Наш сегодняшний собеседник Валерий Былинский.
РАЖ: «Если выпало в империи родиться, надо жить в провинции у моря» (Иосиф Бродский). Получилось, даже и не пытался или совпало?
В.Б.: Если речь о моей нынешней жизни в Питере, то отвечу как хочу — то есть более пространно и свободно. Я никогда не ощущал себя жителем империи — ни в Советском Союзе, ни сейчас. В СССР, когда я жил на Кубе, то был совьетико или русо, который знал, что он родом из Союза и скоро поедет обратно в Союз. Вот и вся империя была для меня — Союз без слова «советский». Я даже школьником дореволюционную Россию никогда не называл империей — для меня это была далекая царская Россия, и все. Единственно, когда я употреблял название «империя» — если речь заходила о древнем Риме. Я и русским себя не очень-то ощущаю, и украинцем тоже. Скорее — по самоощущению я южный славянин. Хотя и это не точно. А вот что точно: лет с десяти, когда я начал читать приключенческие книги о путешествиях, то ясно ощутил себя тем, кого называют космополитом, гражданином мира. И ощущаю так себя и сейчас. Конечно, какие-то территории Земли мне по духу ближе, чем другие. Например, что-то родное я ощущал в Беларуси, но это и не удивительно, мои предки по отцу родом из Польши и Западной Беларуси, кажется, из Великого Княжества Литовского. Хотя кто там сегодня мне родня — неизвестно. И еще я ощущаю родственный дух природы, людей, когда бываю на Балканах или в Латинской Америке. Так что не знаю я ничего об империи, и не рождался я в ней — даже если эта территория и была названа кем-то империей. А Петербург… Дело в том, что когда я жил в Москве, меня всегда тянуло в этот в чем-то европейский город, может, потому что расположен он на море. Правда, море это холодное, да и не море оно вовсе, а мелкий огромный грязноватый пресный залив. Хотя красивый, с закатами, пляжами и соснами. И чайки морские летают. Но холодно. Большую часть года здесь мокро, сыро, холодно. Я бы уехал куда-нибудь на острова в океане.
РАЖ: «Не выходи из комнаты, не совершай ошибки…» (Иосиф Бродский) И вот каждый для себя решает — так и сидеть взаперти, или все же совершить ошибку. И ошибка ли то? А может даже и сомнений не было — делать или не делать?
В.Б..: Опять Бродский. И комната, или полторы, или… Ох, этот Питер. Приехал я в него еще и ради Достоевского, но сейчас уже и к нему… нет, не охладел, пережил его, что ли? А комната, откуда выходить нельзя… понимаю, что это метафора насчет переселения народов ввиду нынешних событий. Ну конечно, надо выходить. Неважно, война на дворе или мир. Да выходить к черту на задворки хоть куда, ехать и путешествовать. Бродить по миру, что может быть прекрасней? И любить. Людей, города, страны. Короче, не сыпьте мне соль на порез от кораллового рифа, я еще поныряю как следует. Хотя… не знаю. Я ничего сейчас не знаю и не понимаю. То выпрыгнуть из окна этой комнаты хочется, то вылететь птицей. Отстаньте от меня, закройте дверь.
РАЖ: У Ивана Тургенева я как-то встретил фразу: «Принципов вообще нет — а есть ощущения. Всё от них зависит». Как-то все это очень по-человечески, без присущего российскому человеку морального снобизма. Или не согласен?
В.Б..: Гм… А что Тургенев имел в виду под принципами и под ощущениями? Ведь есть у кого-то принципы морали и совести, а есть принципы как незыблемые убеждения, взгляды, мировоззрение. Ощущения? Когда касаешься рукой предмета, земли, воды, кожи человека — это ощущения. И есть ощущения как чувства, без анализа и оценки. Хотя я скорее на стороне ощущений, потому что к понятию совести или доброты слово «принципы» не подходит. Но и ощущения не главное. Любовь важнее. К себе, к людям, к окружающему миру, к тому, кто наш мир создал. Я, конечно, о безусловной любви, то есть о любви без всяких там условий. Такой любви у меня почти нет. Но я стараюсь. Потому что в этом счастье и смысл. Сначала хотя бы немного любишь себя и ближних, которые находятся рядом. Потом — хорошо бы вообще всех. Не только незнакомых людей в других странах, кошечек, деревья, моря. Но и тех, кто тебе неприемлем, неприятен, отвратен по взглядам. То есть совершенно всех. И врагов в том числе. Знаю, делать это катастрофически трудно. Но это и значит быть человеком, божественным духом, а не ненавидящим существом. Любовь всегда выше правды, любой, даже самой святой и справедливой.
РАЖ: В свое время, еще до поступления в университет, я, читая «Клима Самгина» Горького наткнулся на шикарную, перевернувшую меня тогда фразу: «А был ли мальчик? А может мальчика-то и не было?» Вообще-то классик, как нам потом в университете объяснили, имел в виду совсем другое, но я прочитал по-своему и начал сомневаться. Не во всем и не всегда, но все же… Что-то такое было в твоей жизни?
В.Б..: Да, это известное выражение. Я понимаю твою метафору или как там ее. В моей жизни, знаешь, как ни странно, ничего такого, чтобы я засомневался: «а был ли мальчик?» — не было. Я был и существую сейчас, и значит, все, что случалось в моей жизни, даже если я нынче подвергаю это сомнению — было. Ценности — вещи переменчивые, частенько подвергаются пересмотру в свете какой-либо новой партийной линии. Единственное, что не меняется веками — любовь, благодарность, прощение. Если перечитал, например, известную в прошлом книгу, которую сегодня подвергают остракизму, и чувствуешь, что легче, светлее на душе стало, если перевернул вверх тормашками твое сердце, как писал Аристотель, катарсис — значит, как был мальчик, так и есть, никуда он не делся. Да если вся Земля разлетится вдребезги от ядерной войны — частицы, атомы любви, хоть немного, хоть кучка — останутся. И кому-то, я уверен, еще пригодятся. Мы же не одни, в самом деле, в этой Вселенной!
РАЖ: «Быть или не быть?» (Вильям Шекспир) Ну, наверное, быть, это вроде как естественно. Но если надо или захотелось что-то кардинально менять, то когда? В зависимости от обстоятельств или в каком-то определенном возрасте? И что важнее — цель или просто жить в кайф по мере возможности?
В.Б..: Один мой друг сказал так: у каждого человека в жизни есть один большой скачок. Главное — увидеть вовремя, когда приближается этот скачок — и прыгнуть. У каждого скачок свой. Кому-то — жениться и ребенка родить. Кому-то — написать книгу Кому-то — уехать в другую страну. Кому-то — пойти на войну. Кому-то родиться заново в новой вере… Пропустил свой большой скачок — профукал жизнь. Но я думаю, таких скачков в жизни человека может быть несколько. Боженька, думаю, не такой уж садист, чтобы по одной только столовой ложке важных перемен отсыпать. Мало ли, увлекся, поленился, не заметил. Но вот если все свои скачки пропустить… это ж надо постараться! У меня пара-тройка скачков в жизни была. Один я, помнится, не использовал. Но два раза таки прыгнул. И что-то мне подсказывает, что прямо сейчас у меня еще один скачище назревает, а может, уже и происходит. Так что — быть.
РАЖ: Все, с кем мы планируем разговаривать, родились в империи. Назовем ее Россия, вроде так будет фактически правильно. Тютчевское «умом Россию не понять» — это о чем, с твоей точки зрения? У нее и вправду особенная стать или это просто тот самый мальчик, которого не было?
В.Б..: Опять империя, опять мальчики… Да что ж такое! Я не знаю. Тютчева очень люблю, но — не знаю. Одно время я думал, что да, не понять и не измерить. Сейчас подозреваю, что не фиг там понимать, все и так ясно. Безусловно, русские такие же земляне, как и все остальные, но у них, как у каждого народа, есть свои отличительные черты. Не думаю, что они такие уж загадочные. Опять же, повторюсь, я не ощущаю себя ни русским, ни украинцем, да даже землянином я себя не очень ощущаю. Я сейчас честно говорю, не придуриваюсь. После развоплощения в этой жизни я еще сто раз подумаю, стоит ли здесь снова воплощаться, не лучше ли на какую-нибудь другую планету махнуть.
РАЖ: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется. И нам сочувствие дается, как нам дается благодать». Тютчевым начали, им давай и закончим. Наше слово и вправду отзовется, или нам благодать дадут по праву рождения в российской империи? Или наше рождение — это и есть та самая благодать?
В.Б..: Да, вот это прекрасные слова. Не могу не повторить: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется. И нам сочувствие дается, как нам дается благодать». Потрясающе. И в то же время божественно откровенно. Про империю я уже сказал: нет для меня и не было никой империи, а есть весь мир, в котором я родился и в котором живу. Поэтому рождение — для меня и есть благодать. Более того, я уверен, что живу не единственный раз. Там, куда мы уходим после смерти и откуда вновь возвращаемся — времени нет. Оно есть только здесь: в этом изменчивом материальном мире. И этот мир прекрасен, даже несмотря на то, что так, черт возьми, скоротечен. Еще раз нырнуть в чистое прозрачное море, полежать на теплом белом песке рядом с любимым человеком, да пусть даже и одному на песке поваляться — что может быть чудеснее? А слово как отзовется… Помните, была такая классная песня? «Призрачно все в этом мире бушующем… есть только миг между прошлым и будущим… есть только миг, за него и держись…» Вот это главное. Кто-то скажет: что ж ты выше распинался о любви, а теперь проповедуешь какой-то гедонизм? А это и есть любовь. Если бы каждый нырнул в этот миг, не думая о прошлых обидах, страхах, не тревожась о будущем — уверен, наступил бы рай. Да, здесь, на Земле. Никто не стал бы обманывать, убивать, судить кого-то, что-то навязывать, доказывать. Зачем? Это потеряло бы всякий смысл. Потому что убивая другого — ты убивал бы себя. Кстати, говорят, инопланетяне, посещающие нашу планету, не хотят выходить с человечеством на массовый контакт не потому что мы технологически не развиты. А потому что ненависть друг к другу на Земле зашкаливает. Если космические пришельцы таки официально объявятся, после недолгого ликования у землян рано или поздно начнется откат к привычному: деление на черное и белое, свои, чужие, войны и так далее. Поэтому… Хотя, а вдруг? Не в этой жизни — но если все изменится? Потому что людей хороших и событий хороших на моей памяти в моей жизни было все же побольше, чем плохих. Да, все как в той поэме Маяковского: «И спросила кроха: — Что такое хорошо и что такое плохо?»
RAGH 