Наш собеседник — Дэн Шорин
РАЖ: «Если выпало в империи родиться, надо жить в провинции у моря» (Иосиф Бродский). Получилось, даже и не пытались или совпало?
Д.Ш.: Мне кажется, Бродский в этой строке предлагает способ внутренней эмиграции. Если уж выпало родиться в империи, то стоит держаться подальше от её центра, от мест, где принимаются решения, где концентрируются власть, идеология и политические страсти. Провинция у моря оказывается пространством личной свободы.
Мой жизненный опыт подсказывает, что сегодня этого недостаточно. С 2013 года я живу в Казахстане. После переезда я почти сразу ощутил уровень личной свободы, которого никогда не видел в России. Во-первых, это была экономическая свобода. В тот момент в Казахстане действовал мораторий на любые проверки малого бизнеса. Едешь в троллейбусе, а на экранах крутят социальную рекламу: «если у вас малый бизнес и к вам пришли с проверкой, срочно звоните в полицию». На билбордах телефоны антикоррупционной службы: «если у вас просят взятку, вот горячая линия». Помимо этого общее впечатление более культурного общества: водители уступают дорогу пешеходам, очень редко услышишь на улице мат, полиция на улицах в Алматы была на виду только в те дни, когда приезжал Назарбаев (а после Токаев). Как-то в 2013 году в автобусе аташка (пожилой казах) узнав, что я приезжий, сказал: «Добро пожаловать в гостеприимный Казахстан».
В первое время были и проблемы, разница культурного кода. Как-то на таможне ко мне обратились с предложением своих услуг таксисты. Я молча прошёл мимо, на что они обиделись: «мог бы сказать салам, извините ребята, меня автобус ждёт». Я понял, что был неправ и вынес из этого урок: вокруг люди, цени их, доброжелательно отвечай, не игнорируй. Ты в прекрасном Казахстане.
Поэтому для меня вопрос давно решён: лучший способ выстроить отношения с империей — находиться за её пределами. Желания возвращаться у меня нет и вряд ли когда-нибудь появится.
В 2022 году я написал стихотворение «1922. Письмо из эмиграции», где лирический герой — белоэмигрант, покинувший Россию после революции. Там есть строки:
«Пишет пресса, что у вас ещё воюют.
Береги себя, mon cher, не лезь в окопы.
Жизнь одна. Увы, нельзя купить другую.
Храбростью на годы не накопишь».
Это, конечно, не Бродский, но мой ответ Бродскому. Если у него рецепт звучит как «жить в провинции у моря», то мой — жить с Цезарем в разных государствах, а тем, кто остался, по возможности держаться как можно дальше от линии фронта. История показывает, что империи имеют свойство втягивать людей в мутные проекты, используя методы идеологической накачки и принуждения.
РАЖ: «Не выходи из комнаты, не совершай ошибки…» (Иосиф Бродский) И вот каждый для себя решает — так и сидеть взаперти, или все же совершить ошибку. И ошибка ли то? А может даже и сомнений не было — делать или не делать?
Д.Ш.: Это тоже про внутреннюю эмиграцию. Вынужденную. Когда человек не может выехать из страны, но не хочет участвовать в преступлениях государства. В эпоху железного занавеса это было популярное решение для «негероев». Герои прыгали с теплоходов в открытое море, угоняли самолёты, карабкались в горы, лишь бы покинуть СССР.
Сейчас де факто сбежать из России значительно легче. Но гораздо сложнее покинуть Россию де юре, выйти из российского гражданства.
Во времена Бродского достаточно было оказаться на западе и попросить убежище, чтобы тебя сразу лишили советского гражданства. Сегодня с этим гораздо сложнее. Чтобы выйти из токсичного российского гражданства, необходимо пройти сложную бюрократическую процедуру, предоставить множество документов, самый главный из которых подтверждает наличие иного гражданства или гарантию его предоставления. Основа этого требования: «Конвенция о сокращении безгражданства» 1961 года. Несмотря на то, что Россия не ратифицировала этот документ, его положения она имплементировала в своё внутреннее законодательство.
Сегодня институт гражданства — это рабство в красивой обёртке: человек не может стать свободным, он может только перейти к другому рабовладельцу. Нам приходится выбирать, какое из государств лучше, хотя идеальный и практически недостижимый вариант для большинства людей — быть апатридом. Сейчас именно это полноценный «выход из комнаты», к сожалению, практически недоступный. Дверь заколочена.
РАЖ: У Ивана Тургенева как-то встретилась фраза: «Принципов вообще нет — а есть ощущения. Всё от них зависит». Как-то все это очень по-человечески, без присущего российскому человеку морального снобизма. Или не согласны?
Д.Ш.: Это промежуточный шаг любого эмигранта. На момент написания «Отцов и детей» мой дальний родственник (двоюродный брат моего прапрапрадеда) Иван Сергеевич Тургенев уже более пяти лет жил в Европе и смотрел на Россию одновременно изнутри и со стороны. Он хорошо видел разницу между двумя культурными традициями, но при этом оставался человеком, сформированным русской средой. Поэтому центральный конфликт романа я вижу не столько как конфликт поколений, сколько как столкновение двух цивилизационных подходов — западного и восточного. В этом смысле приведённая цитата кажется мне очень характерной. Тургенев делает шаг в сторону западничества, отказывается от многих привычных для российской культуры абсолютов и признаёт важность личного опыта. Однако он не идёт до конца. Вместо принципов у него остаются ощущения. Между тем западная традиция вовсе не сводится к отказу от принципов. Напротив, если говорить о корнях европейской идентичности, то они во многом связаны с протестантской этикой, предполагающей личную ответственность человека перед Богом и внутренним моральным законом.
Поэтому в этой фразе я вижу не торжество западного взгляда, а скорее промежуточное состояние. Тургенев уже дистанцируется от православно-имперского морального догматизма, но ещё не приходит к пониманию принципов как личного и осознанного выбора. Старые абсолюты им отвергаются, однако на их место ставятся не новые убеждения, а ощущения. Для меня это не конечная точка, а лишь один из этапов движения от древнего общества к современному.
РАЖ: В свое время, еще до поступления в университет, я, читая «Клима Самгина» Горького наткнулся на шикарную, перевернувшую меня тогда фразу: «А был ли мальчик? А может мальчика-то и не было?» Вообще-то классик, как нам потом в университете объяснили, имел в виду совсем другое, но я прочитал по-своему и начал сомневаться. Не во всем и не всегда, но все же… Что-то такое было в вашей жизни?
Д.Ш.: Мне кажется, этот вопрос на самом деле не про какой-то отдельный эпизод. Давайте я проговорю не личные сомнения, но сам механизм происходящего.
Когда привычные объяснения перестают работать, человек начинает задавать вопрос не только о том, «а был ли мальчик», но и о том, «почему я сам считал это нормальным», «в какой мере я включён в то, что происходит», «где проходит моя собственная ответственность».
Важно, что такая структура мышления во многом является одной из центральных линий русской литературы. Её герои редко существуют как носители законченной позиции — они почти всегда находятся в состоянии поиска, где поступок немедленно сопровождается его моральной ревизией. Русская проза часто строится не на действии, а на бесконечном осмыслении действия. И в этом заключается её двойственность. С одной стороны, такая литература развивает способность к сложной моральной рефлексии, не даёт свести человека к функции. С другой — она способна смещать фокус с самого поступка на его внутренние мотивировки и контекст, превращая даже радикальное зло в предмет психологического понимания. В этом смысле рефлексия иногда не столько проясняет моральную ситуацию, сколько размывает её однозначность, делая оценку менее прямой. Возможно, сегодня именно эта амбивалентность и стала главной причиной «отмены» русской литературы в мире.
РАЖ: «Быть или не быть?» (Вильям Шекспир) Ну, наверное, быть, это вроде как естественно. Но если надо или захотелось что-то кардинально менять, то когда? В зависимости от обстоятельств или в каком-то определенном возрасте? И что важнее — цель или просто жить в кайф по мере возможности?
Д.Ш.: На мой взгляд, невозможно жить в кайф без цели. Не обязательно великой или единственной на всю жизнь, но без понимания, ради чего ты живёшь и чего хочешь добиться, удовольствие быстро превращается в пустое времяпрепровождение. Ещё сложнее жить в кайф, когда твою жизнь используют для достижения целей, которые ты сам считаешь чужими или неприемлемыми. Тогда действительно нужно что-то менять: работу, круг общения, город, страну — всё, что мешает оставаться хозяином собственной судьбы.
Ключевой вопрос «когда?» И вот этот как раз вшито в культурный код жителей империи. Выжили только потомки тех, кто правильно оценивал времена. Помните строки Высоцкого:
«Но мы умели чувствовать опасность
Задолго до начала холодов,
С бесстыдством шлюхи приходила ясность —
И души запирала на засов».
Для меня это и есть ответ на вопрос «когда». Почувствовал опасность — не откладывай на потом. Когда становится ясно, что ситуация движется в неприемлемую сторону, действовать нужно сразу. Борись, если считаешь, что можешь победить. Уходи, если понимаешь, что борьба бессмысленна. Но не жди, пока обстоятельства сделают выбор за тебя. Потом может оказаться поздно.
РАЖ: Все, с кем мы планируем разговаривать, родились в империи. Назовем ее Россия, вроде так будет фактически правильно. Тютчевское «умом Россию не понять» — это о чем, с вашей точки зрения? У нее и вправду особенная стать или это просто тот самый мальчик, которого не было?
Д.Ш.: Не знаю, что вкладывал в эти строчки сам Тютчев, но я кристально ясно вижу в ней попытку разрешить дихотомию между ура-патриотической пропагандой, которая веками рисует Россию яркими красками, и серой угрюмой реальностью, которой Россия всё это время является.
Отказаться от патриотического мифа трудно, потому что он встроен в идентичность человека. Но трудно и отрицать то, что видишь собственными глазами. Возникает противоречие, которое требует какого-то разрешения. И здесь появляется идея о том, что Россию нельзя понять обычным умом, нельзя измерить привычными критериями, нельзя судить по тем признакам, по которым судят другие страны. Это позволяет одновременно сохранить веру в величие России и продолжить доверять своим глазам. Вероятно, такое мировоззрение — это простой способ не сойти с ума.
РАЖ: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется. И нам сочувствие дается, как нам дается благодать». Тютчевым начали, им давайте и закончим. Наше слово и вправду отзовется, или нам благодать дадут по праву рождения в российской империи? Или наше рождение — это и есть та самая благодать?
Д.Ш.: Сочувствие и вправду похоже на благодать тем, что даётся нам совершенно незаслуженно. Мы не смогли остановить очередной кровавый режим, захвативший Россию. Мы кричали, но не были услышаны, наше слово прозвучало впустую. Мы не заслужили сочувствия. Есть шанс, что на каком-то этапе наше слово, как семя, даст всходы, но сейчас его поглотила мёртвая выжженная земля.
Хотя я подозреваю, что поэт писал о другом. Во время написания этих строк Тютчев возглавлял Комитет цензуры иностранной, такой роскомнадзор на минималках, который осуществлял контроль за всей зарубежной печатной продукцией, ввозимой в Российскую Империю. Сочувствие и благодать здесь могут просто олицетворять решение цензора.
RAGH 