Александр Крахин

 

Вечеринка

Простого деревенского парня, первокурсника политеха пригласили на студенческую вечеринку.

Ему говорили, что будет интересно, что будет смешно, что придут интересные люди. Он долго настраивался и готовился. Попросил взаймы иностранные штаны и рубашку у соседей по комнате, на последние десять рублей купил коньяк и шоколадку. В назначенный день и час он стоял перед внушительной, обитой дерматином дверью своей сокурсницы, сжимая в потной руке скользкую бутылку.

Открыла очаровательная, в тугой маечке и джинсах, в тонком золоте на тонких пальчиках девочка. Сестра. От нее пахло чем-то притягательным и сладким. Он вошел, смущаясь и глупо протягивая ей бутылку с коньяком, как входной билет. Девочка втолкнула его в тяжко прокуренную комнату, где было много людей, бутылок и стаканов. Гремела непонятная музыка, все пили, не ели и занимались ближайшими соседями и соседками.

Его тоже заставили пить. Сначала вино, что оставалось, затем коньяк, что он принес, потом самогон, что принесла подруга его однокашницы, потом…
Потом он выступал и смешил, развлекал и веселил. Он пил водку по-сибирски стаканами, ел горчицу ложками, был рубахой-парнем… Но его не покидало странное чувство, что он — не он, а артист, лицедействующий на сцене.
Очнулся он опять в коридоре. Те же, пахнущие «Клима» пальчики, нежно, но твердо вели его к выходу. Все так же один, и все так же неотесан.
«Лучше бы я купил портвейну, а не коньяку», — думает он. «Все б было, на что поесть  сегодня…»

И вдруг, вспомнив об обещанном, пьяно и страшно кричит на весь гулкий подъезд: «А ГДЕ ЖЕ ЛЮДИ…?!»

1981

Праздник

Замечательный, ясный и чисто умытый майский день набирает силу. Кругом красные флаги и нарядные люди. Демонстрация уже закончилась, из громкоговорителей широко разносится над всем городом праздничная музыка. Полдень. Яркими группами, в алых бантах возвращаются с городской площади участники демонстрации. Открылись магазины, в них очень оживленно. Подле высокого крыльца большого старого гастронома сладко спит в пыли пьяный. Он сер и небрит, и спит тут, возможно, еще с ночи.

К крыльцу приближается средних лет пара. ОНА выглядит как продавщица овощного магазина, снявшая свой грязно-белый халат. Толстые пальцы закованы в дутое золото, темно-синий кримплен костюма оттеняет потаенно-теплое сияние янтарных бус на оранжевой блузке. ОН мал ростом, нескладен и жилист. Лицо и движения простого работяги. Его новый серо-зеленый костюм, нейлоновая рубашка и узенький галстук на резинке, похоже, сделаны из жести. Просто удивительно, что он не гремит при ходьбе, как оцинкованное ведро. Их лица сосредоточенно-раздражены после недавней размолвки, и держатся они привычно порознь. Оба напряженно молчат. Однако, поднимаясь на крыльцо, он кивает в сторону пьяного и раздраженно говорит жене: «Видишь, люди давно уже празднуют, а я еще ни в одном глазу!»

5.05.1981

Из цикла «С натуры»

Несчастный случай

В новом большом гастрономе послеобеденное затишье. Еще не все продавцы на местах, людей мало. Только у винно-водочного отдела уже порядочная очередь. Очередь молчалива и сосредоточенна. Не слышно обычной для вечерних часов перебранки. У большинства мужчин трезвые и озабоченные лица.

К отделу неровным шагом подходит высокая худая старуха. Она одета во все грязно-серо-коричневое, в руке засаленная кирзовая кошелка. Из-под сбившегося платка на испитое лицо падают грязно-седые пряди волос. Глубоко посаженные глаза, прямой нос и сурово сжатые губы придают этому лицу что-то фанатично-подвижническое, присущее ликам староверческих икон. Старуха распространяет вокруг себя явственное зловоние. С хриплым утробным карканьем она расталкивает очередь и устремляется к кассе. Мужчины сторонятся, инстинктивно опасаясь прикасаться к ней. Старуха высыпает зажатую в кулаке мелочь на блюдечко и начинает невнятно, но громко браниться с продавщицей: ей не хватает на бутылку двадцать копеек. В конце концов, ворча под нос ругательства, она уходит ни с чем.

А через десять минут она лежит на трамвайной остановке через дорогу от гастронома. Обеими руками она судорожно прижимает к груди свою кошелку. Глаза ее закрыты, голова нелепо запрокинута назад и немного в сторону. Правая нога согнута в колене, безобразно задрав убогое платье. Левая — в сбившемся сиротском чулке — сломана в голени. Крови мало. Разорвав синюшную кожу, из места перелома далеко торчит пугающе белая кость. Старуха громко стонет, хватая воздух беззубым ртом. С ее ногой возится чисто одетый молодой парень, вероятно, студент-медик. Время от времени он поворачивает в сторону страдальческое лицо и говорит плотной толпе зевак: «Да вызовите же, наконец, скорую или милицию!» Из ближайших никто не двигается с места. Рядом хлопочет, пытаясь помочь, водитель трамвая, сбившего старуху. Говорит, что не может уехать, пока ее не забрали. Пассажиры ропщут. «Сама виновата, нечего так напиваться», — раздаются голоса в трамвае. На мотоцикле с коляской подъезжает молоденький милиционер.

Наконец трамвай трогается. Мимо старухи, зевак, милиционера и взмокшего на холодном ветру парня медленно проплывают, повернутые в одну сторону и прижатые к окнам, плоские потусторонние лица пассажиров.

8.10.1981

Домой

Старенький буксир «Сергей Лазо», переделанный в прогулочный теплоходик, бодро выходит из тихой бухты в море. Там его встречают шквальный ветер, тяжелая свинцовая волна и еще более тяжелое свинцовое небо. Громады сизых облаков будто пытаются вдавить маленький кораблик в неподатливую воду, холодный ветер пробирает до костей. Конец сезона. Немногочисленные пассажиры безуспешно пытаются укрыться от ветра и брызг. Не получается. Всем холодно. Все молчат. Все думают о билетах на теплоход «Метеор», о давке на пристани и долгом плавании к городским причалам. А там давка у экспресса, ругань из-за такси и запущенный, нежилой и немного чужой подзабытый дом.

И вдруг совсем маленькая девочка в теплом комбинезоне, сидящая на корме в надежном кольце отцовских рук, задирает мордашку вверх и звонко спрашивает: «Папа, а помнишь, как ты обгорел, и мама мазала тебе спину сметаной?»

И маленький, но жаркий и всепобеждающий лучик солнца озаряет озабоченные лица.

29.10.1981

Отцы и деды

Мой отец идет на работу. В окно вижу, как он пересекает двор. Коричневые носки, смешные старомодные туфли. Брюки коротковаты и мешочком — ремень затянут туго и слишком высоко. Пакистанская бежевая рубашка с рукавами до локтя. Младший научный сотрудник. Простодушный, провинциальный. Немного неловко за него. Но это мой отец. Мне 17 лет. Продвинутый и успешный студент. А отец совершенно не понимает современных проблем и моих продвинутых увлечений. Старый… Вот он свернул за угол. Исчез. Всё! Можно закурить и врубить музыку на всю катушку… Знал бы он, чем я занимаюсь! Но он не видит. Поэтому не будет наивно-серьезных нотаций…

Папа уходит на работу в свой НИИ. А мне 28 лет. Продвинутый аспирант и всеобщий любимец. Некоторые даже думают, что талантливый… Вот он пересекает двор. М-да, брюки все же коротковаты. И пиджачок кургузенький. Ведущий геомеханик, старший научный сотрудник. Мне его немножко жаль. Но ведь он мой отец. Свернул за угол. Исчез. Но ведь он есть? Просто я его не вижу. Знал бы он, чем мы сейчас займёмся! Не узнает. Не будет лишнего повода поучить жизни, наставить на путь…

Мне 48. Я продвинутый режиссёр, аж высшей категории! А папа собирается на работу. Он на пенсии, но без работы не может. Я вижу, как он идет по двору. Семенит по-стариковски на скользких местах. Китайская зимняя куртка из псевдокожи. Невзрачная цигейковая шапчонка. Каждый год собираюсь подарить ему норку, но каждый раз возникает что-то более важное… Оттепель. Наверняка у него невыносимо ломит суставы. Но виду не подаёт, бодрится. Я горжусь им. Вот он завернул за угол. Исчез. А на крыльце своего НИИ упал и умер. Сердечный приступ. Всё он про меня знал. И всё понимал. Молчал. Самолюбие моё щадил… Потому что любил и берёг.

Мне 60. Собираюсь на работу. Иду по двору. Может быть, мой сын видит меня в окно. О чём он думает? Я знаю, джинсы у меня слишком застираны, а дублёнка на левом плече неумело заштопана… И вечно лезу со своими нелепыми наставлениями… Возможно, временами ему неловко за меня. Но я ведь его отец… Вот он, угол. Сворачиваю. Исчезаю…

Но ведь я есть? Просто меня не видно.

22.02.2012