восприняли мельком как малозначимую: если мы хотим выжить, мы должны перестать играть по их правилам

Тут основа и ключ. Ибо все мы актеры данного сериала, только не киношного, а самого настоящего — взаправдашнего.

И пока мы играем по установленным нам правилам, мы продолжаем истреблять друг друга.

Вывески, ширмы, заголовки — для буратин. Суть остаётся: нас уничтожают нашими собственными руками.

Не важно — красный ты, белый или зелёный. Машина перемалывает всех. Имя этой машины — система.

Красный-белый, там-тут, тот-другой — звенья схемы, по которой данная система работает. Что нужно сделать, чтобы она перестала работать? Нужно сломать ее. Стать ни белым ни красным, ни «тем» ни «этим».

Опять махновщину впаривает, скажет кто-то — все это уже было…

Да, было. Но махновщина оттого и погибла, что попыталась стать частью системы. Красной системы. Попытайся она стать частью белой системы, результат был бы аналогичный, но я сейчас не об этом.

Я о том, чтобы стать ВНЕ СИСТЕМЫ в принципе. Вне основы. На основу здравого смысла, если угодно. Можете назвать это неотолстовством или ньюбузианством, не имеет значения.

Граф Лев Николаевич мог позволить себе подобные капризы.

Олесь Бузина… слишком свежа ещё память, слишком красна кровь на асфальте.

Чего он добился?

— Чего добьешься ты? — скажут мне.

Я не знаю, чего я добьюсь. Скорее всего, ничего. Или того же самого…

— Вы полагаете, все это будет носиться?

— Я полагаю, что все это следует шить!

Просто брать нитку и иголку, перо или авторучку, косу или белый лист ватмана с пропечатанным черной тушью словом «нет!» и делать свое дело. У нас на Украйне, в России, Беларуси, Казахстане, Папуа Новой Гвинее… не важно.

Важно, что есть мы.

А если мы есть, если нас много, утолщается и палка, вставленная в колесо машины.

Пока ее прокручивает, корежит, выталкивает обратно. Но мы упертые. Да и вариантов у нас нет. Как у камикадзе с задраенным люком и бензином на перелет до Перл-Харбора.

Безальтернативность? Полная.

Но как это, черт побери, здорово!

ВЕЛИКОПОСТНОЕ

Горит акация. Теплеет. Завтра Пасха;

Хоть за неявку обещают три.

Ты спрашивал что нового? Будь ласка.

Для пониманья. Вкратце. Сам смотри…

В Великий пост постов кругом — без счёта.

Нехватка мяса. С яйцами кто как.

«Оливок» рать в теньке у поворота

Задами подпирает автозак.

Все крикуны как встарь по заграницам.

Врагов народа ищут мусора.

Из чёрных дыр засаленные лица

Вещают бодро с ночи до утра

Про враг разбит, про кончились ракеты,

Про кофе в Ялте как святую месть.

Про контрнаступленье где-то к… лету,

Что канет в Лету, как и прежних шесть.

Пошит прикид к лицу весне игривой.

Притёрт ремень к вспотевшему плечу.

И колосятся в поле свежей нивой

Кто не рискнул ответить «не хочу».

А кто рискнул, те рядом колосятся.

Противоречья сняты. Синь небес

Кропит грибным задумчивое братство

И благодушно осеняет всех.

А за рекой такая же картина.

Как в зеркале расходятся круги.

И, связаны единой пуповиной,

Лежат в обнимку бывшие враги.

5 мая 2024. Пасха красная

СТЕКЛО

Устаканиться (разг.) —

успокоиться, прийти в нормальное состояние

Цикады лущат ночь как семечек стакан.

Грохочет окоём, подсвеченный зарницей.

И звёзд голубизна так гибельно близка,

Лишь спичкою черкни — и разом загорится.

Я в точке вековой сгустившегося зла,

Я на краю миров, на яблочном отшибе

Гляжусь в грядущий день глазами из стекла,

Забывший о любви, уставший ненавидеть.

И молчаливый друг — наполненный стакан,

Всё знающий и так без мелочных расспросов,

Прищурясь, подмигнёт сквозь скошенную грань.

И станет всё опять осмысленно и просто.

Июль 2024

ПИСЬМО ДРУГУ

У нас как в Писании, веришь, друг?

Каждых четыре часа – конец света.

На сына отец, от мужа жена, и брат –

как проще сказать? –

не всегда есть брат.

Ослы говорят, вдувает лыжню валтасар,

сиреной кромсает утро отёкший город,

колеблются звёзды и катятся через край

на левых и правых,

да кто их там разберёт?

По улицам ловят пелевиных и толстых,

А с ними и тех, кто ещё недавно

горланил: осанна тебе, король!

тебе так к лицу наряд арлекино;

в нём есть даже нужная дырочка… о!

слабай-ка скорее «God save the queen».

А в общем живём и не хуже вас;

у вас диктатура, у нас – выходи и плюй

в портрет самодержца,

но лучше всего с балкона

и предпочтительно по вечерам…

Твердят, мол «доя́т», а где сейчас хорошо?

Ну разве у лыковых, им с осины

за веток забором в упор не видать

как треплется полем штандартов лес,

плывёт в никуда и уходит

к небу,

унылой когортой бескрылых птиц…

Прости, дорогой, внеплановый day of doom.

Повесился трафик и, сука, рад.

Конечно же, светлые дни придут…

Но только, наверно, не в этот раз.

Июль 2024

СЕРДЦЕ

Как выпью, рука тяготеет к добру:

сначала к перу, а потом к топору.

Всё думаю, как разрешить топором

того, что не в силах исправить пером?

Я книги запретные в детстве читал;

за авторов этих сейчас на подвал

недолго проехаться с лёгкой руки;

ведь дело не в авторе — помнят мозги

и смутную цель, и терновый венец,

а значит опять же старушке пиздец.

Отвлёкся? Ну ладно… сказать о себе?

Да в общем-то без изменений в судьбе,

так скажем глобальных, отточена суть.

Вот только когда опрокину на грудь,

сей час, как Герасим над бедной Муму,

и сам — хоть убейся — себя не пойму,

блаженного сна и покоя лишен,

всё чудится —

будто я – русский шпион…

Мне в полночь приходят шифровки извне,

я ставлю подсвечник на темном окне,

рисую на спинах сутулых кресты,

фиксирую лица, трамваи, мосты,

вокзалы, пивнухи, иные края —

все те, за которые отдал бы я

не только что родину маму мою,

но также карьеру, престиж и семью,

диван, телевизор, торшер и комод,

смартфон, мотороллер и банковский счёт,

коллекцию марок, ладью и коня,

лишь только б… дорнийка любила меня!

Я б с милой дорнийкой в поля ускакал,

и клал на войну, и на мински бы клал,

на соросов, джонсонов и фондерляйн,

на мэра Бориса Филатова, блядь,

на шлюх от пера, мусоров, тцк,

кастрюльных адептов в дырявых носках,

притул, фарионок и мовный закон,

тарифы, гаранта (с супругой его),

набу, армовиры, цэйру и майдан,

убивцев русни оседлавших диван,

собяниных рать, киселевых орду,

байдонов, гордонов, другую байду,

россейство, окраинства жир в колбасе,

босфор с дарданелой и понадусе.

А после б, когда захмелел и устал,

я милой дорнийке негромко сказал,

травинки перо закусив на ветру:

дорнийка, дорнийка, когда я умру

и птицею ввысь отлетят мои дни,

на родине милой меня схорони:

где цвет абрикоса как розовый дым,

где дикое поле вливается в Крым,

где скрипом по Млечному шляху — арба,

где звёзд по небесному краю гульба,

где водки косушки с луной на закус,

где в стоге постель

и палаткою куст…

Прости мне, дорнийка, на долгом пути

полжизни тебя я пытался найти,

но сердце навеки другой отдано:

кого же винить, если бьётся оно?

Июль 2024