Харибда Катерина Николавна Походкою полуночного фавна По коридору шествовала плавно, Морщинистым причмокивая ртом. На кухне с нею «Беломор» курила Покрашенная хной Татьяна Сцилла; Им хорошо в квартире нашей было, А нас никто не спрашивал о том.
Я жил тогда меж Сциллой и Харибдой, Не то чтоб между правдою и кривдой, Здесь минимальный суточный тариф дай — Им будет неподъёмная цена. Две желчных феи, две советских тётки, Две доминанты, две лужёных глотки, И я, очкарик бледный посерёдке, На улице Некрасова Н.А.
О, дай же вспомнить, как всё это было! Как радиолу заводила Сцилла, И расползался всюду, как бацилла, Козлиный с хрипотцою тенорок, Харибда, словно адская машина, С утра на кухне рыбу потрошила, И платье старомодного пошива Качалось, как бетховенский сурок.
Они пропахли временем по горло, Из них эпоха била, рвалась, пёрла, Такие достигали мыса Горна И штурмом брали кабинет врача, Я их боялся, я робел пред ними, Рождёнными в неистовом горниле, Что клацали коронками стальными, Себе под нос проклятья бормоча.
Вставала Сцилла в шесть и плюс минута. Я слышал, как ревел будильник люто, Она его лупила, как Малюта, И шелестели старые тома; И верил я, вцепившись в одеяло: Там, за стеной, средь книжного развала, Там, в скрежете зубовного металла — Рождается история сама.
Я помню день: во чреве коридора Харибда в середине разговора Осела, будто сорванная штора, Легла на спину, побеждённый зверь, Я помню день: кричала в трубку Сцилла, И «скорая» у дома голосила, И комната — пуста как Хиросима — Виднелась сквозь распахнутую дверь.
И долго я стоял у этой двери С неясным ощущением потери, Как будто ты кого-то вёл в метели И потерял. И нет на поиск сил. Сосед шепнул: «Тебе ли знать, салаге?! Они вдвоём двенадцать лет в Гулаге. Смоляночки. Лишенки. Бедолаги... Я ничего тебе не говорил!»
Надежда сникла, но осталась вера, Скрипела коммунальная галера, И жизнь, как прошлогодняя премьера, Пыталась веник выдать за букет, Катилась осень к чёрту в ягодицы, Сновали бесподобные девицы, Различия стирались и границы... Улисс вернулся. А Итака — нет.
БЫЛ ГОРОД БЕЛЫЙ
Был город белый, белее пены И жили в городе одноверы На самом краешке ойкумены В каком-то веке до нашей эры.
Одним на всех умывались морем, В густое небо врастая кожей, Себя единым кромсали горем И умирали от одного же.
Подруг любили среди прибоя И поднимали судьбу на плечи, А мертвецов хоронили стоя, Чтоб к небу было тянуться легче.
Одно и то же давали имя Зачатой дочке и синим вёснам, А с ними вровень, а вровень с ними Мерцали звёзды на мокрых вёслах.
Хворать ложились не к тёплым жёнам — Куда-то в поле, в траву кобылью, Чтоб сразу сделаться смолью жжёной, Сухою веткой, морскою пылью.
А хлеб они заедали словом И говорили всегда «спасибо» Великой рыбе, когда с уловом К ним приходила большая рыба.
А в дни, когда горизонт был сломан Багровой тучей, пришедшей с тыла, Под шелест звёздный, под птичий гомон Большая рыба им говорила
О том, что вечность не знает меры, Что жизнь прекрасна повадкой пёсьей, Что так бывало до нашей эры. До нашей эры. И сразу после.
* * *
Черти тоже попадают в рай, С чёрного крылечка, без оваций, Предоставить нужно через край Направлений и рекомендаций,
Список непогашенных грехов, Длинный тест на знание псалтыри И тетрадь божественных стихов На листах формата А4.
Черти тоже попадают в рай, Скромно, без надрыва и психоза, Каждый век туда идёт трамвай, Что зарезал Мишу Берлиоза.
В бесконечном перечне смертей Им достались тихие, без крови, Их совсем не тысяча чертей — Их насилу двое или трое.
«А зачем?» — спросили одного. Он ответил: «Здесь у вас не жарко!» Это, кстати, правда. Оттого Даже и в раю есть кочегарка.
И, копыта пряча в башмаки, (Как распорядился Всемогущий), Чёртовы живут истопники, Райские отапливая кущи.
А когда в Эдеме — снегопад И не слышно надоевшей арфы, Черти петь Высоцкого хотят И хвосты наматывать, как шарфы.
Резать, огневой вдыхая чай, Колбасу кровавую на блюде... Черти тоже попадают в рай, Потому что черти — тоже люди.
ДОПУСТИМ
Человек стоит в темноте на пустынном пляже, Небо капает чем-то, замотано в чёрный бинт, И единственный свет в том кромешном сыром пейзаже — Огонек сигареты. Допустим, что «Честерфилд».
Человек получил послание из ниоткуда: Из оставленной жизни, которую гнал и клял, Человек задыхается. Полный нервного зуда Тянет ворот рубашки. Допустим, что «Келвин Кляйн».
Он сперва был другим; он пытался играть в надменность, Игнорировал почту, по злачным ходил местам, Но когда одиночество оформилось в безразмерность, Он сбежать попытался. Допустим, что в Амстердам.
А когда он вернулся, то ящик был полон писем. Жадно рвал он конверты и, сидя в сизом дыму, Он глотал как горошины чёрный знакомый бисер Кириллических строчек, понятных только ему.
В сентябре он ответил ей. Сквозь дождевое сито В мир стекала печаль. В мокрых ветках таился дрозд; Из приёмника хлопала кастаньетами «Кумпарсита», Книга падала с полки. Допустим, что Роберт Фрост.
От избытка обиды (а он-то думал — сарказма) Он в неё дважды плюнул в ответе на пол-листка, Но потом осознал, что стоит на краю оргазма, Выводя вместо подписи... допустим, «пока-пока!»
В её новом письме было только четыре слога, «Я приеду», — писала она, и — овал лица. Так ломает соломинка спину земного бога, Так прозрачны становятся замыслы хитреца.
Он поднял воротник, он купил в автомате пива; Начинало штормить, и на город кидалась вода, И, пока его туфли стоят на краю прилива, Он тихонько уходит. Допустим, что навсегда.
ЧЕЛОВЕКОТАБУРЕТ
Человек стоит в прихожей, Человек обтянут кожей, Он — не личность, а предмет: Человекотабурет.
Не послание потомкам, Не лампада, не скрижаль — Человек стоит в потёмках И ему совсем не жаль.
Гибкий мозг его обучен Любопытству и добру, Но живёт он в мире сучьем, Где добро — не по нутру.
Человеку в мире этом Быть спокойней табуретом, Стойкой, полкой для галош... Врёшь, эпоха, не найдёшь!
Человек хотел быть птицей, Философскою страницей, Открывателем земель, Воспитателем Емель.
Он хотел — теперь не хочет, Взмыл орёл — спустился кочет, Дворник или вице-мэр — Одинаков лицемер.
Вот приходит он с работы, Зеркало с вопросом: «Кто ты? Кто ты?! Возраст, имя, стаж? Ты — портрет или пейзаж?»
Мистер Икс, товарищ Игрек, Тайный член Политбюро Мелочь из кармана выгреб, Медяки и серебро.
Снял отцову портупею, Сдёрнул шапку-«пирожок», Обнажил худую шею, Где верёвочный ожог.
Как в барокко — «сталинки», Впились в ноги валенки. Снял он их практически Только хирургически.
Не скорбя о тех утратах, Он трудился за двоих: Снял пальто семидесятых, Снял пиджак сороковых.
Не отстираны от пятен, Брюки и рубаха — вниз! Как бессмыслен-беспощаден Ты, российский наш стриптиз!
Человек стоит в прихожей, Человек обтянут кожей.
Он не хочет быть примером — Хочет слиться с интерьером.
Он обыденный предмет — Человекотабурет.
ЛАНЦЕЛОТ
А по чистому полю Снег-позёмка метёт, «Я пришёл дать вам волю! — Сказал Ланцелот. — Расскажите знакомым, Выходите со мной, Чтоб сразиться с драконом За стеной крепостной!»
«Будет свалка и бойня, — Горожане в ответ, — Мы, конечно, с тобой, но Чтобы выйти — так нет. Нам бы что поспокойней, Нам бы хлеба в горсти, Мы уже по-драконьи Научились почти».
В ближней, дальней заставе Люди страхом крепки, Прячут лица за ставни, Запирают замки. Человечье болото В лифтах, лофтах, авто... «Он пришёл дать нам что-то! Вы расслышали — что?!»
А над ним, в бездне синей — Свет незримо растёт. «Я пришёл дать вам силу!» — Кричит Ланцелот. Прибывают солдаты — Автоматы, ремни... А на нём — только латы, Только латы одни...
* * *
Прилетай, чёрный лебедь, и будь как дома, Для чего тебе Ницца и Оклахома, Коль на свете Чистые есть пруды?! И, хотя нам привычней двойник твой белый, Прилетай же, красавец, и дело сделай — И тебе мы поклонимся за труды.
Прилетай, чёрный лебедь с кровавым носом, Мы тебя довоенным покормим просом Из горячих наших бессильных рук, Ты взаправду наплюй на цветные Ниццы! Впрочем, если плевать не умеют птицы — Ты меня понимаешь, кромешный друг.
Чтоб остаться до времени невидимкой, Стань ты тёмной материей, звёздной дымкой, А потом лети остриём клинка, Так вершится внезапный полёт кота на Крысу в тёмном углу; так летит катана, Рассекая конструкцию позвонка.
Мы и сами бывали летать горазды, Но теперь меж лопаток висят балласты, Прилипает рубаха к спине как страх; Так что ты извини, чернокрылый боже, Просто ты прилетай, а сочтемся позже — На вершинах, палубах и кострах.
Вместо послесловия добавим от себя, что Евгений Пальцев пишет прекрасные песни и замечательно их исполняет.
RAGH 