Владимир Дубровский

Владимир Дубровский

Веник, Рыжая и другие….

… Старый мышь по имени Веник был самым толстым и уважаемым самцом норы. Веником его прозвали ещё в молодые годы, когда в поисках пропитания он отправлялся на кухню и тарился там под дворницкими принадлежностями. Сидел тихо, аки мышь под метлой, что и понятно — если сидеть громко, можно огрести той же метлой по загривку. А так за пару часов ожидания он всегда успевал стырить что-нибудь жирное и полезное. По крайней мере сухарь, который точил потом, спрятавшись обратно в нору. Питался мышь довольно прилично, но толстым был не поэтому. Шикарные по грызуньим меркам объемы были унаследованы от бабушки, которая в своё время спуталась с самцом мыши-сеноставки, или иначе пищухи.

А в соседней с Вениковой хаткой жила молодая мыша, шустрая и рыжая. О её предках история умалчивает, но бабки-мыши, которые мелких внучат под лавкой пасут, поговаривали, что не обошлось здесь без аристократических кровей. Будто приютила в своё время ейная мать беглого аристократа заморского, хомяка. Вот и жила себе мыша, засовывая свой длинный рыжий нос куда ни попадя: то хозяйку до писку напугает, то к коту в чашку с молоком идёт на водные процедуры. И всё бы ничего, жила себе да жила, но только рыжина́ ей покоя не давала, всё почему-то тянуло, да изрядно, на подвиги. Это обстоятельство и сказалось потом на судьбе грызунов. Впрочем, обо всем по порядку.

Рано поутру, которое у мышей начинается часов в восемь вечера, Рыжая отправилась на промысел. Для начала решила подзакусить в крысоловке, которую поставили хозяева дома, надеясь изловить Веника. Учитывая его размеры, люди частенько принимали его за крысу и при редких встречах, которых Веник избегал как только мог, пугались прямо таки до икоты. Неумеренно крепкая пружина крысоловки для Рыжей послужила чем-то вроде лавочки, поэтому мыша спокойно устроилась прямо на месте предполагаемой грызуньей казни и не торопясь начала жевать изрядный кусок шпика, оставленный в качестве наживки. От завтрака её отвлёк ворчливый голос.

— Ну, молодёжь! Оглянуться не успеешь, последнее вытащат. Из могилы сопрут, заглотят и не подавятся!

От неожиданности Рыжая подскочила на высоту собственного роста, трахнулась головой о капканью скобу и полетела вниз, с ужасом думая, что такого прыжка для пружины точно хватит.

«Поделюсь, как амёба», — мышь закрыла глаза и приготовилась к смерти.

До пружины Рыжая не долетела, поскольку её хвост не хотел делиться — ни как амёба, ни как другая инфузория. Он исхитрился зацепиться за скобу, о которую приложилась его хозяйка, и намертво завязался там узлом.

 Почувствовав толчок, Рыжая поняла — ей конец. Только непонятно почему жутко болел хвост, и пространство качалось из стороны в сторону. По-прежнему сжимая веки, она ждала, когда прекратится раскачивание, и жалела себя, молодую и перспективную, так глупо погибшую в нерабочей крысоловке.

 Раскачивание стало надоедать — и Рыжая открыла один глаз. Прямо под ней, буквально под носом, была так и не среагировавшая пружина. Рыжая открыла второй глаз и поняла, что умереть на этот раз не случилось. Радость расплылась по её морде, усы зашевелились, засверкали нахально острые зубы.

Но тут Рыжая увидела, что Веник нагло дожёвывает выроненный ею кусок сала.

 — Эт, блин, как называется, дядя? — мыша, вися вниз головой, упёрлась передними лапами в бока. — Эт когда мы с тобой так договаривались, чтобы ты мой завтрак за здорово живёшь схарчил?

— С висячей мелочёвкой договариваться — себя не уважать, — флегматично ответил Веник, утирая с усов остатки сала, — залезла в чужую крысоловку, ещё и недовольна.

 Потомок мышей-пищух потянулся, свистнул как сеноставка и сел на задние лапы.

— А вообще я с летучими мышами не разговариваю. Животные вы дикие, ещё притащишь с улицы заразу какую-нибудь, лечись потом, по аптекам шастай. Так что покедова, — Веник повернулся, демонстрируя необъятный лоснящийся зад, и двинулся в направлении буфета. Шматка сала при таких размерах явно не хватало. Остановил его яростный визг из-за спины.

— Мужик, ты кого летучей назвал!?

 Тут стоит сказать, что летучие мыши наземных недолюбливают. И полёвок, и пищух, и всяких прочих — вплоть до крыс и хомяков. По той простой причине, что они летать не научились. И наоборот — обыкновенные грызуны к летучим относятся с презрением. Уже потому, что летучие на самом деле вовсе не грызуны, и лопают, как правило, насекомых. И вообще называются рукокрылыми.

От возмущения даже хвост Рыжей перестал соображать что делает, и сам собой разжался. Мыша упала на пружину капкана, которая так и не сработала, но на опасность уже никто не обращал внимания.

 — А ну повернись, когда с тобой говорят, дядя! — потребовала оскорблённая мышь. — Немедленно извинись, иначе я тебе такое устрою!

Веник, увидев редкую дерзость мелкой особи, оторопело остановился и стал думать, что сделать с нахалкой. Пока он думал, в дело вмешались непредвиденные обстоятельства.

Позже, беседуя в более спокойной обстановке, Веник и Рыжая признались друг другу, что в первые секунды происходящего не поняли. Ну, то есть абсолютно. Выглядело это примерно так. Крысоловка с мышой в качестве начинки вместе с доской поднялась в воздух и с раздирающим уши скрежетом поехала на оторопевшего пищуна. Комнату затянуло жёлтым дымом с зелёными прослойками, отчего она стала напоминать выдержанный деликатесный сыр на срезе. Пахнуло сыростью, Веник от неожиданности икнул, а Рыжая сама не заметила, как оказалась возле его толстого и тёплого бока.

— Ты, это… — продавив комок в горле, сказал Веник, — предупреждать надо, заикой ведь оставишь.

 — Сама останусь, — непонятно ответила мыша, дрожавшая как наидешевейший китайский вибратор.

Объяснение этому фантастическому и неправдоподобному событию в жизни грызунов было прозаично до банальности. Ленивый кот, дремавший на буфете, который грозил сломаться под тяжестью пушистой наглой животины, вдруг проснулся и заинтересовался мышиной вознёй, что для него было совершенно несвойственно. Хозяева и держали-то его лишь из-за пространной родословной, подкреплённой столь же длинными усищами. Именно котяра, похихикивая, слушая перепалку и столкнул на пол, причём совершенно случайно и неожиданно даже для себя, банку с сухой горчицей. Та разлетелась вдребезги, а содержимое заволокло небольшое кухонное пространство клубами жуткого цвета и просто отвратительного содержания. Падая, банка (хотя потом это много раз обсуждалось и даже высказывались сомнения по поводу существования злополучной посудины) задела крысоловку и подбросила её, до полусмерти перепугав спорщиков. В общем — глупо и банально. Зато всё последующее от банальности было далеко — дальше некуда.

В самом темном углу, там, где над плитой громоздилась допотопная вытяжка и наслоения жира наглухо скрывали первоначальный цвет стены, кто-то чихнул. Явно не кот, поскольку он уже оценил ситуацию, пришёл к выводу, что с мышей хозяева не спросят, зато его линчуют на месте, и тихо смылся. Зашуганные грызуны метнулись к норе, но тут же встали как вкопанные. Кухню заполнило тихое, но мерзкое шипение, которое раздавалось буквально отовсюду.

— С-с-значит с-с-с летучими мышами ты не раз-с-с-говариваеш-ш-ш…. Да ты, братец, расс-с-сис-с-ст.

Темнота в углу кухни зашевелилась, блеснула влажным оскалом неимоверно острых зубов и невесомо слетела на плиту.

— Ни хрена себе, — на более образную речь Веника просто не хватило.

— Ага, — дрожащим голосом подтвердила Рыжая.

На плите, как на пьедестале, сидел громадный листонос — мышь-вампир из Южной Америки, примерно столь же уместный в наших краях, как белый медведь. Гладкость его верхней губы компенсировали огромные бородавки на нижней, и всё это меркло перед удивительным набором кипенно-белых игл на алом фоне зёва.

Летучий провёл крылорукой лапой по редкому хохолку волос, стреляя глазами на мало что понимающих грызунов.

 — Ну что, красавчик, у вас здесь все такие рас-с-систы? — летучий плотоядно облизнулся, показав на миг весь арсенал своей пасти. Кот, ретировавшийся за порог и оттуда поглядывающий за мышами, при виде этих зубов с придушенным мявом убрался за пределы видимости.

 — Сдаётся мне, — зашептала Рыжая, — этот летучий хмырь не зря зубы показывает. Помню что-то про таких мне маманя говорила. Не помню что, но очень нехорошее.

 — С-с-иньорита, вы местная? Кажется, мы с вами где-то встречались, — рукокрылый не слышал их шёпота и медленно приближался, не к месту скалясь.

— Железные нервы, — пробормотал Веник, — если бы про таких говорила моя мамочка, заикой я бы стал ещё в детстве. По-моему, есть резон разойтись на пару шагов.

— Зачем? — прошептала Рыжая.

— Затем, что так он обоих сразу не прихватит, — с этими словами толстый и уважаемый Веник двинулся в направлении норы, где никакой крылатый ужас до него не мог добраться по определению.

Листонос с шипением сорвался с плиты, мыши порскнули в разные стороны, отчего тот на мгновение растерялся, из коридора раздались шаги, а вслед за ними хриплый мяв и грохот. На кухню с несвойственной ему скоростью влетел кот и со всей дури грянулся о латиноамериканского упыря. Это была последняя ошибка в его жизни. Практически неуловимый и в то же время режущий уши свист перекрыл кухонный шум, а когда пасть с белоснежными иглами зубов метнулась вперёд — замолк, уступив место чавканью и ещё одному мерзкому звуку, какой бывает издаёт кран, выплёвывая последние капли воды.

 Источника звука мыши не видели, поскольку со всех ног неслись подальше от страшного места, уже протиснувшись в родную нору. «В тесноте да не в обиде», — мелькнуло в голове у Рыжей. По всей видимости, она произнесла это вслух, так как Веник тут же пропыхтел что-то вроде: «И хрен меня в этой тесноте кто обидит».

 — Маманя не то чтобы очень тебя любила, — приходя в себя, сказала Рыжая, — можно сказать, прямо аллерген какой-то.

— Это дело прошлое, — ответил Веник. — Захочет — побеседует.

Разговаривая, мыши спускались всё глубже и глубже — длинная нора разветвлялась, так что уже через десяток метров никакой преследователь их настигнуть не имел ни малейшей возможности.

* * *

— Do cats eat bats? Do bats eat cats? — нетопырь чувствовал себя древней резиновой грелкой, налитой для разнообразия гораздо более ценной чем вода жидкостью. Последнее обстоятельство позволяло ему радоваться жизни, как и тому факту, что жизнь другого существа он только что завершил.

Листонос висел под стропилами на чердаке и вспоминал, как подкинул вышеприведённую фразу одной английской девчонке. В ходе той встречи мисс Лиддел настолько офонарела, что и годы спустя продолжала видеть мир в ярких психоделических красках. Закономерный итог влияния высшего разума на низший.

Он висел и размышлял о многих вещах сразу. О том, что впереди зима, и было бы очень кстати остановиться на время холодов в этом доме — тёплом и полном вкусных грызунов. О том, что думать по-настоящему можно только так, как это делает он — кровь приливает к голове и в неё лезут умные мысли. О том, что рыжая мышь на кухне сильно кого-то напоминает, поэтому жрать её сразу не стоит. А вот толстого и наглого расиста имеет смысл высосать досуха, как только появится такая возможность. Он знал, что рано или поздно случай будет, нужно только ждать. А пока — торопиться некуда.

 — Do cats eat bats? — он подумал, что в теории это вполне возможно, хотя редкий кот долетит до середины дистанции между землёй и крылатой тварью, способной перехватить в воздухе насекомое. А вот обратный вариант он уже продемонстрировал, на страх мышам и хозяевам дома.

«Пока ещё хозяевам», — усмехнулся про себя упырь.

Глупая тётка, придавившая кота в коридоре, так и не поняла толком, что произошло. Но вида дохлого животного в луже крови оказалось достаточно, чтобы спровоцировать её на жуткий визг, переходящий на самых высоких нотах в ультразвук. Нелепая случайность, из тех, что формируют судьбы мира. Ну, или отдельно взятого мирка. На несколько секунд листонос оглох и ослеп — от природы далеко не зоркий сокол, он больше полагался на обычный для летучих мышей ультразвуковой локатор, чем на глаза и уши. А когда очухался, хозяйка уже держала в руках мясницкий тесак совершенно бритвенной остроты. Издержки жизни на выселках и непосредственности деревенского воспитания. Связываться с дурой не стоило. Во всяком случае, пока.

Нетопырь перехватился удобнее и замер. Время у него было. Много времени.

* * *

Мамаша Рыжей когда-то была весьма привлекательной особой и часть своего очарования прихватила в преклонный возраст, чтобы долгие пенсионные годы не казались слишком уж тошнотворными. То, что вокруг неё редко толпились поклонники, объясняется только одним обстоятельством — вместе со стройной талией, изысканными вибриссами и тонкими чертами морды лица она сохранила крайнюю стервозность характера, отчасти унаследованную любимой дочей. Более того, с течением времени эта черта её многогранной натуры доминировала всё сильнее, примерно как бегемот на фоне стаи лягушек.

— Типа дождалися, — буркнула Мамаша, показывая всю готовность к дальнейшему разговору. Не слишком приятная замена слову «здравствуйте», но всё же лучше чем ничего. Веник про себя подумал, что старая склочница в хорошем расположении духа — моменты раздражения у матриарха рыжего семейства характеризовались метанием нехитрых кухонных принадлежностей в любого, кто рисковал нарушить её уединение.

— Мам, у нас проблема — сказала Рыжая.

— У тебя проблемы каждый Божий день. Ты сама проблема — наглая, рыжая, и главное, деться от тебя некуда, — прокомментировала Мамаша.

— Мам, у нас у всех проблема, — настаивала Рыжая, — на кухне завелась мрачная крылатая пакость, и она только что прикончила хозяйского кота. А хотела нас.

— Жалко не сумела, — вздохнула добрая отзывчивая мать, — а что за пакость?

— С твоего позволения, это нетопырь. Только очень большой, — вмешался Веник, — темно-коричневый, почти чёрный. Бугристая страховидная морда, очень агрессивный, говорит с латинскими оборотами. Знакомо?

— С моего позволения ты можешь шлёпать по своим делам, если они у тебя вообще есть… — Мамаша поперхнулась и осела на толстенькие окорока. — Если это шутка, вы оба пожалеете. Сильно пожалеете.

— Мам, мы не шутим! Он грохнул кота, а перед этим спрашивал, не встречались ли мы!

 Мамаша нервно облизнула вибриссы.

— Усраться можно.

— В каком смысле? — вежливо поинтересовался Веник.

— Для тебя — в прямом, — ответила Мамаша, — и для неё, и для меня. — Потом подумала и добавила, — для остальных тоже, но они об этом пока не знают.

— Подробности будут? — спросил Веник.

Подробности были, но далеко не радостные. Несколько лет назад, сколько именно можно уточнить, спросив у Рыжей о её возрасте, Мамаша встретила обаятельного хомяка. Не то чтобы она была сторонницей межрасовых браков, но в этот раз не устояла. Грызун был дивно хорош собой, на редкость пушист, а ещё обладал крайне притягательной для всех женщин чертой. Он был аристократом с древней родословной и собственным проклятием рода. Короче — романтический герой-изгнанник, король Лир и Гамлет в хомячьем исполнении.

Скитаться по земным просторам его заставило то самое проклятье. Монстр в обличье летучей мыши, способный, впрочем, принимать другие формы, как правило, малоприятные. В родных местах Папаши он пережрал всё его семейство и уже собирался закусить последним в роду хомяком, когда тот исхитрился заманить его в капкан. Добить вредителя Папаша то ли не сумел, то ли просто не хватило духу, а потому вынужден был валить со всей возможной скоростью. По его описанию выходило, что укусов нетопырь не боится, любые раны заращивает с неописуемой скоростью, и выходит, что тварью является невыразимой и непобедимой.

— Нормально, — резюмировал Веник, — то-то он твоей биографией интересовался. Не пора ли застрелиться, господин штабс-капитан?

— Кто? — не поняла Рыжая.

— Не важно. Это песня такая, жалостная, как вся наша ситуация. Чего делать-то будем, почтеннейшие?

Предложений не последовало, если не считать таковым длинную мамашину фразу, из которой Рыжая поняла только предлоги и союзы.

* * *

В кухонной вытяжке зашуршало, и из закопчённого раструба показалась бугристая морда, облитая тёмным мехом. Приоткрытая пасть испускала тончайшие неуловимые звуки, которые позволяли нетопырю «видеть» в сотни раз лучше человека с его примитивным оптическим зрением. В принципе, он мог пищать и носом, но в данный момент использовал свою нюхалку по прямому назначению. По необходимости, но не в полную силу из-за проклятой горчицы, способной отбить обоняние у лучшей ищейки.

На кухне явственно пахло совершенно лишним здесь железом. Без примеси ароматов готовки, овощей, мяса, хлеба. Запах холодного металла смешивался с привкусом оружейного масла. Ещё, по мнению летучего, отчётливо воняло смертью. Этот, скорее психический, флюид хранили вещи, оставленные хозяевами дома.

В каждом углу красовалось по мышеловке. Заново смазанный крысиный капкан с новым куском шпика стоял перед самой крупной норой. Упырь подумал, что на этот раз крысоловка сработает безотказно, и стал прикидывать, чем её разрядить. Его последнее попадание в такую штуку оставило в памяти самые неприятные ощущения — чтобы выбраться, пришлось перегрызать стальную дугу, и всё это время окружающий мир заслоняла сплошная стена боли в переломанном крыле.

Нетопырь двинулся вперёд, с раздражением смахнул неведомо откуда взявшуюся нитку и тут же издал свой коронный вопль. Нить удерживала спусковое устройство ржавого, но острозубого устройства на мощной пружине.

* * *

— Если это всё, что вы можете предложить, то я пошёл, — сказал Веник. В отличие от многих других, времени у него было мало, что бы там ни говорила Мамаша. Тем более теперь, когда все дела воленс-ноленс придётся отложить ради главного занятия, то бишь выживания. Залётный гость произвёл на него крайне неприятное впечатление, основной составляющей которого была твёрдая уверенность: тот явился не на день и не на два.

Толстый мышь вылез из-под крыльца и уставился в пространство. Ему нужно было подумать. На горизонте виднелась узкая полоска заката, но предзимнее небо уже засыпало звёздами, судя по яркости которых ночь предстояла холодная. В воздухе пахло угольным дымом, около будки ворочался дворовый кобель, а Венику всё это было до отсутствующей здесь лампочки. Он привык к старому дому, хотя в молодости нередко выметался за ограду и отсутствовал неделями. Теперь он очень не хотел его покидать. Тяга к странствиям ушла вместе с юностью, взамен появилась любовь к уюту, спокойным вечерам и тёплой постели. Вещам, совместимым с присутствием упыря примерно как гений и злодейство. Мышь сидел и ностальгировал, пока в его мохнатый бок не ткнулась чья-то заинтересованная моська.

— Слышь, а чё показывают-то?

Веник плюнул и принципиально не поворачиваясь, продолжал смотреть в небо.

— Слышь, дядя, с тобой разговаривают. Или ты уже своей травой анестезировался по самые уши?

Веник шумно вздохнул. Рыжая зануда явно была настроена на продолжение разговора и уходить не собиралась.

— Я думаю. — Веник с трудом подавил желание плюнуть снова и продолжил, — понимаю, что тебе этот процесс незнаком, так поверь на слово — делать это лучше одному и в тишине.

— Знаю я, чем лучше одному и в тишине заниматься. Мне мама рассказывала. Не переживай, дядька ты видный, найдёшь себе пару, и всё наладится.

На этот раз Венику плевать уже не хотелось. Хотелось схватить наглую девчонку за шкирку и трепать, пока юношеский максимализм и потуги на всезнание не вылетят из неё к чёртовой матери. Он бы так и сделал, несмотря на разницу в возрасте и уважение к женскому полу в целом, но Рыжая успела продолжить.

— Говорят, ты всё местное жульё знаешь. Бандюганов разных. Поговорил бы с ними — вдруг чего придумают.

* * *

Как всякий авторитетный долгожитель, Веник строил отношения практически со всеми слоями мышиного сообщества. От аристократии до маргиналов. И даже парадоксальная прослойка маргинальной аристократии не вызывала у него никаких противоречивых чувств — запас, как известно, карман не тянет, всякое знакомство со временем может принести пользу. Если повезёт, конечно. В общем, он отправился к самому зловредному племени андеграунда — крысам.

Знакомство с серыми бандитами толстый мышь свёл ещё несколько лет назад на почве общей любви к производным каннабиса. Более того, как потомок лесных пищух, он превосходно знал, где растёт лучшая конопля, чем немало огорчал торчков человеческого происхождения, порой терявших изрядную часть с трудом выращенной «культуры». Метал стожки, сушил траву, потом коротал в ней ночи, когда бессонница всерьёз наступала на горло песне его души.

Травяная пыльца ему сильно мешала, щекотала вплоть до чихания нос, но вскоре Веник выяснил, что у крыс она пользуется прямо-таки необыкновенным спросом. И наладил с ними взаимовыгодный контакт: «вам вершки, мне корешки». В качестве ответной любезности крысы, точнее, старшие из них, предоставили ему исключительное право экстерриториальности, а также возможность решения силовых проблем, буде такие появятся. И в отношениях двух высоких договаривающихся сторон воцарились мир и благодать.

Веник чрезвычайно дорожил своим влиянием на пасюков и пользовался им очень редко, чтобы не девальвировать ценность собственных услуг. Однажды ему пришлось обратиться к старейшинам племени за помощью, когда банда юных отморозков того же серого цвета принялась грабить его запасы. С молодёжью провели воспитательную беседу, после которой каждый из хулиганов лично извинился перед потерпевшим вдвое большей порцией зерна. Впрочем, пшеницу Веник потом выбросил, поскольку был брезглив, а приносили её крысы исключительно во рту. Второй раз необходимость во вмешательстве авторитетов возникла год назад во время нашествия чёрных крыс. Синантропы пытались проникнуть в подвальные помещения через Веникову хатку, и он едва успел добежать до своих покровителей. Через пару часов урки принесли ему хвосты захватчиков. Тех, что не успели вовремя смыться. Этот случай только упрочил его положение, поскольку на мышиных норах интервенты явно бы не остановились, а в гнёздах с крысятами могли наделать много скверных дел.

«Бог троицу любит», — пробухтел про себя Веник, сворачивая за очередной угол. Крысиный запах становился всё более назойливым, темнота всё более плотной, и передвигался он исключительно на слух и на ощупь, обстукивая каждый сантиметр пути подвижными жёсткими вибриссами. «Ой, впаяюсь я куда-нибудь лбом…» — на этой мысли беседу с самим собой пришлось закончить, поскольку темнота сгустилась до материального состояния и лязгнула зубами прямо у него перед носом.

* * *

— Ты понимаешь, секундой позже — остался бы без хвоста.

— У тебя ж нет хвоста, сеностав хренов, — беззлобно заметил седой крыс, собственный хвост которого исчеркали десятки шрамов.

Веник смущённо оглянулся на собственную задницу, где действительно красовался типичный для пищух коротенький огрызок, и продолжил.

— Да фиг с ним. Я-то о чём — быстрый он, зверски быстрый, но при известной доле старания удрать можно. Или, наоборот, догнать.

— На хрена? Мне с ним делить нечего. И остальным тоже, — крыс шустро переметнулся к выходу из норы и просвистел странную мелодию из трёх нот. Прошелестело, и на входе в камору старшего показалась серая усатая морда, знакомая Венику по эпопее с грабежом его собственных запасов. С той поры отморозок заматерел, но урок, по всей видимости, запомнил крепко, поскольку на старших глядел с явной опаской.

— Чердак проверили? — спросил седой крыс.

— Ну, типа да, — на физиономии молодого явно виделось нешуточное внутреннее борение. — Там он, без вариантов. Только нам без толку. Чердак Лысый глядел, зевнул, видать. Притащили Лысого.

— Каким?

— Гыча[1] пробита. Типа раскушена, я так вижу, — крыс неопределённо повёл собственной головой, — подлетел, хватанул затылок, метнулся обратно. Наши на подходе были, да Лысый и шумнуть не успел. Такие дела.

— Так значит, — внешне седой бандюган смотрелся абсолютно спокойным, но от его голоса боец дыбом поднял шерсть и сделал полшага назад. — Дуй до горы, собери старших. Потом через дорогу к Химику. Передашь привет от Жоры, скажешь — просил в гости. С бойцами вместе. Высвистит ещё кого из бродяг — милости просим. Жду через час, кого не будет — обеспечу тебе такой же хвост, вон как у него, — авторитет небрежно кивнул в сторону Веника. На месте молодого немедленно образовался сквозняк.

— Ошибочка, значит, вышла, — проговорил крыс Жора, глядя куда-то в стену, — бобёр залётный мочилой оказался, не зря я его проверил. Лысый-то по-дурному оскалился, а за своих мазу держать придётся, беспредел без ответа не оставим. Как, говоришь, можно его догнать? — Веник проглотил комок непонятной дряни, напрочь забивший горло и промычал что-то утвердительное.

— Я как думаю, крепкий, быстрый — это ладно. А вот про непобедимость — херня полная, — сказал Жора, — наших без малого три десятка, Химик своих торчков приведёт, бродяги подойдут. С полсотни всего будет. Сбить на пол — останется каждому рвануть по разу.

— А как на пол-то сбить? — поинтересовался вернувший наконец голос Веник.

— А тобой, — безмятежно отозвался крыс. — И хамка твоя Рыжая тоже пригодится. Наживкой будете. Ты не ссы, пищун, задача простая — обговняете пеструшку[2], а как он вас жрать начнёт, мы его грохнем.

Веник снова потерял дар речи, а Жора уже свистел очередному бойцу. За входом в камору слышались шорох десятков лап и негромкая, но выразительная перебранка. Серая кодла привычно и несуетливо собиралась на тропу войны.

* * *

Ржавая дрянь навылет пробила крыло, ударила в бок и засела между рёбрами. Визжать с рассаженным лёгким оказалось невозможно, и нетопырь грохнулся из вытяжки, хрипя и лязгая зубами у металлического обода. Пересечение с полом вызвало новую волну агонии, упырь сложился практически вдвое, но всё-таки ухватил проклятый штырь. Намертво зажал его, рванул и, беззвучно вереща, выдрал в два приёма, которые показались ему бесконечными. Заливаясь кровавой пеной, листонос практически ничего не видел и почти утратил способность к здравой оценке ситуации.

Из раны в боку просочилась последняя капля тёмной крови, пугающе быстро наросла сине-белая соединительная ткань и так и осталась проплешиной среди полотна бархатной шерсти. Нетопырь подпрыгнул и метнулся в коридор, навстречу показавшемуся там человеческому силуэту.

 «Мерзкие твари, достукались наконец, — хозяйка, заполночь разбуженная шумом на кухне, шаркала тапками с максимально доступной для неё скоростью. На улице зашёлся лаем пёс. — Сбесились все. И кобеля сон не берёт», — она хлопнула по стене в поисках выключателя, промахнулась и занесла руку снова. Что-то мелькнуло перед глазами, больно ударило в лицо, по щеке поползло липкое и горячее. Женщина отмахнулась, схватилась за мягкое, сжала. Перед глазами вспыхнули алые искры. Она подняла руку, и в коридорных сумерках долгое мгновение не могла понять, что с ней не так. Потом поняла — мизинец отсутствовал, а безымянный палец болтался на клочке кожи. Боли почему-то не было, только кружилась голова и накрепко стиснуло горло. Она попыталась опереться на стену, пошатнулась, задела плечом клавишу. Вспыхнул свет, и вот тогда женщина увидела, что происходит, и сумела закричать. Она кричала недолго, но очень громко, а потом захлебнулась, и в коридоре остались только влажные чавкающие звуки. Ну, если не считать собачьего лая за стеной.

* * *

Молодой крыс потянул носом воздух, подождал. За дверным проемом всё было тихо. Он скользнул к коридору, остановился перед тёмной, начинающей остывать лужей. Равнодушно глянул на покалеченную руку и двинулся дальше. Жора ждал новостей, а ждать долго он не любил. Ещё он категорически не переваривал любителей закосить от общих дел, поэтому в настоящий момент Веник и Рыжая, пойманные при попытке к бегству, сидели на кухне и зализывали свежие плешины, оставшиеся от воспитательного процесса. Серые бойцы в большинстве своём из нор не вылезали, но бдительно следили за сохранением статус кво. Десяток крыс расположился на полках с продуктами, а самый придурковатый боец по кличке Камикадзе, драный хуже старой половой тряпки, по доброй воле забрался в воздуховод, на тот случай, если упырь попытается вернуться на чердак привычным путём через вытяжку.

Веник последний раз прошёл по ссадинам языком и сумрачно буркнул что-то про урок-неврастеников.

— Типа шерсти много осталось? — поинтересовалась Рыжая.

— До конца жизни хватит, — сообщил Веник, завершая инвентаризацию дырок и царапин. — Вот сколько ни попадал, а такого урона в шубе ещё не бывало. Даже когда в ежевику грохнулся.

Рыжая, как мышь совершенно домашняя, про ежевику ничего не знала. Зато насчёт оставшейся им жизни ориентировалась очень даже неплохо.

— Слышь, линять надо.

— Я уже, — ответил Веник, с сожалением оглядывая сантиметровую проплешину на боку. — Местами только. Не целиком.

— Слышь, дядя, шутки кончились. И нас тут кончат, не сходя с места. Не вурдалак этот — так серые. Чё делать будем?

— Сухари сушить, — ответил Веник и направился в сторону плиты.

Пошёл он по привычке в развалку, но с середины дистанции был вынужден сменить развалку на аллюр и за короб из белой эмалированной стали влетел быстрее, чем видел. Следом финишировала Рыжая, затем раздался неприятный скрежет, и Веник, холодея, увидел, как на боковой стенке появляются бороздки, становятся длиннее, толще, проваливаются внутрь, и наконец из самой рельефной вмятины появляется изогнутый кончик когтя. Железный лист дёрнулся в сторону, пропуская знакомое бородавчатое рыло.

«Интересно, я уже обделался, или как? — подумал про себя Веник, забираясь по знакомому, но отчего-то жутко скользкому и неудобному шлангу на газовый баллон. — Или уже не успею?» — он сделал последнее усилие и вскарабкался к вентилю. Рыжая в это время тарилась за баллоном с видом непонятной, но реальной запасной части, может даже какой-нибудь муфты, для разнообразия выполненной из драного меха. Нетопырь ухитрился просунуть в заплитное пространство лапу, отогнул лист, но тут же озадаченно рявкнул и остановился. Веник запустил зубы в шланг, рванул, вцепился снова. Из прокола со змеиным шипением ударила струя газа. Листонос ещё раз рявкнул, провернулся вокруг собственной оси и выскользнул наружу.

* * *

— Видала чудеса техники? — выдохнул Веник, плюхаясь рядом с мышью. — Смылся, засранец, испугался. И нам пора, пока не задохнулись.

— Он не тебя испугался, — Рыжая задорно чихнула и мотнула головой в сторону лаза. За тонкой стенкой визжало, хлюпало, чавкало. Плиту тряхануло, на побелку перед щелью легла косая кровавая струя. — Там его жрут уже. И он жрёт. И кто кого — непонятно.

Первую линию кармина пересекла вторая, потом, в опровержение словам Рыжей, на стену шмякнулся меховой комок, в котором только по торчащим обломкам зубов можно было опознать одного из Жориных бандитов.

— Тикаем?

Веник осторожно сунул голову в раздолбанную стараниями нетопыря щель, тут же получил по морде чем-то мягким, горячим и непонятным. Визг стоял такой, что он едва не оглох, а потом сеностав смахнул с глаз всё, что ему мешало, судорожно дёрнулся назад и выблевал всё съеденное за день одним могучим зарядом.

— Поехали, — выдохнул он кислым прямо в испуганную рыжую морду. — Только ты не гляди там.… Перед собой гляди и рви прямо к норе.

— У тебя морда в крови, — пискнула Рыжая.

— Эт не моё. Пока ещё, — сеностав сплюнул непонятной жёлтой дрянью, наскоро вычистил из шерсти всё, что достал и продолжил. — Там, того… скользко будет. Если упадёшь — скорее всего, хана. И застрять могу, толстый я не в меру. Так что беги первой. Грохнешься — прикрою, если выйдет. Из дома потом вали сразу же, как минимум до завтра. Давай, Рыжая, — Веник невежливо прихватил собеседницу за загривок и пропихнул к выходу.

Рыжая честно пыталась не смотреть по сторонам, блевать на ходу ей очень не хотелось, но зажмуриться в броске к спасительной норе было нереально. Бежала она очень быстро, и тем не менее успела заметить упыря, на обрывках крыльев которого висели несколько крыс. Она увидела, как нетопырь вывернулся, цепанул зубами очередного противника и практически раскусил его пополам. Как сосредоточенно отползает залитый кровью боец с проглядывающей из-под неё купоросного цвета шерстью, а за ним по липкому полу тянутся выдранные кишки листоноса. Как Жора прыгает летучему на спину и ещё десяток пасюков вцепляются тому в крылья, затылок, лапы, разлетаются в стороны и бросаются снова. Потом перед самым носом появилась нора, мелькнули знакомые стены, а сзади притормозившую мышь наподдало тяжёлой запыхавшейся тушей сеностава.

* * *

«Вот так остальные и погибли, — мелькнуло в голове у листоноса сквозь багровую пелену рвущей всё тело боли, — не достойный противник, а толпа мерзкой мелочи — по куску каждому… Да нет, быть такого не может, они же сами…» — в затылке ослепительно щёлкнуло, и мир вокруг него погас.

* * *

Внизу под домом кухонного побоища было почти не слышно. Зато совершенно явственно доносился хрип напрочь осатаневшего пса, который почти полную недееспособность связок отчасти компенсировал аккомпанементом на собственной цепи. Собравшиеся в кучу мыши психовали не хуже собаки, но вели себя значительно скромнее.

— Короче! — продолжать дискуссию Веник не собирался. — Я иду на кухню. Посмотрю. Если есть ещё идиоты — милости просим, вместе дохнуть веселее будет. Остальным советую валить отсюда. И раньше чем завтра тут не появляться. А лучше — совсем. Времени у вас больше нет — кто не дёрнет сейчас, пожалеть уже не успеет.

Пока толстый мышь брёл к норе, серо-чёрная толпа, лишившаяся центра внимания, начала разваливаться. Юная мелочь ускользала привычными шустрыми группами, почтенные семейные пары удалялись степенно, не желая даже одним движением показать всю силу зуда в пятках, поселившегося там после сообщения Веника. Как уже говорилось, он был самым толстым и уважаемым самцом, а потому оставить его слова без внимания почти никто не рискнул. Картина сходки постепенно растворялась, теряя мазок за мазком, а последней с неё исчезла маленькая рыжая тень, та самая, что появилась на подвальном полотне одной из первых.

* * *

Первый труп Веник увидел не вылезая из норы. Это был тот самый, купоросного цвета крыс, не разомкнувший зубов даже при смерти. Лично Веник с ним не сталкивался, но понаслышке знал, что это Химик, идейный лидер местных торчков-токсикоманов. Имея пристрастие к каннабису, сеностав не упрекал коллег по хобби даже мысленно, однако не мог понять, что они находят в дурнопахнущих москательных отбросах, и даже внутренне подозревал, что пользоваться такой гадостью могут только личности, начисто лишённые мозгов и обоняния. Помнится, он долго размышлял на тему первичности курицы и яйца, в том смысле, что отсутствие мозгов может быть следствием привычки к токсинам, но и любовь к этой отраве не менее успешно может быть вызвана нехваткой серого вещества. Особых выводов он тогда так и не сделал за отсутствием точных данных и нежеланием связываться с психически неуравновешенной бандой Химика, а сейчас, глядя на коченеющее тело вожака, чувствовал к нему нечто вроде уважения.

Веник попытался не перепачкать лап, но сразу у входа начиналась широченная липучая полоса, которая выглядела так, словно хозяйка, уронивши тряпку в вишнёвое варенье, швырнула её в сердцах, да и забыла поднять. Похожие разводы пересекали доски пола тут и там и со всех сторон, перебивая всё более явственный запах пропана; несло кровью, дерьмом и смертью. Нетопырь больше не орал — всё, что от него осталось, теперь легко можно было запихать в рюмку граммов на тридцать. Зато орали его оппоненты, те, мимо кого костлявая прошла стороной, прихватив на память что-нибудь ценное. Стая сильно поредела, на ногах осталось не более двух десятков бойцов, включая Жору, вымазанного в крови до такой степени, что вся шерсть на нём слиплась в длинные чёрные колючки. Жору слегка пошатывало, но глаза на хищно оскаленной морде горели совершенно адским огнём, отчего Веник постарался не приближаться к бандюгану на сколько-нибудь короткое расстояние.

— Вернулся, толстый, — не то спросил, не то констатировал Жора. — Я думал у тебя нахалки не хватит. Лихо ты навалил, любимец Кубертена.

— Кого? — уточнил на всякий случай Веник, брезгливо огибая разорванную тушку очередной жертвы побоища.

— Спортивные каналы смотреть надо, — с Жорой творилось что-то неладное. — Мы вот, видишь, какие спортсмены, млять, порвали твою пеструшку… Хуяссе, жлоб, половину в клочья… Химик что?

— Помер Химик. До норы дополз и помер, — Веник добрался до шторы и торопливо полез вверх, надеясь, что объяснять свои действия ему не придётся. Снизу доносилось бормотание, от которого толстый мышь захолодел где-то в позвоночнике. Победители хотели пить. Хотели не по детски, так что, обернувшись, Веник увидел одного из бойцов с вываленным языком над кровавой лужей. Он ускорился и через секунду стоял на подоконнике, в куче разного кухонного барахла и в метре над дискуссией, которая быстро и непреклонно превращалась в стихийную разборку. Крысы стервенели на глазах, двое уже кинулись рвать друг друга, кто-то нехорошо поглядывал вверх и сеностав вдруг понял, насколько неубедительным выглядит расстояние от их жёлтых резцов до его собственного мягкого брюха. Свара шла всё более яростно, обрастала новыми участниками, а избежавший участия в ней Жора всё ближе подходил к окну, не закрывая практически пасти, зубы в которой казались несколько больше, чем положено от природы.

— Слазь, толстый, — ласково сказал Жора и опёрся передними лапами на плинтус, — слазь, поговорим. Водички попьём, ты ведь пить хочешь… А что ты там делал, в плите, а толстый… расскажи, послушаю. Что там у тебя наверху…

Речь старого крыса становилась всё более невнятной, язык заплетался. Несоразмерный оскал уже не позволял ему закрыть пасть, и Веник отчётливо понимал, что такому Жоре будет достаточно одного движения челюстей, чтобы напрочь оторвать ему любую часть тела. Это уже было неважным. Пропановая вонь стала почти осязаемой, перебивая даже густой запах крови.

«Вроде достаточно, — подумал сеностав, сам поражаясь своему спокойствию. — Пора».

Веник бросил последний взгляд на крыс, повернулся и неторопливо надавил обеими лапами на старую, замызганную и разбитую клавишу пьезозажигалки.

* * *

В подзаборной канаве этой ночью было тихо, но очень тесно. Тут собралось всё мышиное сообщество, не считая Веника и непонятно куда смывшейся Рыжей. Грызуны жались друг к другу, всё равно мерзли, дрожали и злились на обстоятельства, которые заставили их выбраться из тёплой норы на промозглый ветер. Двое разведчиков, отправленные на кухню, вернулись, не сумев подойти к ней ближе десяти метров. Чуткий мышиный нюх ловил запах газа такой концентрации, что не склонные к суициду лазутчики брызнули назад быстрее, чем видели. По возвращению в канаву они тут же огребли от суровой Мамаши, но отправляться по-новой отказались, объяснив, что лучше получат по шее ещё раз, чем останутся вовсе без головы. В самый разгар дискуссии ночь стала днём. Старый дом лопнул — первыми разнесло окна, с шипящим грохотом наружу выплеснулось пламя, крыша приподнялась, но тут же раздумала и вместо того, чтобы взлететь к чёрному небу — провалилась, разбросав кругом обломки шифера и досок. Одна из них грохнулась на будку, и перепуганный пёс оборвал-таки цепь, после чего покинул страшное место, чтобы никогда на него не возвращаться. Собаки теперь лаяли по всему селу, в соседних домах зажёгся свет, где-то сквозь треск огня и хлопанье перегоревшего шифера слышались человеческие голоса. Мыши рванулись из канавы, остановившись лишь после окрика настороженной Мамаши. Вовремя. Едва последние грызуны улеглись, сдетонировал баллон с газом, да так, что светло стало на всю деревню.

* * *

Не открывая глаз, Веник попытался понять, что у него не болит и выяснил, что таких участков на теле и внутри него просто нет. Он рискнул открыть один глаз, потом второй, как это миллион лет назад делала одна знакомая ему мышь, потом на пробу двинул лапой и обнаружил, что избитый организм его таки слушается, хотя и не в полной мере. Кряхтя и постанывая, сеностав перекатился на пузо, а ещё через энное количество попыток сумел встать на ноги. И нос к носу узрел довольную рыжую морду с победно задранными вибриссами.

— У тебя точно была лишняя шерсть, — радостно заявила Рыжая, — но ты от неё избавился.

Веник с трудом повернул голову и печально оглядел левый бок, на котором осталось не больше трети исходного меха. Да и эта треть смотрелась довольно жалко.

«Фигня, — подумал Веник, — главное, жив, шкура-то зарастёт. Надо полагать, стекло лопнуло первым, вот меня и сдуло. И это правильно, иначе лопнул бы я сам».

Он без особого интереса спросил про остальных, узнал, что потерь в рядах мышиного сообщества нет, зато имеет место паника по поводу грядущих дел, связанных главным образом с поиском нового жилья и этим свои вопросы и ограничил. Его ещё немного подташнивало, но синяки болели всё меньше, только сильно першило в горле. Веник жутко хотел пить, и теперь с мерзким ощущением под ложечкой вспоминал безумные глаза Жоры, его сбивчивые слова и вкус крови, которую сеностав так тщательно собрал языком с перепачканной морды после их с Рыжей побега с места сражения. Тогда он думал, что это кровь одного из Жориных бойцов. Теперь не был в этом уверен на все сто процентов. И совершенно не представлял, что ему делать. Кстати, именно об этом его в данный момент кажется и спрашивали.

— Чего? — оторвался от неприятных мыслей Веник.

— Я говорю, сам-то что делать собираешься? — Рыжая, которую как и любую женщину в большей степени интересовал собственный внутренний мир, на переживания боевого товарища плевать хотела, а вот невнимания к своей особе прощать не собиралась.

— Сам-то… — Веник наконец собрался с мыслями и даже почувствовал себя менее удручённым. — Поеду в город. Там устроюсь. К хозяйке сын приезжал, я так понял, там мыши в цене. Только, говорят, оптические какие-то. Ну да фигли разница, я любой оптической сто очков в гору дам. Горожане-то, они чокнутые все, для мышей даже коврики заводят. Надо полагать и жрать дают, а то у них там загнётся кто-нибудь на этом коврике с голодухи, некрасиво выйдет. В общем, я — туда.

Веник, насколько мог гордо выпрямился и тут же сдулся, потому что в ответ услышал категоричное: «Я с тобой»!

Он попытался возражать, судорожно подбирая веские аргументы и уже зная, что всё это бесполезно, и долго ещё бездомные мыши слышали спор двух авантюристов, удаляющийся от них в направлении городской дороги, где у кафе останавливались транзитные большегрузы.

[1] Гыча — голова.

[2] Очень плохое слово