Дарья ЖАРСКАЯ
В ОЖИДАНИИ
Пять дней ДО
Медсестра Лиза долго распиналась — почему в палате мне ничего не понадобится, как бы извиняясь: да возраст еще не критичный, обычно в таком возрасте ещё оставляют, но вы же понимаете, раньше с вами были ситуации, поэтому сейчас, в наших стеснённых обстоятельствах это невозможно, да, это внутренний приказ, сильно много об этом не говорят, просто она, Лиза, знает, что происходит на самом деле. И она желает мне провести эти последние пять дней моей жизни в покое и тихой светлой торжественности — вот же, мой род будет продолжен, сейчас это большая удача, государство непременно позаботится о ребёнке. И ещё — в молитве за него.
В тихой светлой торжественности! Откуда у неё это только в голове…
Медсестра Луиза не сказала мне ничего, только выдала маленькую бумажку с цифрами. Первые цифры — одноразовый код для входа в свободный браузер, вторые — что-то вроде номера того, кому можно написать в чат в левом верхнем углу.
— Здравствуйте, я Дарья, идентификационный номер 05887334472, — написала я, сидя в парке на лавочке.
— Здравствуйте, все прежние договорённости подтверждены, мы его вывезем, не переживайте.
— А меня?
— Конец связи.
Если в переписке было более пяти фраз, она могла привлечь внимание цензора. Других кодов у меня не было. Я пошла домой, оттуда звонила Луизе, но она не брала трубку.
* * *
Дома — очередной страшный приступ мигрени.
Из окна баннер: «В нашей стране берегут природу, несмотря на тяжёлые времена!» На нём военный в очках и в маске на фоне леса, на плече у военного винтовка, другой рукой он, как небольшого ребёнка, держит бобра…
Будьте вы прокляты.
*******
Четыре дня ДО
Просыпаюсь в самый волчий час перед рассветом, одновременно от жажды и желания сходить в туалет. Ребёнок ужасно давит на мочевой пузырь.
В это время просыпаться всегда как-то гадливо, как-то безнадёжно. Будто бы снился вязкий тягучий беспросветный сон, просто не запомнилось о чём, запомнилось только ощущение абсолютного тупика и бессмысленности. Ещё бывает так, что становится страшно, боязно смотреть в зеркало, даже проходить мимо него, хочется включить свет, но в это время он ещё выключен централизованно. Это означает, что снилось что-то из прошлого, что-то реальное.
Хотя сейчас пойди пойми уже, что реальное, а что нет. С памятью плохо, каждый год хуже и хуже. Так вот берегут природу, что с нашей экологией память в тридцать девять лет уже ничего не помню, как старуха. А беременность не кончается выкидышем только в каждом пятом случае, и это у более молодых…
Может быть, снилось, как приехали за родителями, как они радостно добровольно собирались и шли за соцработницей, как скот на бойню за коровой-иудой. По их мнению, мы жили в самой лучшей стране, которая с достоинством выдерживала все трудности, они помогали ей словом и делом — отдавали часть денег с пенсии на помощь армии, голосовали правильно, участвовали в субботниках и воскресниках, а если что-то было не так, то сообщали куда следует.
И, конечно, они правильно воспитали детей, потому что не дали им уехать, когда границы ещё были открыты. Противостояли информационной войне. Убеждали, что надо подождать, что неудобства рано или поздно кончатся, и всё изменится, ведь в масштабе истории…
А значит, если за ними пришли, то так надо, и пора идти. Двум пожилым людям не нужна такая большая квартира, им хватит комнаты в общежитии для пожилых, а оно ещё и за городом, как хорошо.
Или — снился Кирилл. В инвалидной коляске, с головой, склонённой набок, с матерью, обычно крикливой краснорожей тёткой, но в этот раз какой-то сдувшейся, механически повторявшей:
— А вот не надо было с ними связываться — и не было б ничего! За что ж мне такое…
Лежала, ворочалась, не могла заснуть. Как только заснула, включились свет и радио. Семь часов. Пора вставать.
*******
Три дня ДО
Ребёнок ужасно много двигался, я сходила на приём, надеясь ещё и встретить Луизу, но не вышло.
— Организм готовится, немного осталось, — сказала мне Лиза. — Если больно, надо просто потерпеть.
По дороге домой меня догнала девушка, очень похожая на молодую Луизу, то ли дочь её, то ли младшая сестра.
— Возьмите, — сказала она, тяжело дыша, и убежала обратно.
Это была моя старая медицинская карта, с самого детства. Между неровными вклейками бесконечных анализов, справок и кардиограмм лежали маленькие странички с блеклым печатным текстом.
Дома я достала их все и сложила. Это были странички из старой книги «Ночевала тучка золотая» с описанием того, как герои ехали на Кавказ.
В моем случае вариантов было два — Кавказ или Север. Что ж, значит Кавказ. Мне говорили, что есть какие-то незасвеченные горные дороги. Для государства потом ребёнка оформят как погибшего в пути.
* * *
Еле дошла домой до сирен.
Вообще-то полагается бежать в подвалы, но они все закрыты. Да и какой смысл, уже давно никто не рвётся туда. Эти обстрелы продолжаются почти двадцать лет. Всем всё равно.
Как и было, когда они начались.
Вернее, начали-то их мы, просто об этом давно не говорят. За это даже преследуют по закону, но на самом деле в преследовании давно нет никакого смысла, не говорят и так. Был короткий период когда не преследовали, а что толку?
… В тот день я пришла к родителям, а у них сидела отцовская аспирантка, они её очень любили почему-то и иногда звали к себе на обед. Я была шокирована и подавлена, мне было всего двадцать лет.
— Как вы можете просто так спокойно сидеть и обедать?! — начала я. — Война же!
— Ой, давайте не будем… — потянула Ленка (так я про себя называла аспирантку).
— А давайте будем! — разозлилась я. — Вам нравится, когда люди по нашей вине гибнут, что ли?
— Даша, ну в самом деле, что за детский сад, как будто ты не знаешь, что вообще сейчас в мире происходит, — сказал отец. — Ну война, дальше что? А другие не воюют? Что ты про них молчишь? Елен, да вы угощайтесь, у Веры Павловны прекрасно получаются маринованные овощи. Так, на чём мы остановились?
Я тогда ушла в свою комнату, смотрела бесконечные кадры бомбёжек, погибших людей, склонившихся над их телами близких и думала: как же так? для этих людей жизнь была и вдруг остановилась, просто выключили свет. И тем не менее, она продолжается, вот например у их близких, которым повезло выжить, или у моих родителей и идиотки Ленки, которым всё равно. И ведь всё так дальше и будет, действительно, войн очень много, но люди рождаются и умирают, меняются времена года, цветут цветы и деревья…
Мне и сейчас так кажется. Свет могут внезапно выключить, а жизнь будет идти дальше, мимо, просто уже без меня.
Но как бы хотелось хоть немного побыть с сыном.
*******
Два дня ДО
Всю ночь шла дроновая атака. Я хотела просто спрятаться под кровать, но с животом уже не получается, поэтому я вышла в общий коридор между квартирами, там как раз можно соблюдать «правило двух стен». Вышло несколько соседей, все с матрасами и подушками. Одна женщина с совсем пустыми глазами просто легла лицом к стене. Другая стала выговаривать мужчине с протезом — почему вы нас не защищаете, вы не видите, что происходит?
— Ты совсем дура, что ли? — пробурчал он, лёг на свой матрас и отвернулся.
На меня не обращали внимания. Может быть специально, потому что понимали: это мои последние дни, а кто же знает, как вести себя с человеком, которого скоро не станет?
Когда атака стала стихать, я сходила на кухню и сделала себе кофе из старых запасов, оставшихся ещё со времён родителей. В наших пайках кофе не было уже года два как. Но вот жужжание опять приблизилось к нам, и я вынуждена была выйти в коридор.
— Беременным нельзя кофе! — сказала женщина, желавшая защиты.
— Это неправда, и вообще я не спрашивала вашего мнения, — ответила я.
Женщина часто задышала как мопс и отвернулась к стене. На секунду мне стало её жаль.
Хотя что её жалеть? Жалеть нужно себя. Совсем скоро меня не станет (будем честны — никто внятно не пообещал мне эвакуацию вместе с ребёнком, да и что на самом деле будет с ним, я тоже не могу знать), а она останется жить со своими глупыми обидками на весь мир. На вид ей около тридцати, значит, у неё не так мало лет в запасе. Она ещё считается пригодной.
Когда атака закончилась совсем, я ушла в квартиру и до полудня лежала, думая о том, что надо бы как-то наполнить эти последние дни, но чем? Ничего не хотелось. Ребёнок привычно шевелился внутри меня. Время просто уходило. Страха смерти не было, была лишь апатия.
Я вспоминала нашу компанию — интересно, что с ними со всеми? Костя уехал, вернее, просто не вернулся, когда его оркестр послали в командировку, забрав с собой и Ниночку. Скандал был небольшой — в то время уже старались не привлекать внимания к таким происшествиям. Мы какое-то время посмеивались над ним. Казалось бы, мы остались, выбрали сложный путь, хотели как-то бороться с надвигающейся тьмой, хотя бы показывать своим примером, что можно и по-другому. А он — сдался. Потом стали объяснять это возрастом, ведь ему было за тридцать, старше всех нас, может быть, хотел спокойной жизни с женой и детьми. Ещё позже забыли. Потому что стало не до него. Сашу и Макара забрали на южные новые территории, и они пропали там без вести. Про Кирилла я рассказывала. Таня вышла замуж за какого-то государственного мужа, как она сама его называла, и довольно быстро отдалилась. С Настей и Олесей стало очень сложно, их позвали на работу в секретный сектор, и уже через год они полностью оборвали со мной все связи. Мне тоже предлагали пойти туда, но я отказалась (тогда ещё было можно). Интересно, что всё это случилось примерно в течение месяца после нашей последней акции, воскресного чаепития на поляне Парка Преемственности Поколений ради сохранения яблочных садов в пойме реки.
Мир схлопывался. Нам показали, что защита даже яблочных садов — не наше дело.
*******
Один день ДО
Никаких мыслей в голове.
Мне звонила акушерка, такая радостная, на взводе. Еще раз объяснила, как будет проходить операция. Но какая мне разница, если всю операцию я буду под общим наркозом, ведь другого давно нет, потом меня ненадолго разбудят показать ребенка, а потом…
Меня спросили, как будут звать ребенка, и я назвала рандомное имя, потому что не думала над этим. Чем ближе к финишу, тем меньше я осознаю себя матерью и тем чаще задумываюсь: зачем это всё? зачем поход в банк спермы, эта ругань (кстати, рискованная), чтобы мне выдали сперму не военного, зачем? Может быть, я просто хотела продлить себе жизнь? Не вышло. Или же заполнить внутреннюю пустоту, отвлечься от постоянного многолетнего ощущения бессилия? Но это всё про меня, не про ребёнка. Так зачем? Зачем ему появляться на свет?
Или это просто желание продолжения в ком-то живом? И призрачная надежда, что уж он-то будет жить свою лучшую жизнь где-то, где есть свобода, солнце, безмятежность? Когда ещё можно было выезжать, мы с нашей тогда ещё нераспавшейся компанией ездили в Грузию, на самом деле чтобы повидаться с теми, кто успел уехать туда с концами несмотря на пропаганду и давление семей, и понять, что можем мы отсюда. Вдруг есть что-то, для чего требуются те, кто внутри? Но для меня главным оказалось не это, а то, что люди в не самой свободной и развитой стране могли жить счастливо и спокойно, вечерами сидеть в дворовых беседках со скамейками и столиками — чтобы пить вино, вести неспешную беседу, играть в шахматы… дети спокойно шли домой после уроков сами, их лица были невинны и радостны, видно, что у них не было уроков ненависти, уроков правильной жизненной траектории — школа, потом желательно брак или армия для мужчин, потом дети, которые пойдут в ту же школу.
В конце концов, мне нравились тихие тёплые вечера с приглушённым солнечным светом, от которого становилось так уютно в любое время года, ведь зимы здесь практически нет, ларьки со всякой всячиной на каждом шагу, внезапные итальянские дворики, собаки.
Если мой ребёнок окажется там, это будет спасением. Но получится ли. Мне много раз давали понять, что я иду на риск, и что далеко не все дети доезжают до места назначения, и уж тем более взрослые. Потому что конфликт с Грузией не закончен, он тлеет, и по пути нам могут встретиться килл-зоны любой из сторон.
Но лучшего выхода нет. Мне оставалось лишь коротать время за отцовскими запасами кофе.
*******
День
На счет три я забываюсь сном, потом спросонок слышу слабый детский плач, просыпаюсь, но сон снова захватывает меня.
Я открываю глаза в полнейшей тьме, подо мной всё трясётся, я понятия не имею, где ребёнок, где я сама, где медперсонал. Подо мной всё трясётся, как при сильном обстреле, я чувствую запах гари — вот уж действительно земля горит под ногами.
— Через километр налево, — вдруг слышу я и не могу понять, во сне это или наяву.
RAGH 