Вита Штивельман
А ля гер ком а ля гер
СВО
* * *
в нашем маленьком городе шум страх
и не знают люди куда бежать
появился дикий какой-то маньяк
и никак не могут его поймать
и всегда чёрный на нём котелок
и конечно же чёрное пальто
и из тех до кого он добраться смог
от него не спасся ещё никто
и когда кровь на его ноже
ещё тепла и ещё горит
он с безумной улыбкою — до ушей —
одно и то же всегда говорит
говорит про убитого — он был жив
говорит про убитую — что жила
говорит — господи как хороши
как хороши твои дела
и сейчас я иду средь бела дня
а навстречу — чёрный призрак из снов
ты не сможешь приятель убить меня
потому что я очень давно мёртв
Барселона, июнь, 2022
льдинки дрейфуют в пурпурной влаге
апельсинное солнце долькой над ними
город дробится ритмами: четыре четверти, семь восьмых
разбрасывает камни и тут же их собирает
тащит по узеньким улочкам по мостовым — calle, carrer
шоколад божественно горек и горяч
и песок горяч скрипуч нежен
и цветок огромен важен влажен
этот город уносит меня от всего и от всех
от криков — бей
от команды — огонь
от того что мой алфавит корёжится
было: вот — же, теперь стало: ви — зет
этот город уносит меня от меня
от боли в сердце
от страха смерти
чего же бояться если даже триумфальная арка не от войны
город делает сальто, оборачивается шарадой
барсино, лоно барса, бархатное лоно
и можно выжить
и можно выжать апельсин в стакан
и глотать сладкую кровь сангрии
Недалеко от Аю—Дага
Мы приехали туда под вечер, сняли комнату и сразу собрались на море.
Заболтались с нашими хозяевами: интересная была у них национальность — крымчаки.
К морю всё-таки пошли, хотя уже стемнело.
Но была луна и Челентано доносился из светящихся окошек.
Пляж был абсолютно пуст и первородно чёрен, то есть просто невозможно не поплавать голышом.
Появившиеся вскорости менты изгнали нас из этого ночного рая.
Обошлось без штрафа, шли потом домой и тихо ржали, два двадцатилетних жеребёнка.
Утром первое что мы увидели, был персик —
да, большая ветка пробивалась к нам снаружи, презирая подоконник.
Вышли в крошечный и бесшабашно южный садик, ты сказал: «смотри!»
Я подумала — цветок, но оказалось — пальмочка размером с одуванчик.
Листья веером, чуть появилась, но уже гордится на весь мир: смотрите, я живу!
Знаешь, иногда мне снится этот городок и этот домик-мазанка, и персик, и дюймовочкина пальма.
Просыпаюсь, думаю: как хорошо, что крымчаки уехали в Израиль.
Слава богу, не увидели всего, что было дальше, не увидели как всё это сожгли.
Аты—Баты
аты-баты шли солдаты
не ходи на войну сынок
не ходи на войну
умирать тебе не пришёл срок
убивать тебе не пришёл срок
во чужую не ходи сторону
аты-баты ружьями богаты
вот опять нескончаемый строй
одинаковых ног сапог
и безглазых лиц и бессловных ртов
не ходи на войну сынок
аты-баты сожжённые хаты
кто в колонну тебя поволок
кто тебе затуманил глаза
брата брата убьёшь на войне сынок
не ходи на войну нельзя
аты-баты — была считалочка наша когда-то
ты волшебный ребёнок был
как я ждала, под сердцем носила тебя
а теперь у меня нет сил нет больше сил
левой-правой — ты повторяешь урок
день и ночь твердят солдаты урок
день и ночь твердят
вот у дерева кружит птица а гнезда-то нет
не зови птенцов не зови
нет птенцов как нет их простыл и след
как ты будешь ходить по земле сынок
как ты будешь ходить по крови
ты не слышишь меня ты идёшь на войну
ты любил зверюшек и птиц когда-то
подбирал и выхаживал их если мог
а теперь сеешь смерть — говоришь — так надо
потому что команда — и аты-баты
проклинают ведь люди тебя сынок
да и я тебя прокляну
4.10.2022
Odessa, Moscow
У нас в Онтарио есть городок Одесса.
Да-да, именно так: Odessa Ontario.
Мы когда-то много ездили в кемпинги
и каждый раз проезжали эту самую Одессу.
Это недалеко: часа два на восток.
Там есть ферма. Точнее, приют для лошадей и других животных.
Есть немного истории — мельница позапрошлого века.
Ещё километров двадцать на север, и будет Москва.
Да-да, именно так: Moscow Ontario. Маленькие озёра, большие парки.
Красиво и тихо. Можно и там выйти. Заправить машину и погулять.
И ни о чём не думать.
25.07.2023
ИЗРАИЛЬСКИЙ ДНЕВНИК
Каланит и ракефет
Есть в Израиле одно явление, необычное как белые слоники,
и не встретить такого, пожалуй, больше нигде.
Тут не принято рвать полевые цветы, это знают даже дошкольники.
Интересно, как эти взрослые воспитывают таких детей.
Ребятня-то ведь здесь — не в обиду будь сказано — дикая:
могут запросто ноги в кроссовках положить на стол.
Не разговаривают — кричат, аж воздух полнится криками.
Неужели им важно, где какой там цветок расцвёл.
Покрывает лесные поляны ракефет — хрупкий, белый и розовый,
пламенеет шестью лепестками ярко-красный цветок каланит.
Очень странно наблюдать за этими вот отвязными подростками:
ничего не трогают, только фотографируют. И то — когда телефон не звонит.
Может быть, эти дети — большие и маленькие — догадываются,
что ракефет похож на слёзы, а каланит на кровь из открытых ран.
А цветы — что: им сезон, вот они знай себе и появляются
в этой стране, крошечной, среди огромных недобрых стран.
Да, наверное, дело в этом: подрастают мальчики-девочки и снятся им
те крупицы земли, что придётся у врагов отбивать.
А когда отобьются — их обвинят в непропорциональной реакции,
так уж повелось, они снова будут в кольце, не привыкать.
Искорёжено небо снарядами, и страшно, и в горле ком,
и бетонная сыпется крошка, и воют сирены, и сердце болит.
Далеко до весны. А ростки пробиваются сквозь камни —
ракефет, беспечный как облако,
и божественно красный, весёлый цветок каланит.
11.11.2023
* * *
В окопах, как мы знаем, атеистов нет.
Молятся все, даже те, кто путают талмуд и талит.
И каждый благодарит бога за то, что жив.
Телевизор показывает руины домов, рапортует количество ракет.
Где-то в этих местах мы жили лет тридцать назад,
когда только приехали в страну.
Наши соседи были русскоязычные израильтяне со стажем.
Мы спросили, как им здесь. «Много проблем», — говорят.
«Но знаете что? Недавно смотрели мы фильм про войну,
и сын спросил: что такое жид?
Большой ведь мальчик уже, десять лет.
А слова такого не слышал даже».
В окопах, как мы знаем, моралистов нет.
Матерятся все, даже борцы за чистоту языка.
Точнее, языков — потому что каждый высказывается на своём,
как радистка Кэт.
И каждый благодарит бога за то, что жив.
Господи, как же всё это случилось, как же.
Может быть, это ты учишь нас, где на самом деле надо искать врагов —
не в колбасной алие, не в тыквенном латте, просто чтобы каждый знал.
Может быть, ты учишь нас, что надо ценить любовь, просто ценить любовь.
Вот снова взрыв, и ещё один, и ещё.
Господи, благослови ЦАХАЛ.
8.10.2023
20 января 1991 г, Хайфа
Война в Персидском заливе.
Холод и простуды. Горчичников здесь не бывает, делаем их сами.
Ветер рвёт, озверев, лысоватую пальму.
Возле моря и лица и камни остыли.
Самодельный горчичник поставили прямо
туда, где положено быть ностальгии.
Влажно. Город уснул.
Несваренье амбиций играет в войну.
И услужливый лик телевизора
Сообщает об этом,
кривясь всеми ртами,
содрогаясь всей каменной крошкой и сталью,
неустанно, на всех языках.
28 марта 1991 года, телерепортаж
… месяц после окончания войны в Персидском заливе
… журавли готовятся к весеннему перелёту в холодные страны…
Здесь тепло, и наивно нежны имена
и разметаны кудри у девочек,
и расслаблены губы у мальчиков.
Бог был прав, это хорошая страна,
только здесь не растут одуванчики.
Зимовали тут нынче — если не раки, то журавли.
А теперь весна, и они собираются в клин,
чтоб вклиниться туда —
куда и откуда глядят так пристально.
Здесь цветет по весне небывалое дерево:
без единого листика
огоньками цветков полыхает заманчиво.
А возле него, под ним
какой-то цветок внизу,
талантливо притворившись одуванчиком,
подмигивает мне из зелени травы.
Кладбище в Хайфе
Кладбище находится высоко: на горе Кармель.
Каменные ворота, еле заметный ветер, сухой воздух.
По краям аллеи — чешуйчатые стволы пальм и зелень кипарисовых стрел.
Надгробия — терракотово-красные, мраморно-чёрные, белые как мел.
Надписи на разных языках. Некоторые: «В память погибших на фронте…», «В память погибших во время Холокоста…»
На могилах женщин — кроме имён — выбита менора: велено светить.
На могилах мужчин — кроме имён — выбит маген давид: велено защищать.
Фотографий почти нет. Памятники простые: они не плачут и не кричат.
Глаза слезятся, потому что солнце ослепительно светит.
Жара сумасшедшая. Я отхожу в тень, чтобы немного остыть.
Мимо идут посетители — один, другой, третий.
Кто-то из них говорит: «…в этом городе даже кладбище с видом на море».
Пальма перебирает пальцами над моей головой. Я наклоняюсь лицом к кипарисовой хвое.
У мёртвых нет больше ничего. Но есть — ветер.
Бабушкин шкаф
Когда человек умирает, его вещи подлежат разборке.
Хочешь не хочешь, а разбирать надо.
Выкинуть — это действие, оставить себе — тоже.
Вот что не требует действия, это сесть и начать рассматривать.
Мне совершенно не нужна старая губная помада.
Но среди мелких вещей есть, например, орден войны и орденская (к нему) книжка.
Есть моя пластмассовая кукла — сломанная, в синем купальнике.
Кукла была спортсменка, её звали Нина.
Я её выбросила когда-то, а бабка сохранила.
Теперь и я сохраню, покажу дочке — что, мол, там ваши барби.
А вот авоська: её с собой обязательно брали,
куда бы ни шли. Бабка была помешана на порядке,
учила меня строго
ставить всё по местам, говорила: «От азой, ман кинд,
от азой!» Ух как я ненавидела и этот порядок, и приторно-сладкий язык,
где йота рассыпана в каждом крике и в каждой песне.
Но я любила запах у бабушки в шкафу. На каждой полке там было
кусков по десять туалетного мыла.
По мнению многих родных, это был её бзик с войны.
Когда она ехала в товарняке с маленькой дочкой и старой мамой,
кусок мыла случайно завалялся в какой-то складке.
Этим куском они спасались от вшей и от гнид,
этот кусок берегли как зеницу ока.
Впрочем, она любила и лаванду, и сандал, и всякие ароматические масла.
Поэтому запах остался, когда сама она ушла.
ПО ВЕРХНЮЮ СТОРОНУ ГРУНТА
* * *
Я могла бы жить сейчас в Украине — я там родилась.
Я могла бы жить сейчас в Казани — я там выросла.
Я могла бы жить сейчас в Хайфе — там я жила когда-то.
Я могла бы жить сейчас в Беэр-Шеве — жила когда-то и там.
Я уехала оттуда за океан, так получилось.
Я могла бы вовсе не рождаться.
10.10.2023
* * *
На той фотографии все ещё живы.
Натаха сидит на коленях у Вовы.
Натаха ещё не заплывшая жиром,
и Вова — в плену у бессчётных любовей.
Вот справа Андрюша — непризнанный гений —
глядит исподлобья, бухой и помятый.
Он с Игорем спорит о тайнах вселенной,
о гамма-пульсарах, о солнечных пятнах.
Да нет, я могу показать вам на снимке
и тех, кто по верхнюю сторону грунта.
Жива тётя Рая с собачкой в обнимку,
не ходит почти, но жива ведь как будто…
Меня-то узнали? С гитарой убитой,
с дурацкой улыбкой, захваченный кадром.
А рядом мой друг — одноклассник Никита,
всегда были рядом, всегда были рядом…
Никитушка жив, но ни звука ни текста,
ни вести хорошей, ни вести печальной.
Он просто сменил проживания место,
свалил за кордон — да и не отвечает.
* * *
От станции А и до станции В
идёт по страницам учебника поезд.
Зачем-то положено мне и тебе
считать расстоянье, а может быть, скорость.
Мелькают болота, леса, города,
поля и дороги, столбы, полустанки.
Навстречу другие летят поезда,
ползут, громыхая, привычные танки.
Во встречных вагонах, что видны едва,
там тоже считают и метры и мили —
от станции В и до станции А —
считают, поскольку их тоже учили.
На белых страницах чернеют слова,
сливаются буквы в длиннющие строчки.
Считают, вздыхая, и ослик Иа,
и Ёжик, споткнувшись о новые кочки.
И лишь неспособный к учёбе балбес
бормочет — чего ещё ждать от балбеса —
про А и про В что сидят на трубе.
И тупо глядит на железные рельсы.
Читая Голсуорси
Маленькая таверна в старом Зальцбурге,
времена габсбургов, победивших ненадолго.
Суизин Форсайт и мадьяр Болешске
оказались рядом, за одним столиком.
Суизин — путешественник и лондонский денди.
Болешске — революционер в изгнании —
не жалеет жизни, не боится смерти.
А за соседним столом австрийцы горланят.
Болешске кричит: «Ах вы проклятые псы!» —
хватает стул и бросается на них один в драку.
Суизин, которому венгр годится в отцы,
вступается за него, восхищённый отвагой.
Отбились. Раненые, но довольные идут по улице.
Венгр зовёт к себе на стакан вина.
Суизин от такой фамильярности в ужасе.
Тут они слышат голос: «Помогите мне, господа…»
Юноша нищий, голодом обезображен.
«Ты немец?» — спрашивает его мадьяр.
«Да» — отвечает тот. — «Ну так подыхай же!»
«Господин, — говорит нищий, — посмотри на меня!»
Болешске смотрит и крестится — мне ведь тоже
приходилось просить милостыню, пойдём с нами.
Суизин в ужасе: джентльмен не должен
даже приближаться к такой компании,
однако идёт. Мадьяр угощает обоих,
называет каждого из них «брат».
Потом обращается к немцу: а теперь довольно.
Теперь ты сыт, теперь ты мой враг,
уходи — и нищий уходит…
Буквы сплетаются в слова, слова в строчки.
За текстом — мостовая, фонари, газовый свет.
Я читаю и примеряю на себя оболочки:
кто я в этой картинке, чей силуэт?
Мне хочется думать, что я — Болешске:
ведь есть у меня страсть, есть и отвага.
Но я никогда не могу согласиться до конца ни с кем.
Так что скорее я Суизин,
зажатый между бессчётными «нельзя» и «не надо».
А вернее всего, я нищий:
пытаюсь погреться у чужого огня.
Прошу: посмотри на меня, господин.
Господин, посмотри на меня.
Джекил и Хайд
Доктор Джекил, что нового в мире научных открытий?
Мистер Хайд, почему вы не спали сегодняшной ночью?
Кто любезно кивнёт — или зубы ощерит по-волчьи?
Кто займётся вопросом — как быть, или вовсе не быть ли?
Чья поломана трость, кто виновен в ужасном убийстве?
Чей стеклянный флакон, чьи тетради, чей шкаф с порошками?
Как заслуженный доктор становится злобною крысой?
Как пример благородства навек обращается в камень?
Не гадайте, не надо: ведь он двоеликий, как Янус.
Он исчадие ада, но также исчадие рая.
Это я виновата — с нечистою силою знаюсь.
Это я виновата — ведь я это всё позволяю.
Камешек на могилу
ни бог, ни дух святой, ни фбк
не остановят чёрную машину:
поднимется преступная рука
и нож предательски воткнётся в спину
«не бейся в стену лбом, не прошибёшь»
да кто же спорит, легче ведь не биться
прогнуться под урлу и жить как вошь
и журавлю предпочитать синицу
однако — нет. зачем? — а вот затем
пусть хоть один останется, ну пусть хоть двое
для стенобитья этих самых стен
чтоб воскресить из мёртвого живое
16.02.2024
RAGH 