Александр КРАХИН
Рассказы из сборника «Утомленные стронцием»
ВЧЕРА
У меня смешная профессия — англичанин. Смешнее, пожалуй, только ботаник. А ведь есть и серьезные, надежные профессии: физик там, или математик, даже учитель физкультуры. Но мне не до смеха, я ведь английскую филологию преподаю в институте, да еще на профильном факультете — иностранных языков. Сегодня серая громада главного корпуса как-то особенно тяжко давит на темя, а челюсть двери, металл и стекло, особенно алчно захватывает все новых и новых студентов и преподавателей. Я уже в глотке вестибюля, в пищеводе коридора. Чую, не мой день. И встречные лица как-то зловеще-доброжелательно здороваются. Щупаю галстук. Слава те, на месте! Без него нельзя, как в пионерском детстве. Захожу на кафедру. Здравствуйте! Ну точно не мой день: над головами коллег висит мрачная, комковатая и тяжелая, как целлюлитная задница, туча. Все отводят глаза, молчат. Наконец заведующая собралась с силами:
— К нам поступила информация. С самого верха.
Глаза — вверх, хотя ректорат находится на нашем же этаже.
— В общем, есть сведения, что по вечерам вы подрабатываете в ресторане музыкантом. Да. И поете там. А это недостойно высокого звания преподавателя английского языка и литературы! А если вас там студенты увидят? Вы должны сделать выводы. Иначе ректорат примет меры! Вплоть до!
Звонок. Все зашевелились и завздыхали. Бубню невнятно, что зарплата маленькая, а семью кормить надо, галстуки нынче дороги, что всякий труд у нас уважаем, и почему недостойно…
— Все. Звонок. Идите в свою группу.
Протирая очки галстуком, задом нащупываю дверь. Недостойно! А достойно платить гроши тем, кто делает учителей?! Хотя, о чем это я? В стране победившего пролетариата это вполне естественно. Да и правы они отчасти. Ведь мог же я мыть посуду в ресторане? Мог. Никто бы и не узнал. Однако на гитаре я играю хоть и не намного, но лучше… Когда-то я работал и на большой сцене, был местной рок-звездой, frontman, но, увы, большая сцена и институт несовместимы. Если этот институт не консерватория. В душе каша. Где ж мои студенты? Наугад засовываю голову в аудиторию. За столом преподавателя гранд-дама. Из тех, что в слове из трех букв делают четыре ошибки. При этом прямо упиваются своей безраздельной властью над студентом. Она меня не любит. Сильно. Врага чует. И правильно. Я тоже к ней со всей взаимностью. Сейчас она, от неожиданности должно, ничего оригинальнее придумать не может и брякает:
— What are you want?
Ну что тут ответишь? Не грубить же. Да и дети смотрят. Да где же мои-то затаились? Ага, вот они! Вхожу. Встают. Валера, единственный парень в группе, на голову выше меня. Усы воинственно встопорщены, в кулачище на манер фиги зажата ручка. У девочек в глазах тревога и напряжение. Но и дерзость! Уже всё знают. И всё понимают. Не зря я им четвертый год доказываю, что нет подлости гнуснее, чем лицемерие. Переживают. А ведь я люблю их. Всех. И это из-за них и таких, как они я уже десятый год сижу в этом болоте. Ладно. К делу.
— Good afternoon! Sit down, please.
Хотя, чего в этом дне доброго? Пакостный ведь день. И что у нас за тема сегодня? Ах да, английская литература XIX века. А какой замечательный был век! Ни тебе пролетарских революций, ни глобального потепления. И старая добрая Англия.
— Well, let’s continue our yesterday’s discussion. So, the English literature of the 19th century, and namely — Charles Mackay and his “No enemies”…
You have no enemies, you say?
Alas! my friend, the boast is poor;
He who has mingled in the fray
Of duty, that the brave endure,
Must have made foes! If you have none,
Small is the work that you have done.
…Ты говоришь, нет у тебя врагов?
Увы, друг мой, пустая похвальба;
Тот, кто ввязался в драку чести,
Не может не нажить себе врагов!
А если у тебя их нет,
То мало сделал ты,
Почти что ничего…
— … enough for today. See you tomorrow!
До завтра! Завтра… Ну почему мне кажется, что это мой последний день в институте?
Тяжелая дверь отрыгивает меня обратно. Пятнадцать минут, чтобы доскакать до кабака. В животе бурчит. Ладно. Там какой-нибудь пирожок съем. Темнеет и холодеет. Такси не ловится. Я в мыле, как конь. Еще немного, и начну пену на галстук ронять. Все равно опоздал к началу. За версту слышно бухающий бас и гитарные риффы. Гудит уже ресторан. Добегаю до входа. От туалета втихую несут кого-то на облезлых носилках, накрытого с головой простыней. На простыне кое-где проступают безобразные бурые пятна. Вот денек! То есть вечерок уже. Буханье затихло. На перерыв ушли. По стенке пробираюсь в подсобку. Все здесь. И уже готовы. И когда успели? То ли маку поели, то ли водки. А может и всё сразу.
— Привет! Давай на сцену быстро. Мы уже первое отделение отлабали. Отдохнем. Развесели их там. Да смотри, директор в зале. Незаметно заказ бери!
Быстренько напяливаю малиновый пиджак и галстук-бабочку. С формой тут строго, не хуже, чем в институте. В треснутом зеркале — кривая рука поправляет кривые очки на кривой роже. Ну, форменный клоун! Не хватает только зычного голоса со сцены: «…весь вечер на ковре артист государственного цирка Союза ССР…» А ведь праправнук донского казачьего атамана! Все, все. Иду. Отдыхайте.
Выползаю на сцену. Хватаю не свою гитару, а Серегину. Соло. Она мягче. И мензура строит. Почти идеально. И еще к ней подключен оптический флэнджер. Самодельный. Но работает фирменно. Зал кабака инфернально подсвечен красным. Красные панели на стенах. Отчего это на Руси на бой выходили в красных рубахах? А чтоб крови не было видно… Сложный букет горелого масла, водки, шампанского и табака. Под потолком — пластами ползает дым. Шар, обклеенный кусочками битого зеркала, еле видно. Оглядываю зал. Гуляют братки! Вот двое уже бегут к сцене с червонцами. «Мурку» закажут, гадом буду! Но нет.
— …для кореша… это… спой… ну, музыканта… повесил там сюртук на спинку стула…
Не ожидал. Приятно даже. Однако в зале — директор. Затаился где-то. Застукает — всех зарплаты лишит. Где же он прячется, зараза? Вот в центре зала знакомые лица. Коллеги, так сказать. Три ассистента с кафедры научного коммунизма. А что? Имеют полное право культурно отдохнуть. И никто не сочтет это недостойным высокого звания. Тот, что помоложе и пошустрее, ловит мой взгляд. И с десяти метров чует идейного врага. Знаю, что чует. У них нюх! Да и узнал, наверное. Они же все сегодня, и парторги и профессиональные комсомольцы, бегали, как наскипидаренные. Это ж какого идейного вражину раскрыли! К тому же и не член партии, и в комсомоле не состоял. И как только прокрался в ряды? По блату. Не иначе.
Пошептались. Чокнулись. Снова пошептались. Видать, мини-партсобрание провели. Научный коммунист поднимается и не очень твёрдо, но строго по азимуту направляется к сцене. Прямо ко мне. Гаденько так, за уголок, держит мятый трояк. Подходит вплотную, оттирает братков. Странно, они не спорят. Смотрит снизу, трясет трояком. Рожа лоснится, но, скорее от предвкушения удовольствия, а не от выпитого. Волосики назад зачесаны, галстук в крапинку. Как у вождя. Хозяин жизни!
— Слушай, ты, англичанин, сбацай «Мурку», я башляю!
Я смотрю прямо в его пьяные наглые глаза и думаю: «а чего ты стоишь без кормилицы-партии? Не больше, чем этот трояк, да и то…»
А правая нога сама нажимает на педаль флэнджера, левая рука укладывает пальцы в до-мажор на ласковом грифе, правая подтаскивает микрофон.
Yesterday all my troubles seemed so far away
Now it looks as though they’re here to stay
Oh I believe in yesterday…
Маккартни — гений мелодии. Как легко это поется! И стоит ли дать трояк научному коммунисту, чтобы он заказал мне это спеть?
Suddenly, I’m not half the man I used to be
There’s a shadow hanging over me
Oh yesterday came suddenly
Да, висит надо мной тень. И директор в зале. И отчего мне кажется, что это мой последний вечер в ресторане?
ЧЕМПИОН
«…за первое место в сумме троеборья на городских соревнованиях по тяжелой атлетике в весе до 60 кг…» То есть — в полулегком весе. Медали, правда, нет. В середине шестидесятых для соревнований такого ранга медалей не делали, металлургическим гигантам не до того было — ядерный щит ковали… Ну и ладно. Грамота — тоже хорошо. Ее и к делу подшить можно. Почему именно штанга? Никакой романтики. Результат простенького шантажа. В восьмом классе у нас появился новый учитель физкультуры. Молодой, румяный и энергичный. Мастер спорта по фехтованию. Первое знакомство. Четыре десятка восьмиклассников неровным строем у стены спортзала. Мастер спорта по сабле берет звонкую и бодрую ноту:
— Все! Начинаем новую жизнь!
Стоим. Молчим. Ждем.
— Со следующей недели вводится единая форма для уроков физкультуры. Спортивные трусы и майка. Никаких штанов, длинных рукавов и глухих воротников. Кто придет без формы, до урока не допущу!
Тревожное шевеление и шепот среди девчонок. Пацаны возмущены тоже, но сопят молча. Веселится только Женька Трубачев. А чего ему не веселиться? Он играет в волейбольной сборной города, имеет первый взрослый разряд. Часто ездит на соревнования и сборы. Его трусами с майкой не напугаешь. Высокий, статный красавец с отменной реакцией. Как все жгучие брюнеты, выглядит старше своих лет. Нам, мелкоте, не ровня, оттого и держится особняком. Первый парень в классе. Да что в классе, во всей школе! К тому же — авторитет не из последних и среди проспектовских бандитов. Уважение там добывается в жестоких драках, а дерется Женька виртуозно. Наслышаны. Ко всему этому, он еще и не дурак. Одноклассников никогда не прессует, но и относится к ним с легким презрением. И что, кроме веселья, могут у него вызвать наши унылые физиономии?
В воскресенье мама пошила мне спортивные трусы из оранжевой саржи с кокетливыми разрезиками по бокам. Спортивной майки не нашлось. Пришлось приспособить простую, исподнюю.
Первым уроком в понедельник — физкультура! Что такое шестнадцатилетний подросток? По сути, это адский котел, набитый комплексами и предрассудками, до краев залитый спятившими гормонами! Переоделись. Звонок! Строимся в зале. Девчонки возбуждены до предела. Лица пунцовые. Руки держат крестом на груди, ладошки на плечах. Пацаны старательно пялятся на шведскую стенку. Некоторые из них в синих сатиновых трусах чуть не до колена. Страдают. Каждый о своем: у кого-то ноги кривые или слишком волосатые, у кого-то, наоборот, слишком белые и гладкие. Большинство сильно смущает цыплячья грудь и отсутствие мужественных бицепсов. У одного только Женьки прекрасное настроение. Сегодня он в привычной волейбольной форме, элегантной своей подлинностью и боевой потертостью. На майке (настоящей!) — большая цифра 5. Учитель — в шикарной синей спортивной паре. «Олимпийка», мечта любого пацана! Румян и невозмутим. Здоровается и командует — бег по кругу. Девчонки так и бегут, не снимая ладошек с плеч, закрывают локтями грудь. Что-то у них там выросло, и это их сильно смущает. Пацаны больше переживают за трусы. А ну как порвутся или резинка лопнет? Это уж потом Женька нам снисходительно объяснит, что под трусы надо обязательно надевать плавки. Да откуда ж нам, лохам, знать? Бегаем, прыгаем, ходим гусиным шагом, лезем на шведскую, блин, стенку, а мысль у всех одна — дожить до конца урока! Звонок. Все. Кончились бесконечные сорок пять минут позора!
Мы ведь были первым послевоенным поколением детей, которые пошли в школу после отмены раздельного обучения. Наши старшие братья и сестры учились в мужских и женских семилетках. Для мальчишек этого поколения женщина, девушка — святыня и тайна, объект обожания и поклонения. Это если с пацана содрать защитную корку показного цинизма и хвастливой бравады. Как там поется у Дзефирелли в «Ромео и Джульетте»?
What is a youth? Impetuous fire.
What is a maid? Ice and desire. The world wags on…
А тут трусы эти треклятые!
После урока в нашу мрачную подвальную раздевалку явился мастер клинка. С собой принес не саблю, но оливковую ветвь. И с ходу сделал нам предложение, от которого мы не могли отказаться. Все рассчитал точно, стратег! Расклад простой: у него есть друг и однокашник, тренер по тяжелой атлетике. Для открытия секции ему надо срочно набрать группу мальчишек. Если мы запишемся, нам будет позволено ходить на физру в трико, как раньше. Надо ли говорить, что все сразу и согласились, даже про девчонок не вспомнили: их-то штангой не купишь… Женька скептически похмыкал и, естественно, никуда записываться не побежал. Да и на хрена она нужна, эта штанга, без пяти минут кандидату в мастера по волейболу? А мы всей гурьбой в тот же вечер пришли в местный спортзал тяжелой атлетики, именуемый в народе «драмсарай». Раньше здесь был кинотеатр, и название осталось от него…
Тренер по штанге оказался полной противоположностью однокашнику. Суровый немногословный дядька. Широченные покатые плечи. Характерные залысины тяжелоатлета. Спокойные глаза и жесты. Коровин. Фамилия твердая и несуетливая. Идеально ему подходит. Впрочем, не фамилия красит человека…
Начались тренировки. Ежедневные и изнурительные. До полного изнеможения. Через месяц почти все пацаны отсеялись. Не потянули, устали, плюнули. А я неожиданно втянулся. Наверное, потому, что первым из группы новичков понял секрет успеха: все решает техника. Почти все. Ведь штанга — это не молодецкая забава, а сложная и точная наука. Это скрупулезный расчет и предельная концентрация, это способность собрать всего себя, до последней клеточки, в один сверхплотный сгусток энергии, а потом вложить его в мгновенный, почти мистический импульс силы. Если дрогнет хоть одна жилка, штанга рухнет на тебя с двухметровой высоты, поломает, раздавит. Штанга — это не просто кусок холодного железа, это овеществленный символ вызова. На поединок. Именно поэтому наш тренер на тренировках ухитрялся быть на всех помостах сразу. Он берег своих пацанов от увечий, чтобы какой-нибудь ретивый молодец не попытался на спор оторвать от пола железяку весом в четверть тонны. Это ведь было время Юрия Власова и Леонида Жаботинского. Ими восхищались наравне с космонавтами. Самый сильный человек планеты — это звучит гордо! И все же тяжелая атлетика как спорт массовостью не отличалась. Взять хоть наш зал — на две трети он всегда был забит культуристами, тогда это было повальное увлечение. А культуристы — совершенно травоядные существа. Не спортсмены. Они часами тягали пятикилограммовую гантелю, наращивая поперечно-полосатые волокна бицепса и попутно этим своим бицепсом любовались. Или до бесконечности жали от груди лежа пустой гриф от штанги. Это уже для трицепса. В нашем зале Нарцисс удавился бы, обнаружив себя среди целой толпы других нарциссов!
Пятый месяц тренировок. Участие в районных соревнованиях. Четвертое место. Я замечаю, что изменился. Школьный пиджачок стал тесным и кургузым, воротники рубашек не сходятся на шее, по швам трещат рукава. Но главное — внутри. Уверенность и ощущение силы. Силы светлой и доброй, не сокрушать, но поддерживать. Однако интерес к штанге стал угасать. Результаты растут медленно, одной техники уже мало. И именно в этот момент я получаю два мощнейших импульса к продолжению. В один день.
Уроки еще не начались, а меня уже вызывают к директору школы. Директору! Это серьезно. Тащусь в кабинет, гадая, где и в чем мог провиниться. За столом, спиной к окну, сидит директриса, высокая, прямая. Голос резкий и властный, лицо злое. Впрочем, лицо у нее всегда злое, работа такая. На стульях у стены жмутся три девчонки. Две из моего класса, одна из параллельного. Староста и представители школьного комитета комсомола. Все красивые, выглядят взросло, но лица — испуганные. Да и не мудрено, при такой директрисе.
— Ну, до чего ты докатился? Учебу забросил, в четверти троечником выходишь. Да еще, я слышала, на штангу ходишь. Зачем это тебе?
Молчу. Ничего не понимаю. При чем тут штанга?
— Ты в зеркало на себя смотрел? Воротник не сходится. Ты же на бегемота похож! Какой тебе воротник надо? Сорок сантиметров?
— Сорок два…
— Ну вот! Говорю же — на бегемота!
Девчонки таращатся круглыми глазами на «бегемота», а я смущаюсь до слез, до судорог… От стены слева подает робкий голос Валя, наша староста класса, хорошая девчонка, большая, надежная, честная:
— Нина Ивановна, ну если ему нравится, может, пусть занимается своей штангой?…
— Никакой штанги я в своей школе не потерплю! Пусть лучше на волейбол ходит. Это полезно…
Это она на своего сына намекает, он ведь на полезный волейбол ходит. А каким тогда Женька занимается? Он ведь с подачи, если зазеваешься, так мячом в лоб залепить может — с копыт слетишь…
— Все! Иди в класс. А про штангу — забудь!
Вот он, триумф советской педагогики! В директорский кабинет вошла, пусть добровольная, но жертва шантажа, а вышел свирепый фанат штанги!
Булькая от негодования, бегу в подвал, в раздевалку. Надо успеть переодеться на физкультуру. Может и правда, несчастья ходят парами? В каземате — напряг и угрюмое молчание. В темном углу кто-то шмыгает разбитым носом. Женька сегодня совсем не в духе. Последнее время он вообще нервный. Серьезно взялся за учебу: восьмой класс — выпускной, по его итогам решается, пойдешь ты в ПТУ или будешь учиться дальше. А Женька парень серьезный, имеет четкую цель в жизни. Уроки делает добросовестно, не боится спрашивать. Пересел за парту к первой отличнице Нине, согнав оттуда ее подружку. Но учеба дается ему нелегко. С непривычки. Он злится и нервничает. Мы живем с ним в одном дворе, но видимся только в школе. Вечерами у него свои дела — серьезные и таинственные. Сейчас он в ярости.
— Во! Еще один умник явился!
Я тоже в ярости, еще не отошел от директорской выволочки. Поэтому смотрю ему прямо в глаза. А это странно. Не привык он к такому.
— Чо пялишься? Тоже в пятак захотел?
— За что?
— Да так. Чтоб мелкота не наглела.
— Мы не мелкота.
Пацаны аж дышать перестали. Но не со страху. Мужество копят. Кучей-то мы его точно обломаем. И он это почуял. Опыт-то немалый.
— Ну а кто вы есть? Вот ты. Ничтожество. Ни учиться толком, ни в спорте, ни в драке… Ну что ты можешь?
Отчасти он прав. Драться совсем не умею. Учусь — как левая нога захочет. А он, человек прямой и конкретный, никак не может понять, как это можно всю неделю получать пятерки по всем предметам, причем без видимых усилий, а на следующей неделе — все двойки. Как может человек рассказывать о крекинг-процессе, будто сам его изобрел, а завтра на той же химии изображать дебила и бубнить что-то невнятное? Такой человек непонятен. А значит опасен. В широком смысле. В узком-то ему можно просто в пятак дать…
Я уже лихорадочно думаю, как выкручиваться. Вчера вечером, когда выносил мусор, своими глазами видел, как он тремя ударами свалил двух здоровенных мужиков. Они пытались выползти из-за баков, когда я ведро вытряхивал. Меня он точно по стенке размажет. И тут натыкаюсь глазами на древнюю ржавую штангу у стены. Она здесь лет сто лежит, такая привычная, что ее никто не замечает. Блины к ней намертво приржавели, но собрана правильно. Кило на пятьдесят потянет. У нас в зале другие снаряды — современные, блестящие, а на грифах — красивая насечка, чтобы руки не скользили. Вот он, выход!
— Ну ладно. В пятак ты можешь. А вот ту штангу не поднимешь. А я смогу.
— Что-о? Ну давай, покажи класс! А мы посмотрим. И если ты… да я тогда тебя…
Но я уже выкатываю штангу на середину. Неудобная. Гриф тонковат. Да и короткий. Пока катил, понял: потяжелее пятидесяти. Но это даже лучше. Мой личный рекорд в толчке на сегодня — 67 кг. Это на 8 килограмм больше моего веса. Разогреваться времени нет: вот-вот звонок будет. Плавно вытягиваю штангу на грудь, слегка подседаю. Мягкий удар в плечи, такой привычный, что сразу успокаиваюсь. Одно слитное движение — и она моя! Все. Чтобы не греметь, сначала опускаю на грудь, потом только на пол. Все молчат. Но в атмосфере что-то явно поменялось. Мелкота исчезла. Два-три парня даже покрупнее Женьки будут. Глаза ясные и дерзкие. Взгляд никто не прячет. И все смотрят на него. Он усмехается и смело хватает гриф. Тянет, как ведро с водой, до носа и пытается пихнуть выше. Но гриф перекосило и повело, движение остановилось, и штанга колом врезается в бетонный пол. Хорошо, что не на ногу. Или по голове. Женька еще не понял, что случилось, снова хватается за гриф, но выше груди подтянуть его уже не может. Удивление, досада, боль в плече.
— Это не все! Я докажу! Все равно подниму больше тебя, обещаю. Спорим! И тогда…
Пацаны зашевелись, загудели. Побоище откладывается. А тут и звонок.
Уже вечером стало ясно, что Женька не шутит. Он пришел вместе со мной в драмсарай, записался в секцию и тут же приступил к тренировке. А чего тянуть? Спортзал для него место привычное. Непривычен наш тренер. Он никогда не подает команд от стены или из центра. Все делает вместе с нами. Разминку тоже. Метода у него такая. Это эффективнее объяснений. Когда он делает рывок через весь зал с двойным кувырком через три мата, культуристы жмутся по стенам. В этот момент он разом похож на атакующего носорога и боевого слона. Женька все время держится в шаге от меня. Бегает и прыгает лучше. Через козла перелетает с такой легкостью, что кажется, он может унести его в когтях, как беркут. Переходим к приседаниям с весом. Штангу надо снять с крючьев стойки на грудь, сделать шаг вперед, сесть в полный сет и встать. В каждом подходе вес прибавляется. Я могу встать с весом 90 кг, а мечта — сто. Женька завис на восьмидесяти. Встать не может. Пока двое ребят держат штангу, отползает из-под нее на заднице. Злой и красный. Но здесь кулаком ничего не докажешь. Теперь жим. На грифе — полсотни. Женька, расталкивая других бросается к штанге сразу за мной. И тут наш тренер (тертый дядька!) просекает ситуацию. Молча берет нас за шкирки и уводит в угол на скамейку. Говорит он мало, но каждое слово — как двадцатикилограммовый блин.
— На спор тянете? Кто больше поднимет?
— Ну, мы эта… чтобы…ну…
— Ясно. Пустое это. У вас разные весовые категории. Тебе (это Женьке) чтобы с ним сравняться, надо вытянуть не семьдесят, а на десяток больше. А ты (это мне) почему не объяснил? Выпендриваешься? Марш к снарядам! И делать подход, а не подскок!
Это уже нашим потным затылкам.
Женька смущен. Открытие для него не из самых приятных. Проспект весовую категорию не учитывает. Все решает кулак и злая воля. В драке обычный человек на подсознательном уровне сдерживается, боясь нанести увечье или совершить нечто непоправимое. Злая воля — это особый талант. В драке Женька не боится порвать свою рубашку или сломать чей-то нос. Потому и авторитет. А сейчас он смущен. И я удивлен этим до такой степени, что начинаю подсказывать ему, как правильно выполнять жим. Это ведь только кажется, что штангу выносят над головой руки. На самом деле это неуловимый глазом, но мощный импульс мышц спины. Руки работают только на последних дюймах. Для Женьки это открытие. У него получилось! Ему еще многое предстоит узнать. Узнать и понять, что главное в штанге — не победа над железом, или победа над соперником. Главное — победа над собой. Вот залог всех остальных побед. Это может показаться странным, но штанга — философский спорт. Чем-то он сродни искусству китайской каллиграфии — шуфа. Китайцы считают, что это занятие для воина и поэта…
Прошло три месяца. За это время мы с Женькой стали почти друзьями. Почти. Скорее, это было осторожное взаимное уважение. Весной мы приняли участие в городском первенстве по тяжелой атлетике. Я занял все призовые места в своей весовой категории. Потому что был в этом весе единственным участником. Чемпион! А Женьке за победу в легком весе пришлось попотеть, чтобы обойти шестерых претендентов. Но он победил. И в сумме троеборья набрал больше меня. Доказал все-таки! Но давать мне в пятак передумал.
Жизнь извилиста и непредсказуема. Тем и интересна. К чему это я? А к тому, что дураки мы были с Женькой. Особенно я. Иногда я его боялся, иногда ненавидел, случалось, что и жалел. Я не понимал его. А он — меня. И тоже иногда жалел. А иногда и боялся. Чуть-чуть…
Через три года, уже первокурсником иняза, темным августовским вечером я провожал друга на автобус. Около пединститутской общаги на нас налетела куча абитуриентов с обрезками арматуры и кольями. Они ловили какого-то местного хулигана, а попались мы. Друг успел убежать, а мне здорово досталось. Да еще и в ментовку сдали. Утром ошибка обнаружилась и меня, помятого и ободранного, отпустили домой. Много-много лет спустя я случайно узнал, что на другой день в эту общагу явился Женька Трубачев. И поставил там всех на уши. Некоторые из самых крутых налетчиков, даже не сдав последнего экзамена, разъехались по домам. Зализывать травмы. А Женька не сказал мне ни слова. Даже проведать не зашел. Гроза ночного Проспекта, хвастун, соперник и… друг. Человек чести. Чемпион.
САМАРКАНД
В душе я дворник. И еще немножко официант, массажист и мастер по ремонту мелкой бытовой техники. И никто меня этому не учил! (Юлий Соломонович — таки да, мастер крылатой фразы!) Всем этим я занимаюсь нечасто, но с большим удовольствием. Из меня бы вышел неплохой дворецкий. Обслуга, одним словом. И нисколько от этого не комплексую. Во-первых, приятно делать людям приятное. А во-вторых, это в некотором роде сублимация: дома у меня перманентный бардак, так пусть хоть на улице будет порядок… В одну из чудесных звездных ночей в деревне, на отдыхе у родителей жены, я нацарапал на клочке бумаги:
С утра гоняюсь за курицей.
Вечером двор подметаю.
Никто и не знает,
Как славно
День пролетел.
И это не имитация стиля танка, это вроде компьютерного линка: щелкнешь по нему, и улетишь на двадцать лет назад. В счастье…
Пару раз, правда, я чувствовал уколы помятого самолюбия. В конце восьмидесятых снимали мы на телевизионной передвижке важное заседание областного партийного актива. Охрана была серьезной. Люди из Комитета отрабатывали свой хлеб с усердием и сполна. Всей бригаде ПТВС выдали нагрудные пропуска. Этакие картонки с дыркой и размером с четверть машинописного листа. У нас, телевизионщиков, эти картонки имели яркую красную полосу по диагонали и надпись: «работник телевидения». А чуть ниже — категория: «для обслуживающего персонала». Красные полосы были еще у официанток и уборщиц. С другой стороны, какие еще пропуска нам давать? Но меня это отчего-то зацепило: «четвертая власть», блин! А пропуск этот я сохранил — когда-нибудь местному музею подарю.
И еще один эпизод, когда дворецкий во мне вдруг вспомнил, что он потомок донских атаманов и стал хвататься за левый бок. Но не там, где сердце, а левее и ниже, где должен торчать эфес шашки…
Эпизод этот — армейский. А в армию меня призвали сразу после института. То есть, котомка опыта у меня была на четыре года толще, чем у большинства призывников. К тому времени я успел жениться, свободно владел английским, писал песни для «Интеграла» и сам же их в этом славном коллективе пел… И вот перрон, грязный снег под ногами, пиликанье гармошки, прощальные поцелуи и обещания писать. Все, как положено. Наш развеселый и полупьяный состав шел в Душанбе — совершенно райский уголок, если верить рассказам «покупателей» из тамошних радиотехнических войск. Но во время стоянки в Самарканде лихие вербовщики из местного полка ПВО умыкнули с поезда сотню казахстанцев для пополнения своих рядов. Законным «покупателям» — ящик водки. Зато себе отобрали самых сильных и толковых, да чтоб с образованием, хотя бы средним. Середина ноября, дома — снега и метели, а здесь — субтропики, теплынь и золотая осень. В часть попадаем уже затемно. Пестрой гражданской толпой шарахаемся то в канцелярию, то на склад, то к каптенармусу. Над всем этим пыльным бардаком в черном небе висят неправдоподобно яркие звезды, в непривычно теплом ночном воздухе носятся незнакомые ароматы древнего восточного города, а в темном лабиринте дувалов за забором части истошно орут ишаки. Детали, но почему-то именно они ставят точку: все, кончилась гражданка…
В суматохе и толкотне получаем бэушное обмундирование без учета размера и роста (все равно потом менять). Уже не толпой, а вполне воинским строем занимаем пустую казарму. Страшное, по армейским байкам, место — «карантин», а официально — просто «школа молодого бойца». Два младших сержанта, дежурные по роте, споро распихивают нас, «молодых», по трехъярусным кроватям и по-военному кратко излагают армейские правила отбоя и подъема. Потом, часов до двух ночи, натаскивают нас эти команды выполнять.Трудятся с душой и, можно сказать, с огоньком. Время выполнения команд засекается горящей спичкой (она сгорает примерно за двадцать секунд). За это время надо выпутаться из одеяла, одеться, намотать портянки, обуться, заправить постель и занять свое место в строю. При этом не нанести увечий себе и соратникам. Если хоть один не укладывается в спичечное время, процедура повторяется. А из двухсот новобранцев один тормоз всегда найдется. Вот и забава на всю ночь. Скучно ведь сержантам-то…
Наконец отстали, убрались к себе в дежурку, погасили свет. И уже через десять минут казарма начинает дружно храпеть, стонать во сне и скрипеть зубами и пружинами трехэтажных монстров. Примерно через час мне прямо в ухо проревели «Па-адъем!!!» Пикирую со второго этажа мордой в пол, но (котяра!) приземляюсь на карачки, кое-как наматываю портянку (вторую сую в карман) и выскакиваю в строй. А строя нет. Один стою. Сержант приказывает явиться в дежурку: старший наряда вызывает. Топаю туда, сапог без портянки хлябает и колется гвоздями, а спать хочу — зверски. В дежурке сидит парнишка года на три меня моложе, но — «старослужащий». Сытенький такой, с двумя лычками. Младший сержант, не кот чихнул! Собран, трезв, сдержан, корректен и официален. Но с некоей ноткой теплого участия. Роется в кипе наших сопроводительных документов. Делает вид, что нашел искомое (хотя явно заранее отложил).
— Откуда призывался?
— Усть-Каменогорск.
— Образование?
— Высшее.
— Специальность?
— Английская филология.
— Что, и говорить можешь?
— Могу.
— Ух ты! Тут написано, на гитаре играешь.
— Да.
— На какой?
— Соло.
— Где играл?
— Ансамбль «Интеграл».
— Оркестр, что ли?
— Рок-группа.
— Ух ты! Женат?
— Да.
— Дети есть?
— Пока нет.
— Ну ладно. Я тебя чего вызвал: тут в дежурке пол помыть надо. Так что давай, салабон, тряпку в зубы и чтоб все блестело, как у кота яйца!
— А где взять…
— Найдешь! И запомни, салабон, в армии вопросов не задают, а выполняют! Помоешь два раза. Про ведро с водой спросишь — зубной щеткой до утра драить будешь! Бегом, бля!!!
Ну, пол помыть — ладно. Это со всех сторон занятие полезное. Однако, в какой выразительный кукиш сворачиваются наши амбиции при столкновении с жизненными реалиями! Атаманская шашка ужасно мешала бы дворецкому ползать раком по дежурке и мыть только что помытое. Зато для товарищей сержантов удовольствие стало бы не просто утонченным, а прямо-таки изысканным…
В полку я прослужил всего месяц, до присяги. Но в дерьме поплавать успел изрядно. Видимо, чтобы уравновесить четыре года отсрочки. Общее настроение — мрак и безысходность. Как-то под видом написания письма, на внутренней стороне конверта сделал для себя рисуночек:
Не услышишь здесь птиц, только стаи ворон
С утра до ночи каркают хрипло.
Не увидишь здесь лиц, словно маска вражды
Липкой грязью на лица налипла.
Перекошена пасть, злобой глазки налив,
Сипло гавкает «дед» на «скворца»:
«Лечь! Встать! Лечь! Встать!»,
Без конца, без конца, без конца…
Снова мучает сплин, а к свободе лишь шаг:
За спиной ведь висит СК.
Мне на все наплевать. Отупела душа.
А кругом такая тоска…
Зато здесь (не иначе, как по закону равновесия!) я познакомился с Семеном, Саней Семеновым, который как-то зашел к нам в полк повидать земляков-москвичей. Сын известного репрессированного востоковеда, просто кладезь удивительных знаний и умений. Имел гусарскую стать и гусарские же усы, ну вылитый поручик Ржевский! И при этом — талантливый художник. Такой же рядовой, как и я, но подчинялся только начальнику оперативного отдела штаба дивизии подполковнику Бортовскому. А это был один из немногих настоящих офицеров, которые и делали армию армией, а не филиалом зоны. Сам Семен призвался в армию на год раньше меня и чуть не умер в поезде по дороге из Москвы в Самарканд от жесточайшей ангины. После госпиталя подполковник забрал его к себе в отдел. И не прогадал: лучше Семена никто оперативных карт не делал. А в полку или на «точке» он бы точно загнулся: сердце после болезни стало ни к черту. Семен-то и перетащил меня в роту обеспечения при штабе дивизии. Там я получил постоянный пропуск в город и стал носить секретную почту.
Специалист фельдъегерной связи! Это не за планшетом ядерной обстановки маячить и цифирки писать задом наперед! Помимо караульной и хозяйственной службы, я играл в музыкальном ансамбле Дома офицеров на танцах и изредка служил переводчиком при военных делегациях (в основном из братского Ирака). Молодые иракские офицеры английским ни хрена не владели (а нашему штабу откуда бы это знать?), поэтому, водя их по городу, я больше смахивал на сурдопереводчика: семафорил руками и корчил рожи. При первом обращении к ним на английском они слегка шугались и цепенели. Сказывалось, видать, ненавистное колониальное прошлое. Потом оттаивали, сообразив, что никакой я не сагиб.
Благодаря своему пропуску, я имел право выходить в город в полевой форме, а не в парадной. В самаркандской жарище это важно: полевая форма х/б, особенно старого образца, и приличней и практичней, да и клоуном не выглядишь в лавсановой-то тужурке и сиротских ботинках…
Для человека с севера Самарканд — это ожившая сказка древнего арабского Востока. Бесконечные глиняные глухие дувалы на окраинах, между ними изредка мелькнет черная фигура в парандже или старик верхом на ишаке, в чалме и с чустом на поясе (нож для фруктов, но выглядит устрашающе). На каждом шагу маленькие базарчики или чайханы в тени деревьев на открытом воздухе, где целыми днями в загородках вроде детских манежей сидят старики в ватных халатах и неторопливо пьют зеленый чай из маленьких пиал. Вдоль пыльных улиц бесконечные арыки, кое-где покрытые чугунными решетками с литой рельефной цифрой 2500 в центре. Иной раз выпутаешься из какой-нибудь кривой улочки, задерешь голову и упрешься глазами в сияющий немыслимо чистой голубизной купол мавзолея Шахи Зинда. Безупречной формы облако голубой прохлады на фоне блеклого, выгоревшего на жаре неба. Глядя на это чудо, начинаешь понимать истинный смысл цифры 2500… Здесь похоронен Кусам ибн Аббас, двоюродный брат Пророка. А Гур Эмир! Это ведь по его подобию строился Тадж Махал в Агре. Здесь фамильная усыпальница тимуридов. Можно, кстати, пройти в гробницу и даже фотографировать там, что и делают толпы хамоватых западных туристов… А если выбраться на площадь Регистан, то там и вовсе можно прошататься с разинутым ртом целый день, не осмотрев и тысячной доли чудес…
Командир хозроты — капитан Аракелян. В узких солдатских кругах имеет позывной — Хака. Это сильно сокращенное от «Самый Хитрый Из Армян Капитан Аракелян». У него забавная особенность: обожает сидеть у окна каптерки и наблюдать за передвижениями воинов по территории части. Полезное, кстати, занятие для командира: дает возможность всегда быть в курсе всего. Поэтому в роте дисциплина и порядок (относительно общеармейского бардака). И если Хака объявляет наряд, даже без видимых причин, никто не спорит. Все знают: причина точно есть. Самое страшное наказание, особенно для воинов с Кавказа — наряд на мытье полов или уборку мусора. Позор! Не мужское это дело! И вообще. Лучше уж записку об арестовании в зубы и на губу. А гарнизонная губа — как раз за забором. Хотя и на губе тоже — ходишь, как чмо, без ремня и небритый и, если не «полоса препятствий», то обязательно в город погонят мусор грести. Но хоть не на глазах сослуживцев. В Самарканде часто можно было видеть группки из пяти-семи зачуханных губарей под охраной автоматчика в малиновых погонах ВВ. Ремни, правда, выдавали, но брезентовые и с алюминиевыми бляхами.
Конец октября, поздняя осень. В России промозглая стынь и слякоть, а в Самарканде — «очей очарованье». Огромный чинар перед низким двухэтажным зданием штаба оделся в золото и этим же золотом засыпал всю округу. Ночью в темно-фиолетовой бездне над ним висит огромная изжелта-красная луна. По периметру ходит караульный. Не хватает только стука колотушки и гнусавого возгласа «В Багдаде все спа-а-ко-ойно!…» В одну из таких ночей мне приснился кошмар, настолько яркий и реальный, что я даже не явился на утреннее построение. Так и сидел на кровати в одном сапоге, с портянкой в руках и пялился в пустоту. Пришел Семен, сел рядом.
— Ты чо такой? Случилось что?
— Кошмар приснился. И все помню. Может, дома что? Неймется прямо. Наваждение какое-то.
— А ты сон свой — запиши. Тогда отпустит.
— Как это запиши? Я тебе что, Нострадамус?
— Запиши в режиме потока сознания. Можно белым стихом или пятистопным ямбом, как Васисуалий Лоханкин. Только сразу, прямо сейчас. И непременно печатными буквами.
— Почему печатными?
— Дисциплинирует. Суесловие гасит. Только суть останется.
Прибежал дневальный: капитан явиться требует. Не иначе, «на дыню». И «дыня» эта будет, как пить дать, наманганская, — огромная, длинная и шершавая. В строю не был? Здоров? Заслужил, стало быть.
Хака суров и немногословен.
— Вы подумали, какой пример подаете молодым бойцам? Объявляю сутки наряда вне очереди на уборку территории. Главная аллея от КПП до забора. Кру-гом!
Рубик, или Шалва, или Фируз попросились бы на губу, а я хватаю метлу и трюхаю к штабу. К восьми на службу потянутся офицеры и надо, чтобы аллея от КПП до входа была чистой. Два дежурных бойца на КПП с антикварными штык-ножами на поясах от души веселятся, глядя на мою метлу. А я думаю про кошмар печатными буквами. Писать надо сейчас. А как? Широким зигзагом, как очумелый таракан, быстро сгребаю золотой пружинистый ковер к бордюрам. Фанерным щитом с надписью «Крепи по…ю
и бо…ю …товку!» бегом сдвигаю листья к забору у дальнего крыла штаба. Сдвигаю с умыслом. Должна получиться большая куча. За ней капитан, который сейчас засел у окна в каптерке, увидеть меня не сможет. Тут и пенек подходящий есть, на который можно положить фанерку, а на нее сложенный вчетверо листок. Бумагу заботливый Семен подарил. И острый карандашик. Фирменный, семеновский. Так только он заточить может. Однако спешить надо: сон уже таять начал.
С чего начать… Ну вот хотя с того бы,
что вечер был обычным,
Однако ночь прошла бессонно и лишь под утро
В тот сон кошмарный смог я провалиться.
Возможно, оттого он в памяти так ярок и рельефен,
Что трудно различить, где логику порочную событий
Переплетает трезвой яви нить.
…Забылся… сразу плеск реки, что скачет
в валунах и скалах,
И я бегу, карабкаясь на них, вдогонку крик,
глухой и запоздалый.
Одежда — в клочья, на ладонях кровь, но я бегу
по берегу реки все выше в горы.
Не ведаю я даже, что со мной, настолько дик тот ужас,
что обручем стальным сдавил Виски
и рвущийся из глотки крик, и я лишь зверем раненым
Спешу убраться в нору.
Мелькают камни. Брызги на лице. Не брызги —
Это льются слезы, но мне не легче: зверь во мне
Еще не влез в спасительную нору, чтоб отдышаться
Или тихо умереть, когда вся кровь его
впитается землею.
Все круче скалы, все тесней они сжимают ручеек,
пробивший в тверди их себе дорогу.
Уже я лезу прямо по воде, по мелким камешкам,
что режут остриями
И без того израненные руки. Но, наконец,
все тело погружается в песок,
Нагретый солнцем, теплый и отрадный.
Вот та нора, где мог бы я прийти в себя. И прихожу…
Но сколько боли может принести
вновь обретенное сознанье!
Подобно яркому лучу, глаза прозревшего слепца
пронзающего болью,
Чтоб ослепить его, теперь уже навеки,
Мой мозг пронзает мысль, как вспышкой молнии
ту осветив картину,
Что погнала меня сюда, заставив позабыть себя
и уподобив зверю,
Что, раненый смертельно, ищет нору…
Как грохот грома вновь я слышу
чей-то крик истошный:
«Жена… с подругой… отравились… там лежат…
Записка на стене… они с ней сговорились…»
Бегу туда, а за спиною ужас: вдруг это правда?
Вдруг потерял?
Кем для меня она была? Была!?..
Вбегаю. Чей-то двор, но ничего не вижу.
Лишь нежного лица знакомые черты…
Цветные лоскутки у подбородка…
Ах, это ее пончо!
Но уже накрыть успели чем-то грубым…
Лицо спокойно, нет в нем и следа страданий,
страха, выраженья боли…
Подруга рядом, так же молода, но нет в лице
следов работы мысли,
Груба так плотски, так довольна жизнью…
и ненависть подхлестывает боль:
Это ее бездумною рукой
подписан приговор зловещий…
…Уже нет сил, земля уходит из под ног,
уже лицо залили слезы горя,
Но проблески последние сознанья
мне шепчут страшные слова,
Что черным вороньём сидят на стенах, на языке,
что мне дано понять судьбою.
Они мелькают прямо, справа, слева:
«I WILL» сначала, а потом «COME BACK»,
а между ними «NEVER! NEVER! NEVER!»
— Рядовой!
— Здравия желаю, товарищ майор!
— Ты что здесь, письмо пишешь?
— Никак нет, товарищ майор! План уборки на вечер составляю.
— А почему печатными буквами?
— Так это для рядового Сафарова, он иначе не разберет.
— А-а, ну, работай!
Я падаю, сейчас сойду с ума… сорвался в бездну…
Сразу плеск реки, что скачет в валунах и скалах
И я бегу, карабкаясь на них, вдогонку крик,
глухой и запоздалый…
… И вот песок и заросли кругом.
Мир фантастический. Тепло и тихо…
Вдруг образом немыслимым и странным,
доступным лишь безумному прозренью
И нервам, обожженным страшной болью
я вижу, чувствую, что происходит
В том месте, столь трагически отмеченном судьбою,
откуда я бежал, подобно зверю…
Встают подруги, радостно щебечут:
удался розыгрыш, уж обсуждают встречу
со всеми, кто уверился в их смерти…
Всем сердцем верю я внезапному виденью,
мне не приходит в ум и усомниться
В правдивости картины этой странной.
Я чувствую, как тяжкая завеса
с души моей измученной спадает,
Но, обессиленная горем, душа, как снег
на солнце тает, тает, тает…
Боль горестной утраты уже сменилась новой болью.
И тяжким бременем на плечи вопрос ложится:
«Для чего?
Где смысл жестокого эксперимента?»
Я уничтожен и раздавлен, но все равно
готов простить,
Лишь бы она была жива и невредима.
Душа пуста. Нет мыслей и желаний. Бреду я по песку
к гранитным скалам,
Что высятся неподалеку. На них взбираюсь,
взгляд бросаю вниз…
Кровь в жилах вдруг похолодела: стою я на краю
огромного колодца
И из него берет начало речушка,
по которой я сюда добрался.
Колодец полон и вода спокойна. Лишь иногда,
откуда-то из бездны
Взлетает стайка быстрых пузырьков.
Обманчиво спокойствие Колодца.
Меня неудержимо тянет в бездну, как будто
пустота в душе моей желает слиться
С бездонным ужасом той пропасти с водою,
что затаилась в метре от меня,
Зловещей тишиной предупреждая,
что каждую секунду мы готовы, взорвавшись,
Ринуться в объятия друг друга…
И гибели моей одно мгновение здесь будет
длиться вечность…
… Вот так, в оцепенении над бездной я и проснулся.
В поту холодном и с тяжелой головой.
И темнота вокруг, наполненная страхом,
Заставила содрогнуться в ознобе: зачем мне этот сон
и что он значит?
Безумная игра воображенья
или реальных бурь ночное отраженье?
Все. Точка. Неслышно и с неожиданной стороны возник капитан. Как всегда. Метлу приставляю к ноге на манер алебарды, принимаю стойку «смирно». Выпячиваю вперед подбородок и грудь с «орденами»: «Специалист 3-го класса», «Отличник ВВС» и «Золотой ВСК». Все по уставу.
— Работу сделал?
— Так точно, товарищ капитан!
Взгляд спокойный и изучающий. Как у психоаналитика. Да он и есть психоаналитик! Я, впрочем, тоже. По опущенным уголкам губ и стиснутым зубам вижу: коллега недоволен. Холостой выстрел. Не получилось полноценного наказания. Рожа у меня умиротворенная и благостная: рядом целый стог листьев, сон в кармане, а наваждение сгинуло. Конечно, капитану досадно. Ведь он не знает, что в душе я дворник.
ЗА КАДРОМ
Я — звукорежиссер в составе бригады ПТВС — передвижной телевизионной записывающей студии, — и мы едем на праздник. 150 лет великому поэту и философу. Юбилей — событие национального масштаба и праздник будет грандиозным. И ответственность — соответственно. Благословен тот народ, который так чтит своих поэтов!.. А Штукман-таки козел! Делаешь звук на гала-концерте? Так делай! Но никогда не говори, что ты профессионал до того, как работа сделана. Сглазишь! Жара, кругом бардак, на местах дислокации «профессионалов» пустые бутылки от пива «BUDWEISER», а линейного выхода с основного пульта нет. Ну, нет! Баржу отогнали и порвали шлейфы, девочка утонула, прямо под пирсом, где резвились детишки, наш оператор на тракте тоже чуть в воду не полетел, вместе с неподъемной камерой, а разводка будет моя, и ответственность будет тоже моя, и голова кружится и крыша едет. Вылезаю из-под маскировочной сети, где свои линии укладывал, а меня, оказывается, бросили. И уехали, а до базы пилить… Ну и пойду! И пошел. Мост, вода, жара, а в голове все звенит эта мелодия, ее еще никто не знает, то есть знают, конечно, но не в этом городе, да и в моем не знают, эта песня из невообразимой дали, но и там есть солнце и красота и девушки и любовь. А вот и ленины, друганы, целый хоровод. Вчера мы здесь были, с каждым здоровались, родные вы мои, чтоб вам всем треснуть, разнес бы вас «до основания». Кто-то мудрый решил собрать их всех здесь, больших и маленьких, гранитных и бронзовых. Видно, по всему городу собирали, и по окрестным деревням тоже. И правильно: чем с позором сносить, лучше просто спрятать. Чтоб глаза не мозолили. Камень и бронза — на черный день, а идейным большевикам — капище, местное, как филиал московского мавзолея.
У нас-то в городе все вожди еще на своих местах. Голубям на радость.
Жарко здесь. А в голове (я сумасшедший?) звучит эта мелодия уже крещендо, просто молотит — «ХАРГИЗ» и «СОЛНЦЕ» и «ЛЮБОВЬ» и… а ведь там война сейчас. Двадцать лет назад, еще в Самарканде, я пообещал своим армейским друзьям, что непременно спою и запишу в студии эту песню. Таджикскую народную.
Мечеть. Тишина и прохлада. Мулла молод и опрятен. Негромкий приятный голос. Акцент. Удивительно успокаивающий. А за порогом жара и грязь и тяжелая работа.
Доползаю до общаги. Народу много, гостиниц не хватает, поэтому нас поселили здесь, в общаге мединститута.
На каждом этаже длинноногие красавицы за административными столами. Но — всё же дети. Красавицам улыбаюсь, они на всякий случай делают строгие лица. На третьем сидят с девочками (кривые, как турецкие сабли) алмаатинцы. На втором — строгая тетка, но, кажется, спит.
Заезжали мы сюда вчера в обед, усталые с дороги, как собаки. Бардак при поселении, и именно мою сумку забыли при выгрузке, да и черт бы с ней, с сумкой, но в ней аппаратуры на штуку баксов, а главное, для работы ведь взята! После скандальных переговоров с водителем приезжаю с сумкой, а все уже поделились, кто с кем. Меня — отдельно, хотя вроде свой. Сожитель со странностями (лишний повод для шуток), ест в шкафу, пальто и кепку в номере не снимает, спит так же, только без ботинок, странноватый, одним словом… Час сидит, не меняя позы. И газету держит вверх ногами… Валюсь без сил. Завтра. Все завтра.
Ну вот, наконец, и тот самый час и миг, когда мы выступаем. То, ради чего мы приехали, ради чего вся эта суматоха и бардак. Начинаем. Команда на запись, как всегда — неожиданно. Машина запущена, теперь все в сторону, предельная собранность и точность. Теперь мы — команда. У меня новый режиссер. Раньше с ней не работал. За стеклом своей кабины я вижу ее затылок, кудряшки легкомысленные, но пусть между отсеками была бы стальная плита, а не стекло, все равно, я должен ее чувствовать, читать не мысли даже, а их предзвучие. Мне плохо видно программный, но есть четыре картинки камерных и одна на преднаборе и я, как компьютер, мгновенно оцениваю их все и всегда (почти всегда) за долю секунды ДО угадываю, какую из них она даст в программу, и именно этот сектор выдаю в канал. Для зрителя это естественно — на сцене поют, в толпе шумят. А если она улетит к толпе, а я останусь на сцене? Я мог бы у себя включить связь и слышать ее команды операторам, но это только мешает: интуиция работает быстрее. Я буду держать ее так все время, она, может быть, и не знает об этом, но сейчас я знаю о ее желаниях больше, чем она сама, потому что предчувствую их. Бывают за стеклом и другие затылки. Равнодушные. Их я не слышу, потому что они немые, каменные. Тогда открываю все каналы и курю, если нет желания порезвиться и поиграть вслепую — вариант «русской рулетки».
Художественная самодеятельность. Кинули нам кость. Но они работают живьем, без «фанеры», для нас, если мы «профи» — это высший пилотаж: «фанеру» с одного канала и дебил записать сможет. Ну и подавитесь. Бог, он все видит, как раз на этих «фанерах» вы и залетите: один канал он и есть один, и если на том конце дурак… А вот и Президент. Здравствуйте, девочки! А мы уж тут веселимся вовсю! Самодеятельность поет, толпа пьянеет. Нет звука! Нет звука!!! Тебе это кажется, успокойся, все есть. Вот черт, неужели не чувствует, что я держу ее? Что если откинется назад, то упрется в мои руки на пульте? Ну ладно. Ей и не надо. Пусть просто знает, что я есть. Побегу успокою, покручу ручку, сделаю погромче. А вот и мои проблемы. Вылетает канал, за ним второй. Мечусь как заяц в клетке — сам побежать туда не могу, а послать некого. Но два основных работают, резервные — тоже. Значит, правильно все спланировал и расставил. Знал? Чуял? Открываю дверь, ору «мэтрам», что работаю на резерве, начинает барахлить линейный. Делают вид, что не слышат, один Шынгыз делает попытку помочь (единственный из них приличный человек, хоть и поддал уже), но сам уже вижу, что через эту толпу не пробиться… Плюнул, сел на место — долетим и на этих. А самодеятельность поет, толпа пьянеет… По коридорам шарятся какие-то люди, пытаются давать советы, комментируют. Слышу: «Вы мне мешаете…» И правильно. В шею их! В мою кабину набились четверо, тыкаются в пульт, сбивают, я теряю ее. Наконец, почувствовали стенку, уходят на воздух. Фф-у! Снова беру след. Нам еще, как медным котелкам, до смены далеко… Начальство мелькает где-то сбоку. Кривое. Но нам до фени — веселитесь. Даже жалко их немного: делать им нечего, только и остается, что пить. В глазах мольба невысказанная — не подведите, ребята! Не подведем, гуляйте… Мне уже жарко, хотя кондиционер молотит на всю катушку. Это потом станет холодно, когда для нас все кончится. На барже грохот — уронили микрофон, «SHURE», полторы тысячи баксов. Штукмана, наверное, кондратий хватил. Так тебе и надо, халявщик! А микрофон все же жалко. Хорошо, что мы не железные…
Самодеятельность выдыхается, становится все убоже, сейчас пойдет третье отделение, катерок подвозит к барже российских и зарубежных звезд. А тут как раз и смена. Я уже сказал ей, что встану из-за пульта вместе с ней, хотя «мэтры» и не против, чтобы я поработал и дальше. Но я не хочу в этой компании. Так уж они любуются собой, и этот энтузиазм неофитов — просто чужой я среди них. Все. Отползаем. Самочувствие мерзкое. Ощущение ненужности. Деваться некуда. Все везде занято, даже сесть негде, как в собственном доме, битком набитом гостями, чужими, незнакомыми людьми. Ужасно неуютно. Будто на всем скаку вылетел из седла, а эскадрон поскакал дальше. На сцену выходит Боря, для всех он, конечно, Бари, но для меня как был, так и останется Борей. Сколько же лет мы не виделись? Боже мой, лет пять уже, а подойти к нему нельзя, ну никак. Они на барже, а наши автобусы на берегу, толпа, оцепление… «Что затосковал?» — спрашивает главный «мэтр».
— С этим человеком, — говорю, — я работал на одной сцене пять лет.
Он пренебрежительно надувается и говорит, ну и что, он тоже целых полгода работал в оркестре фон Караяна. Играл на дудке. Ну что ему сказать? Остается только руками развести. Бормочу, что Герберт-таки не был же твоим близким другом, он, может, тебя и по имени-то не знал. Противно до тошноты. Уходим в гущу народного гуляния. Там мы совсем теряемся. Нет круче одиночества, чем в толпе. Ощущение, что мы окружены призраками, и сами — призраки бестелесные. Эта слабость пройдет, конечно, потом я очухаюсь, даже буду как всегда помогать сворачивать эти тяжеленные камеры и кабеля, искать затоптанные микрофоны, таскать все это в автобус, но сейчас… Как легко, оказывается, нас, незаменимых, заменить! Если, конечно, есть еще двое таких же.
На мониторах мелькают знаменитости, веселье катится к концу. Еще рывок, сборы на месте всего этого побоища, еле живые едем к себе в общагу.
Все. Фильм снят и закончен. И римейка не будет.
И почему-то самым светлым останется в памяти прохлада мечети и нежная таджикская мелодия в голове.
Вот открою наугад Библию, нет, лучше Коран, хоть я и православный:
103
ПРЕДВЕЧЕРНЕЕ ВРЕМЯ
Во имя Аллаха, милостивого, милосердного!
1(1). Клянусь предвечерним временем,
2(2). поистине, человек ведь в убытке,
3(3). кроме тех, которые уверовали, и творили добрые дела, и заповедали между собой истину, и заповедали между собой терпение!
RAGH 